Текст книги "Земля надежды"
Автор книги: Филиппа Грегори
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]
– У вас можно, чтобы жены приходили и уходили, как им захочется?
Она слабо улыбнулась.
– Я уже говорила тебе, что мы – гордые люди. Жены – не рабы. Если они хотят уйти, они должны иметь право сделать это, разве ты не согласен?
– Да… но…
– У нас будут дети, – продолжала она. – Маленький мальчик и моя собственная малышка. Ты должен пообещать, что будешь любить их и заботиться о них как отец.
– А где мы будем жить? Ты сказала, что не хочешь жить в моем доме.
– Мы будем жить здесь, – сказала она так, как будто это было самое обычное дело на свете. – Среди моего народа. Ты станешь повхатаном.
– Я выучу ваш язык? И буду жить среди вас как равный?
– Язык ты уже учишь, – заметила она. – На днях ты смеялся над тем, что сказала Муссис, а она говорила не на английском.
– Я, конечно, кое-что понимаю, но…
– Тебе придется вступить в племя, как брату.
– А они примут меня?
– Мы примем тебя.
Джон замолчал, мысли вихрем неслись в его голове. Этот шаг был куда значительнее, нежели вся его виргинская авантюра. Этот шаг означал шаг в неизвестность, далеко за пределы просто плантации, во тьму неизведанных земель.
– Я не знаю, – сказал он.
– Тебе придется принимать решение, – терпеливо повторила она, как будто снова и снова повторяла ребенку объяснение и наконец опять вернулась к ключевому моменту. – Тебе придется решать, мой любимый.
И сразу же ее руки вернулись к работе, голова склонилась, и вуаль темных волос закрыла лицо, скрыв его выражение, легко касаясь обнаженного коричневого плеча.
– Тебе придется принимать решение без моего совета, – объяснила она земле. – Я не хочу мужчину только с половинкой сердца.
В полдень женщины остановились передохнуть. Поля, где они работали, были далеко от дома, слишком далеко, чтобы возвращаться в деревню только для того, чтобы поесть, помолиться и отдохнуть.
Они перекусили холодной кашей и фруктами, которые принесли с собой, прочитали свои короткие молитвы солнцу, которое стояло совершенно точно над головой каждой из них, благословляя всех их светом и теплом как раз в самую макушку. Потом они отправились отдохнуть в тени деревьев.
Сакаханна прилегла, кормя младенца грудью, маленький мальчик играл с другими детьми в охоту, выцеливая дичь своим крошечным луком и стрелами. Джон расположился рядом с Сакаханной, слушал журчание разговора, выхватывал из этого потока то одно слово, то другое. А все вместе они были ему уже гораздо понятнее. Теперь он смотрел на нее открыто, задаваясь вопросом, как все будет, если они поженятся. Сможет ли она на самом деле уйти от мужа и жить с ним? Сможет ли он на самом деле стать повхатаном? Признает ли племя его настоящим мужчиной?
Когда они вернулись в лагерь, он тронул ее руку.
– Мне нужно посоветоваться с мужчиной, – сказал он. – Кто-нибудь из мужчин говорит на моем языке? Кто-нибудь, кому я могу доверять, чтобы он обрисовал мне положение с точки зрения мужчины-повхатана. Но чтобы он не был другом твоего мужа.
Ее темные глаза сразу же заискрились смехом.
– Значит, мне ты не доверяешь?
– Конечно, доверяю, – услышал Джон собственный заикающийся голос. – Конечно…
Сакаханна повернулась к своей золовке, шедшей на несколько шагов впереди, и выпалила целую тираду. Женщина неудержимо захохотала, обернулась назад, смеясь над Джоном и указывая на него обвинительным жестом. Из быстрого потока речи Джон уловил несколько повторяющихся слов: мужчина, повхатан, говорить, говорить, говорить, обо всем.
– Что она говорит?
– Она говорит, что ты – настоящий мужчина, уже повхатан. Она говорит, что мужчинам только это и надо – говорить, говорить, говорить между собой, чтобы принять решение, которое и так уже ясно.
– Ясно? – осведомился Джон.
