Текст книги "Смерть геронтолога"

Автор книги: Феликс Кандель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

3

В бесконечных больничных коридорах Нюма встречает Ицика с Ципорой. Он узнаёт их‚ они узнают его. Удивляются‚ углядев на Нюме белый халат. Хотят что-то сказать. Попросить помощи или совета. Идут дальше‚ растерянные‚ поникшие‚ и вид у Ицика таков‚ будто с натугой поднимается в гору‚ постукивая натруженными клапанами‚ погромыхивая прогоревшим выхлопом‚ всласть обдымливая окрестности‚ а кто-то сзади‚ блистательный‚ многоцилиндровый‚ лошадиносилый‚ гудит в мощной ярости на замешкавшегося водителя. Нервный Ицик не появляется на балконе по вечерам‚ не жарит мясо в мангале‚ вывалив живот поверх полосатых трусов‚ не обволакивает соседей густыми жирными запахами. В семье у Ицика разлад. В делах застой. В мангале холодные угли. Нервы разгулялись – не утишить: прежде они шалили‚ теперь начали безобразничать. Ицик кричит на Ципору‚ Ципора кричит на детей‚ дети кричат друг на друга‚ не поделив мамину сисю. Ицика водили по знатокам-чудодеям‚ которых не перечесть‚ и каждый ему говорил: "Вас неверно лечили"‚ обещая скорое улучшение. Накладывали на Ицика руки. Обкуривали ароматическими дымами. Обмазывали грязью‚ привезенной издалека. Вливали космическую энергию‚ делали китайский массаж‚ укладывали на диван‚ лицом к потолку‚ выпытывая подробности младенческой жизни‚ и Ицик со стеснением раскрывал пугливые подростковые шалости под одеялом. Специалист по гипнозу навел сон на него‚ отчего Ицик проспал без перерыва четверо суток. Тихая музыка в зашторенной комнате. Слабый свет ночника. Цветущие апельсиновые сады в сновидениях с ароматами бодрости и покоя. Ицика будили на мгновение‚ подкармливали невесомой пищей‚ неприметно перестилали постель‚ заново погружали в несмятые‚ прохладные‚ чистотой пахнущие простыни‚ чтобы остудить разгорячённые нервы. Проснулся‚ схватился за телефон: что-то случилось за эти дни‚ а что – Ицику не говорят; конкуренты облизываются от удовольствия‚ тайны не раскрывая‚ бегают‚ ухмыляясь‚ из банка в банк для выгодного размещения нежданных капиталов. Ицик разнервничался еще пуще. Засуматошился и впал в панику. Ицику почудилось: всё продано и всё уже куплено‚ пока нежился в белизне простыней. Что сказал бы на это праведный Менаше? Праведный Менаше сказал бы внуку слова увещевания: "Утихни‚ Ицик: излишнее не имеет предела"‚ – хорошо слово‚ да не ко времени. Жена Ципора‚ верная в испытаниях‚ берет Ицика за руку‚ приводит в больницу‚ а там – в очереди к врачу – безумный Шмулик‚ притихший и опавший. "Я вам не снился?" – спрашивает он‚ а в голосе его безнадежность‚ в глазах покорная обреченность. "Что с тобой‚ Шмулик?" Рассказ его грустен и поучителен. Налицо распространенное явление в мире капитала – экономический шпионаж. У Шмулика редкая его разновидность. Безумный Шмулик – "Куплю всех и продам всех" – снится главному своему конкуренту‚ имя которому недосягаемый Дуду. Дуду обитает в таких высотах‚ куда Шмулику не запрыгнуть. Дуду живет в машине‚ ест в поезде‚ спит в самолете‚ а потому купил всех и продал уже всех; даже с женой Дуду встречается пролетом‚ в отдаленной стране‚ сговорившись через секретаря о времени и месте свидания‚ узнавая свою половину по брошке с брильянтами‚ которую подарил ей на свадьбу. "Он скоро умрет‚ – говорят про Дуду его завистники. – Такое никому не выдержать". Но Дуду пока что не умирает‚ недосягаемый Дуду‚ которого ничем не проймешь. Лишь только наклевывается прибыльное дело‚ конкуренты появляются во сне у Дуду с адресами и телефонами клиентов‚ Шмулик появляется тоже‚ – и поутру Дуду перехватывает сделку. "Откуда ты знаешь?" – спрашивает Ицик. "Дуду сказал". Безумный Шмулик сидит на стуле‚ свесив руки между колен. Шмулик мучается. Шмулик страдает – остро‚ мучительно‚ с отвратительными гримасами‚ покрываясь чесучей сыпью: вот мужчина‚ состарившийся преждевременно. (Есть такие‚ что уверяют: с приходом избавителя человек обратится в ангела‚ снизойдет на него дар пророчества‚ – касается ли это Шмулика?) Он потерял сон‚ аппетит‚ мужские свои способности‚ которые и до того были торопливы‚ а оттого невелики. Этого достаточно‚ чтобы человеческое естество возмутилось‚ и жена Браха прогнала Шмулика из дома. Из того самого дома с пантерами у входа‚ обложенного мрамором изнутри и снаружи. Браха сказала непреклонно: "Способен – возвращайся. Не способен – не приходи". Шмулика отвести бы к геронтологу Сасону‚ чтобы подкрепил мужскую силу и подтолкнул далее по жизни‚ но Сасону уже не сойти с постели‚ не удержать нить жизни. Шмулика отвести бы к бабушке Мусе‚ чтобы устыдила на идиш: "Ожидали многого‚ и вот – мало"‚ но Муся засыпана снегами в отдаленных краях. Шмулика показать бы прозорливому Нисану: пусть разъяснит популярно‚ что Шмулик создан не как-нибудь – по Образу и Подобию; Образ и Подобие – редкостный дар при сотворении первого человека‚ которому Шмулик приходится родственником; всё прыгающее‚ ползающее‚ лазающее завидует ему‚ безумному Шмулику‚ не обладая такими великолепными свойствами‚ – что же он портит свое Подобие в суете-расточительстве? Дверь открывается. Шмулика вызывают к специалисту‚ равного которому нет на свете; прибор стоит на столе – для измерения содроганий души. Дверь закрывается. Ицик на очереди. Из кабинета доносится привычно обнадеживающее: "Вас неверно лечили". Ицик волнуется‚ Ципора волнуется тоже. Где-то там‚ в доме с пантерами‚ волнуется Браха‚ жена Шмулика. Не волнуется один только Дуду‚ который скоро умрет.