Сакаханна прикрыла глаза взмахом ресниц.
– Все думают, что ты любишь меня, – тихо сказала она. – Все думают, что я люблю тебя. Мы все просто ждем…
– Ждете?
– Тебя. Решения.
В тот же вечер перед ужином Джон направился к дому вождя, главного человека в деревне. Его квадратный вигвам стоял в начале деревенской улицы, рядом с площадкой для танцев, вдали от дыма очагов для приготовления пищи. Стены вигвама были покрыты корой деревьев, крыша сложена из грубо вырезанных из коры кровельных плиток. В жару стены из коры заворачивали наверх, как занавеси, но когда наступал прохладный вечер, старики закрывали дом от промозглого ночного воздуха.
Сам вождь сидел на возвышении в дальнем углу помещения. Рядом с ним находились двое старейшин. Джон заметил, что все были вооружены острыми охотничьими ножами. Все выглядели серьезными.
Джон, оробевший, как мальчишка, остановился в дверях.
– Ты можешь войти.
Вождь говорил по-английски с сильным акцентом, но в голосе его не было ни теплоты, ни радушия.
Джон вошел в темноту дома и, подчиняясь слабому жесту, сел на кучу мягких оленьих шкур. На мгновение ему вспомнилась манера короля Карла отдавать распоряжения своим слугам без слов, такими же безмолвными жестами, и эта мысль придала ему малую толику храбрости в темноте незнакомого дома. Он служил величайшему королю Англии и, уж конечно, мог вести себя как мужчина перед человеком, который был всего-навсего вождем дикарей, цепляющихся за самый краешек неизведанных земель.
– Ты желаешь Сакаханну? – коротко спросил вождь.
Джон обнаружил, что изучает длину и остроту заточенных тростниковых лезвий охотничьих ножей.
– Я знал ее до того, как она стала замужней женщиной, – сказал он.
Его голос даже в собственных ушах звучал слабо, как будто он извинялся за что-то.
– Мы дали обещания друг другу. Я обещал, что вернусь за ней.
Вождь кивнул.
– Но ты не вернулся, – заметил он.
Джон заскрежетал зубами.
– Когда я вернулся домой, в свою страну, мой отец умер, и моим детям нужна была забота. Я должен был остаться.
– Она ждала, – отметил вождь.
Старики по обе стороны от вождя кивнули, их резко очерченные лица смотрелись как каменные орлы на церковном аналое.
– Она поверила твоему слову.
– Я сожалею, – неловко сказал Джон.
– В твоей стране у тебя есть новая жена и дети?
Джон хотел было быстренько солгать, сказать, что дети умерли от чумы, так же, как и Джейн. Но суеверный страх сковал его язык.
– Да, у меня есть дети, – сказал он тихо. – И жена.
– И теперь та жена ждет тебя?
Джон кивнул.
Вождь вздохнул, как будто неверность Джона была загадкой слишком трудоемкой и сложной, чтобы разгадывать ее. Наступило молчание, длившееся довольно долго. У Джона заболела спина, сидеть ему было неудобно, а теперь он чувствовал себя слишком неловко, чтобы начать ерзать на куче шкур, подобраться к стене дома и прислониться к ней.
– Где ты хочешь быть? – спросил вождь. – С Сакаханной или с женой?
– С Сакаханной, – ответил Джон.
– И ты будешь заботиться о ее детях, как о своих собственных?
– С радостью.
– Ты знаешь, что детей нельзя будет забрать к твоему племени? Что они останутся с повхатанами?
Джон кивнул.
– И их мать тоже останется с нами. Она никогда не поедет с тобой в твою страну.
Джон снова кивнул:
– Она сказала мне это.
Он начинал ощущать, как в нем нарастает волнение. Весь этот разговор имел все признаки допроса, учиняемого жениху, это не было похоже на преамбулу к отказу.
– Она пришла к нам в поисках дома, она не могла больше ждать тебя. Она сделала свой выбор, и теперь она наше дитя. Мы приняли ее в наши сердца.
Старики кивнули. Один из них что-то тихо сказал на родном языке. Вождь кивнул.
– Мой брат говорит, что мы любим ее. Мы отомстим, если ей причинят боль.
– Я понимаю, – сказал Джон.
Он боялся, что они услышат стук его сердца, которое так громко звучало в его собственных ушах.
– Я не хочу забирать ее у вас. Я знаю, что она сделала свой выбор и что она и ее дети будут с вами.
– И все дети, которые могут появиться у вас, – низким голосом проворчал второй старейшина на хорошем английском. – Запомни, они не будут англичанами. Они тоже будут людьми Зайца.
Джон не думал о том, что здесь тоже могут родиться его дети, что их будет воспитывать Сакаханна, что носить их будут в заплечной сумке и будут учить метко попадать в цель тростниковой стрелой. Он почувствовал, как сильно забилось сердце при мысли о том, что он может оказаться отцом такого сына. Он сглотнул.
– Да.
– Если ты выбираешь ее, ты выбираешь жизнь с ней, жизнь с нами, – повторил вождь.
Джон склонил голову.
Наступило молчание.
– Ты хочешь быть нашим братом?
Джон сделал глубокий вдох. Ламбет казался так далеко, Эстер была для него мертвее, чем даже первая жена, Джейн. Его собственные дети наполовину забыты. Пульс в его крови, барабанная дробь в ушах были по Сакаханне.
– Да, хочу, – сказал он.
Быстрее, чем мог уловить взгляд, как бросок змеи, вождь схватил запястье Джона, вывернув его так, что Джон упал на колени перед гипнотизирующими взглядами трех стариков. Боль прострелила руку Джона до самого плеча, хватка на запястье была такой мощной, что он вынужден был оставаться на коленях.
– Против своего собственного народа? – потребовал ответа вождь.
– До этого не дойдет, – задыхаясь, выговорил Джон.
Он чувствовал, что кости в его руке уже начали гнуться, еще чуть-чуть больше давления, и они сломаются.
– Я знаю, что они плохо обращались с вашими людьми, но теперь у них есть земля, которую они хотели, и до войны дело не дойдет.
– Они гнали нас, как беспомощных оленей, – сказал вождь, не ослабляя хватку. – Они будут гнать нас прочь все дальше и дальше каждый раз, когда им понадобится еще немного земли. Разве не так?
Джон не осмеливался ответить. Он чувствовал, что по спине побежал пот, а мышцы в руке вопили от боли.
– Не могу сказать.
– Они используют землю и бросают ее, как свинья в хлеву, так ведь? Они поганят землю, и потом она уже ни на что не годится. А значит, им нужно будет все больше и больше земли, и потом еще больше?
Внезапно вождь отпустил Джона, и он рухнул лицом вниз на тростник, устилавший пол, кусая губы, чтобы не закричать. Он не мог сдержать свое частое и тяжелое дыхание, судорожно вздыхая, как ребенок, которому больно.
– Значит, придет время, когда все притоки на реке и все высокие деревья увидят англичанина, вбивающего вешки на границах своего участка?
Джон сел на корточки, ощупал предплечье и плечо.
– Да, – вынужден был согласиться Джон.
– Значит, когда ты говоришь, что ты – наш брат, ты должен понимать, что мы потребуем от тебя поступать как наш брат. Ты умрешь с нами, когда мы будем бежать вперед. Твои руки будут красны от крови белых людей. И их скальпы будут привязаны к твоему поясу.
Джон подумал о Хобертах в маленькой хижине, спрятанной под деревьями, о постоялом дворе в Джеймстауне, о служанке в доме губернатора, о грубоватой доброте плантаторов, о лицах эмигрантов, полных надежды, когда они впервые вступают на причал. Вождь хлопнул в ладоши, раздался резкий, звенящий звук.
– Я знал, что ты не сможешь это сделать, – заметил он, встал и вышел из дома.
Джон с трудом поднялся на ноги и в три прыжка бросился за ним. Один из стариков выставил костлявую ногу, Джон споткнулся и снова рухнул головой вперед, на шкуры, набросанные на полу.