4

В коридоре Нюма наталкивается на Борю Кугеля. Доброволец Кугель катит тележку с грязным бельем‚ промурлыкивая с чувством: "Зачем же ты топчешь ногами невинную душу мою?.." Боря высок ростом‚ а потому обитает там‚ куда другим вход заказан. У Бори взгляд поверху‚ жизнь поверху‚ и незачем опускаться вниз‚ где нет ничего‚ заслуживающего внимания‚ и быть‚ конечно‚ не может. "Боря‚ – уверяют знающие люди. – Ты ошибаешься. Внизу всё и варится". Но Боря в это не верит. Не желает верить.

– Что вы решили‚ Нюма?

– Пригласить вас в кафе. Встречаемся в четыре. Ровно.

Боря заходит в отделение‚ надевает белый халат‚ который превращает его в старого лекаря. Это ему приятно. Ему льстит‚ когда принимают его за доктора: почему бы и нет? Доктор Кугель. Глазник Кугель‚ именно глазник: чтобы глядеть прямо в глаза. Вот он шагает по отделению: все знают его и всем он необходим‚ ибо Кугелю дано ощутить боль страждущего. Такие ценятся‚ особенно в больнице‚ где всё обнажено‚ каждый проглядывает на просвет‚ и Боря – приемный покой для страдальцев‚ наказанных тоской и мучениями. Кугель выслушивает‚ не перебивая‚ со вниманием и интересом‚ словно раскапывают на его глазах культурный слой неведомой доселе цивилизации. Слой велик и слой тонок. Ухоженный от стараний и захламленный за ненадобностью. Издавна позабытый у одного‚ ежечасно разгребаемый у другого. Места‚ где жили. Люди‚ которых любили. Привязанности и отторжения. "Одни слушают и приобретают. Другие слушают и теряют". Кугелю выговариваются до конца‚ а он приобретает знание с печалью.