– Лежи тихо, англичанин, – сказал старик, его речь была безукоризненна, дикция по-оксфордски чиста. – Лежи тихо, как дурак. Ты что, думаешь, мы отдадим тебе нашу дочь, тебе, человеку с половинкой сердца?
– Я люблю ее, – сказал Джон. – Клянусь.
Старики медленно поднялись на ноги.
– Любить недостаточно, – сказал один. – Еще нужны обычаи и родство. Люби ее сколько хочешь. В этом нет стыда. Но выбирай свой народ и оставайся с ним. Вот тропа храбрых.
Не сказав больше ни слова, старики вышли, их босые ноги прошли в дюйме от лица Джона. Он лежал на шкурах, являя собой символ падения человека, он позволил им пройти мимо него.
Темнело. Джон лежал смирно. Он не заметил, как сгустилась тьма, как тени расползлись по стенам.
Он слышал отдаленный звук пения и знал – обед приготовлен и съеден, племя Сакаханны собралось на площадке для танцев. Там они поют под луной, призывая хорошую погоду, призывая к себе стада оленей, призывая рыбу в свои ловушки, призывая семена подниматься из земли сильными и высокими ростками. Джон лежал на шкурах лицом вниз. Он не плакал и ничего не желал. Он понимал свою собственную пустоту.
В дверях появился огонек, горящий прутик свечного дерева, такой же яркий, как свеча из лучшего воска в Лондоне. За огоньком, наполовину освещенная, наполовину в тени, стояла Сакаханна.
– Ты сказал им, что не хочешь меня? – спросила она от дверей.
– Я не прошел испытание, – сказал Джон.
Он сел и потер руками лицо. Он ощущал безмерную усталость.
– Они сказали, что я должен буду сражаться против моего народа… и я не смог согласиться на это.
– Очень хорошо.
Она повернулась, чтобы уйти.
– Сакаханна! – крикнул он, отчаяние и страсть в его голосе заставили бы остановиться любую женщину, но только не женщину из племени повхатанов.
Она даже не замедлила шаг. Поступь ее не стала тяжелее. Она ступала так же легко, как будто собиралась присоединиться к танцу. Джон вскочил с пола и бросился за ней. Она наверняка слышала, что он помчался за ней, она с девичества знала ритм его походки, но она не замедлила шаг и не обернулась. Она шла по узенькой улочке к своему дому, не замедляя шага, отодвинула оленью шкуру, занавешивавшую вход, и, не оглянувшись, скользнула внутрь.
Джон резко остановился и почувствовал острую необходимость заорать и заколотить кулаком по стене легкого, красиво сделанного дома. Он вздохнул, его вздох был больше похож на рыдание, и повернул к танцевальному кругу.
Они танцевали для радости, это не было религиозной церемонией. Он сразу распознал это, потому что вождь сидел на низком стуле и на плечах у него была только обычная накидка для тепла, а вокруг шеи не было ожерелья из священных раковин галиотиса. Он хлопал в ладоши в ритм музыке барабанов и флейт и улыбался.
Джон подошел к свету, но знал, что его появление не было неожиданным. Все они видели его в тени, чувствовали, как он бежал за Сакаханной, а потом вернулся к ним. Он обошел по краю утоптанную землю танцевального круга и протолкался туда, где сидел вождь. Три старика пристально посмотрели на него с нескрываемым радостным удивлением циничной старости, всегда находящей удовольствие в наблюдении за различными проявлениями юношеских страданий.
– А, наш гость, – произнес вождь.
– Я хочу жениться на ней, – без предисловий объявил Джон. – И дети мои будут повхатаны, и сердце мое будет с повхатанами. Вы можете рассчитывать на меня как на воина.
Носатое лицо с резкими чертами засияло от удовольствия.
– Ты передумал.
– Я узнал цену, – сказал Джон. – Я не такой человек, чтобы передумывать. Я не знал, чего мне будет стоить получить Сакаханну. Теперь вы мне сказали, и я знаю. Я согласен.
Один из стариков улыбнулся.
– Купец, торговец… – сказал он, и эти слова не прозвучали комплиментом.
– Твои дети будут повхатанами? – потребовал подтверждения другой старик. – И ты будешь нашим воином?
Джон кивнул.
– Против своего народа?
– Я верю, что до этого не дойдет.
– А если так случится?
Джон снова кивнул:
– Да.
Вождь поднялся на ноги. Гром барабанов сразу же смолк, танцующие остановились. Вождь протянул руку, и Джон неуверенно пошел к нему. Тонкая рука легко легла на широкое плечо Джона, но ему уже довелось ощутить силу жилистых пальцев, когда вождь схватил его.
– Англичанин хочет быть воином повхатанов и жениться на Сакаханне, – объявил вождь на языке повхатанов. – Мы обо всем договорились. Завтра он идет охотиться с воинами. Он женится на ней, как только покажет, что может завалить оленя.
Джон изо всех сил сдвинул брови, силясь понять, о чем шла речь. Потом орлиное лицо повернулось к нему, и вождь повторил на английском языке.
– У тебя есть день, чтобы показать себя, – сказал он. – Только один день. Если ты не сумеешь выбрать оленя, загнать его и убить в течение дня, от рассвета до заката, придется возвращаться домой, к твоему народу с их порохом. Если ты хочешь женщину повхатанов, ты должен уметь накормить ее из своих рук.
Муж Сакаханны усмехнулся, глядя на Джона из середины танцевального круга.
– Значит, завтра. – Он повторил приглашение на языке повхатанов, не заботясь о том, понял Джон его или нет. – Мы отправляемся на рассвете.
На рассвете они были в реке, в глубоком торжественном молчании принося молитвы встающему солнцу. Вокруг воинов, разбросанные по воде, плавали дымящиеся листья дикого табака, и запах этого дыма, едкий и мощный, далеко разносился в утреннем воздухе.
Воины и женщины стояли по пояс в ледяной воде, мылись, молились о чистоте и непорочности, жгли табак и разбрасывали тлеющие листья. Последние тлеющие красные огоньки, как светлячки, уплывали вниз по течению, искорками вспыхивая на фоне серой воды.
Джон ждал на берегу, склонив голову в знак уважения. Он полагал, что ему не следует присоединяться, пока не позовут, да и в любом случае жесткое религиозное воспитание заставило бы его отшатнуться в страхе за свою бессмертную душу. Рассказ о Зайце и о мужчине и женщине в сумке был явной чепухой. Но разве не меньшей чепухой был рассказ о женщине, к которой слетел Святой Дух и которая родила ребенка от Бога перед коленопреклоненными быками, и ангелы пели над ними?
Когда племя вышло из воды, лица у всех стали умиротворенными, будто они увидели нечто, что поможет им прожить этот день, будто их опалило пламя. Джон выступил из кустов и, стараясь говорить правильно, обратился к мужу Сакаханны на языке повхатанов.
– Я готов, – сказал он.
Мужчина оглядел его с ног до головы. Джон был одет как воин – в рубаху из оленьей шкуры и фартук из того же материала. Он научился ходить без сапог, и на ногах у него были мокасины, как у всех повхатанов, хотя его ноги никогда не станут такими твердыми, как у людей, с детства бегавших по камням, перебиравшихся через реки и взбиравшихся по скалам босиком. Джон больше не был исхудавшим от голода. Он был поджарый и закаленный, как гончая.
Муж Сакаханны ухмыльнулся, глядя на Джона.
– Готов? – спросил он его на своем языке.
– Готов, – ответил Джон, услышав вызов.
Но сначала каждый мужчина должен был проверить свое оружие, сыновья и дочери то и дело бегали, чтобы принести лишние наконечники для стрел и копья, новые тетивы для луков. Потом какая-нибудь из женщин бежала за ними следом и несла своему мужу кусок вяленого мяса, который забыла дать ему с собой.
Прошел целый час после рассвета, когда наконец отряд охотников выступил из деревни. Джон подавил самодовольство, наблюдая за этими, по его мнению, неэффективными задержками. Но он постарался сохранить серьезность на лице, когда они трусцой пробежали мимо женщин, направляясь в поля. Послышались свистки и улюлюканье, выражавшие восторг при виде быстрого бега мужчин и Джона, державшегося в хвосте процессии.
– А он неплохо бежит для белого, – справедливости ради заметила одна из женщин.
Сакаханна повернула голову и посмотрела им вслед, чтобы показать, что до этого она вовсе даже не смотрела и ничего не заметила.
Джон не позволил себе усмешку удовлетворения. Жир сошел с него во время голодовки в лесах, а жизнь в индейской деревне была, по сути, тяжелой работой. Он вечно бегал с поручениями с полей в деревню или помогал женщинам в их нелегкой работе по расчистке земли. Еда, которую ему давали, шла исключительно на строительство мускулов. И Джон знал, что, хотя в этом году ему должно было исполниться тридцать пять, он никогда еще не был здоровее. Аттон, наверное, думает, что он выпадет из линии воинов, задыхаясь и хватая воздух ртом уже после первых десяти минут. Но он очень ошибется.
Первые десять минут были позади, Джон начал задыхаться и бороться с желанием выйти из рядов. И дело было даже не в том, что они бежали слишком быстро. Джон легко мог обогнать их. Именно размеренность их бега была такой выматывающей. Это был и не бег, и не ходьба, это была ходьба на носочках, быстрая ходьба, никогда не переходящая в настоящий бег. При такой ходьбе сразу уставали икроножные мышцы и подъем стопы. Изнуренное, истекающее потом тело англичанина, его измученные легкие, лицо и грудь страдали, пока он пытался то бежать, то идти, и все время оказывалось, что он выбивается из ритма.
Но он не сдавался. Джон решил, что скорее умрет на тропе, поспевая за воинами повхатанов, чем вернется в деревню, где единственное, что он сможет сказать, это то, что он даже не увидел оленя, которого пообещал убить, потому что запыхался и слишком устал от прогулки по лесу.
Прошло еще десять минут, потом еще десять невыносимых минут, пока цепочка воинов танцевала по тропе, следуя друг за другом и ступая в след друг другу так точно, что любой, прошедший после них, подумал бы, что преследует всего одного человека. За ними шел Джон, делая два шага там, где они ступали всего один раз, потом полтора шага, потом бежал несколько шагов, а потом возвращался к ходьбе.
Вдруг они остановились. Пальцы Аттона, прижатые к боку, слегка растопырились. Другого сигнала не понадобилось. Пальцы раскрылись и сомкнулись дважды: олени, стадо. Он поднял указательный палец и мизинец: со взрослым оленем-самцом.
Аттон смерил взглядом всю цепочку охотников, и медленно, одна за другой, все наполовину выбритые головы обернулись посмотреть на Джона. На лице Аттона появилась вежливая улыбка, отразившаяся на лицах всех остальных. Вот стадо, вот большой олень. Это охота Джона. Как он предполагает все организовать, чтобы они убили одного, а лучше трех оленей?
Джон осмотрелся. Иногда охотники поджигали лес и гнали стадо оленей в засаду. Еще большее искусство требовалось охотнику, чтобы загнать оленя в одиночку. Аттон славился среди племени своим искусством мимикрии. Он мог накинуть оленью шкуру на плечи, привязать пару рогов к голове и подобраться к животному так близко, что мог встать рядом и буквально закинуть руку ему на шею и перерезать горло, пока олень пасся. Джон знал, что этот опыт ему не пригодится. Требовалось сначала загнать оленя и лишь потом убить.
Они были недалеко от заброшенного поселения белых. Какое-то время тому назад здесь стоял дом у реки, а теперь олени паслись на поле, где посреди травы все еще прорастала кукуруза. Там, где когда-то был дом, валялась целая куча пиленого леса. На берегу виднелись остатки причала, где раньше останавливался табачный корабль. Все это годами лежало в руинах. Причал на деревянных стойках погрузился в предательскую речную грязь и теперь представлял собой скользкий спуск в реку. Джон посмотрел на расположение земли и без всякой видимой причины вспомнил о том, как отец рассказывал ему об отступлении английских солдат на Иль-де-Ре по дороге через болото, как французы преследовали англичан и гнали их по деревянному настилу через трясину, как забивали их насмерть прямо в воде, когда стал подниматься прилив.
Он кивнул, изображая уверенность в том, что у него есть план, как будто в голове у него было что-то большее, нежели видение того, что когда-то видел его отец, хотя в данный момент ему отчаянно нужно было что-то такое, что он мог сделать сам.
Аттон одобрительно улыбнулся и поднял брови, изображая интерес и оптимизм.
Он ждал.
Все они ждали, что сделает Джон. Это была его охота. Это было его оленье стадо. Они были его воинами. Как распорядиться ими всеми?
Чувствуя себя дураком, но упорствуя, несмотря на чувство полной некомпетентности, Джон приказал одному индейцу встать позади стада, другому – сбоку. Он сложил руки в виде чаши: они должны окружить стадо и погнать его вперед. Он показал на реку, на затонувший пирс. Они должны гнать оленей в этом направлении.
Сохраняя, как дерзкие школьники, полное безразличие на лицах, мужчины кивнули. Да, пожалуйста, если он так хочет. Они согласны окружить стадо. Никто не посоветовал Джону проверить направление ветра, подумать о том, как охотники доберутся до своих заданных мест все одновременно, как расставить их таким образом, чтобы каждый добрался до своего места как раз тогда, когда все остальные тоже будут готовы. Это была охота Джона, и он должен был провалиться совершенно самостоятельно, без помощи и без помех.
Но ему, как часто бывает с новичками, повезло. Как только охотники начали продвигаться к указанным местам, пошел дождь, тяжелые капли убили запахи и спрятали шум передвижения охотников по лесу вокруг поляны. А они все-таки были искусными охотниками и не могли таить свое искусство. Они не могли двигаться шумно или неосторожно, окружая оленье стадо, даже если бы захотели. Так прочно укоренилось то, чему их обучали с детства.
Они легко ступали на сухие прутики, они мягко двигались сквозь шуршащие кусты, они проскальзывали мимо колючек, которые могли бы зацепить их одежды из оленьих шкур со звуком рвущейся бумаги. Они могли не помогать Джону в его задаче, но они не могли отказаться от собственного мастерства.
За считаные секунды команда охотников окружила стадо и была готова к сигналу двигаться вперед. Джон держался позади, у донышка чаши. Он надеялся, что стадо, увязающее в грязи, погонят перед ним и у него будет шанс на точный выстрел. Он еле заметно махнул рукой, давая знак «погнали», и получил огромное удовольствие, увидев, как все, включая и Аттона, подчинились его команде.
Одна, а за ней вторая оленья голова поднялись над кустами, оленихи высматривали своих оленят. Самец принюхался к ветру. Единственный запах, который он уловил, был чистый запах речной воды позади стада. Он неуверенно осмотрелся, потом повернул голову и прошел немного обратно, по пути, по которому они пришли к реке.
Охотники замерли по знаку Джона, а потом, когда он поманил их, снова двинулись вперед. Стадо начало замечать, что происходит нечто неладное. Через внезапную пелену дождя они ничего не видели и из-за стука крупных капель по летней листве ничего не слышали, но у оленей появилось чувство беспокойства. Они сомкнулись теснее и последовали за самцом, направившимся к реке. Он покачивал тяжелой головой то в одну, то в другую сторону, озирался вокруг и держал направление к воде.
Джону следовало бы проявить выдержку, но он не мог ждать. Жестом он показал охотникам «идите вперед», и от катастрофы его спасло только мастерство охотников. Они физически были не способны рвануться вперед, обратить стадо в паническое бегство и потерять его. Они не могли сделать это даже для того, чтобы унизить дюжину англичан. Они не могли сделать это точно так же, как Джон не смог бы выкосить грядку с цветущими тюльпанами. Их мастерство доказывало себя, даже если им и хотелось поозорничать. Они не подчинились торопливым командам Джона и отступили, ожидая, пока обеспокоенные головы не опустились снова к траве, а трепещущие уши не успокоились и не перестали поворачиваться и вздрагивать.
Джон снова показал рукой «идите вперед». И на этот раз они медленно пододвинулись чуточку ближе, как будто одно их угрожающее присутствие могло заставить оленей подвинуться к реке.
Охотники были правы. Глубинное понимание между оленями и повхатанами таково, что оленю не нужно их слышать, ему не нужно их видеть. Голова самца снова поднялась, и он решительно пошел по тропе, которую когда-то протоптал фермер от маисового поля к причалу, оленихи с оленятами пошли за ним.
Джон махнул рукой «вперед, вперед!». Вожак пошел быстрее, а охотники поспешили за ним. И тогда, как будто они могли ощутить возбуждение еще до того, как услышали или увидели, олени поняли, что их преследуют. Они запрокинули головы, вращая темными влажными глазами, и пустились рысью, потом перешли на легкий галоп, а потом ринулись вниз по недлинной грязной дорожке, по которой могли двигаться только гуськом, к обманчивой безопасности причала, простиравшегося в реку, как дорога в рай.
Воины тоже побежали, преследуя стадо, каждый на бегу безупречным плавным жестом уже готовил стрелу к выстрелу, в то же самое время танцуя вокруг поваленных деревьев и перепрыгивая через бревна.
Джон на ощупь попытался достать стрелу из колчана, второпях уронил ее, поднес руку к бедру, чтобы достать другую, и обнаружил, что колчан во время бега оторвался. Джон был безоружен. В порыве нетерпения он отбросил лук в сторону, но его ноги побежали еще быстрее.
Олени все еще бежали по тропинке, охотники продирались сквозь густой лес, двигаясь с той же скоростью, что и стадо. Погоня велась в быстром темпе, охотники были силой, следовавшей за стадом, гнавшей стадо вперед, точно туда, куда хотел Джон, – к деревянной дамбе, уходящей в реку.
– Да! – закричал он.
Охотники выскочили из-за деревьев, в форме идеального полумесяца, стадо превратилось в сплошную массу мечущихся рыжевато-коричневых рогов, глаз и голов, и их гулко топочущие копыта оказались заперты внутри круга бегущих людей.
– Давай! – заорал Джон, чувствуя, как в его душе поднимается величайшая страсть к оленям и к охоте.
Он почувствовал огромное желание убить оленя и таким образом завладеть и им, и этим моментом навсегда – моментом, когда Джон руководил охотничьим отрядом и взял свою добычу.
Но как раз в то самое мгновение, когда этот момент наступил, когда первая олениха прыгнула на причал и тут же поскользнулась на предательских досках, когда стрела пропела в воздухе и пронзила ее бьющееся сердце, как раз тогда, когда все остальные были готовы следовать за ней, один молодой олень увернулся и рванул вправо, на открытую дорогу вдоль берега, к свободе. Потом и еще один, увидев внезапное ускорение бега сотоварища, последовал за ним.
И в эту долю секунды Традескант увидел, что его западня из охотников не держится, что его стадо оленей будет потеряно, рассыплется, как ртуть из кубка алхимика, и убежит вдоль берега вниз по реке.
– Нет! – завопил он. – Нет! Мой олень!
И в этот момент он не думал ни о Сакаханне, ни о своей гордости, ни об уважении Аттона и других воинов. Сейчас он весь был нацелен на то, чтобы его план сработал, чтобы его прекрасная стратегия была выполнена полностью и чтобы ни одно улепетывающее, приводящее в ярость животное не смело испортить ему самый прекрасный миг охоты.
– Нет!
И сразу же оказалось, что он мчится огромными скачками, съедающими пространство, бежит так, как не бегал никогда в жизни, для того чтобы закрыть разрыв в цепи загонщиков, обогнать первого охотника справа, остановить оленя, убегающего из его кубка, из его великолепного кубка, полного оленей.
Аттон, держа стрелу на тетиве, услышал вопль англичанина и увидел, как тот понесся огромными, стремительными скачками вниз по склону холма, его волосы стелились позади него. Открыв рот и даже позабыв о настоятельных требованиях охоты, он смотрел, как англичанин заорал «Нет!», и пока кричал, обогнал одного, другого, а потом и третьего охотника и бросился к разрыву в цепи загонщиков.