Стоит на весах горбун в обвисшей больничной пижаме‚ будто сутулится под неснимаемым рюкзаком‚ задумчиво смотрит‚ как колеблется коромысло. Горбуну не положено худеть‚ но он тощает без меры‚ а потому проверяет вес по многу раз на день. На больницу‚ конечно‚ надежды‚ на врачей упования: не всякое гнутое выправляется‚ не всякое смятое разглаживается.

– Ребе‚ – спрашивает Боря в привычке сложившихся отношений. – Вы кто сегодня?

Отвечает:

– Так сразу не скажешь. Возможно‚ волшебник‚ у которого частые головокружения.

– От повышенного давления?

– От возможностей‚ друг мой‚ от невероятных возможностей‚ которыми располагает волшебник.

– Вот бы и мне‚ ребе...

– У вас нет и не может быть головокружений‚ – говорит тот с печалью. – А это – непременное отличие волшебника‚ который почему-то худеет.

Обход врачей заканчивается. Боря начинает свой обход по палатам‚ высматривая изменения с прошлого дня‚ спрашивает с порога: "Что вы решили?" Ему откликаются с удовольствием: "Решил жить... Конечно‚ жить... Дальше и больше..." Один заявляет в ответ: "Решил умирать"‚ и этому есть разъяснение. Геронтолог Сасон заглянул однажды к Нюме Трахтенбергу‚ потешно развел руками: "Пришел клиент. Из ваших‚ должно быть‚ краев. Чего-то просит на незнакомом языке. Он думает – это иврит‚ но это‚ должно быть‚ русский‚ и я не понимаю". В прихожей у Сасона сидел сконфуженный старичок с печальной собачкой на коленях. Кинулся к Нюме‚ распознав своего. Схватил за пуговицу. Проговорил на едином дыхании. "Он думает – это русский‚ – сказал Нюма Сасону. – Я тоже не понимаю". Старичок оказался родом с Балкан‚ собачка по происхождению тибетская: разобрались по жестам-междометиям. Сасон оскорбился. Затем возрадовался. Потер руки – ладонью о ладонь. С восторгом принял вызов: продлить годы четвероногой старушке‚ чтобы хозяин не тосковал в пустоте жилища. Сасона уже не вернуть. Сасон лежит в больничной палате‚ подключенный к машине искусственного дыхания‚ и если жизнь – это сила‚ натиск‚ азарт‚ упоение с дерзновением‚ если сон – временное ослабление возможностей‚ то смерть – запредельная степень хилости и упадка. Геронтолог Сасон сделался вдруг бессильным наподобие мертвеца: не взвалить на себя стариковские опасения‚ не снести чужой немощи‚ – и засутулились осиротевшие клиенты в бытие неумолимого исчезновения. Имеется мнение‚ что Сасон восстанет в конце дней для назначенного ему жребия‚ восстанут и его клиенты – к жизни вечной или к вечному поруганию‚ а профессия геронтолога сгинет за ненадобностью вместе со смертью. (Имеется и иное мнение‚ которое не обнадеживает‚ но не о нем речь.) А что же собачка? Печальная собачка ушла из жизни заполночь‚ не потревожив хозяина визгом или лаем‚ закостенев телом возле его кровати‚ носом в разношенные тапочки‚ а старичок выкопал пещерку посреди валунов‚ застлал травой‚ уложил на подстилку свою подругу‚ ко входу привалил камень‚ чтобы не раскопали бродячие шакалы‚ распознав по запаху лакомую падаль. Старичок с Балкан прямо с похорон попал в больницу и надолго залежался в палате: возвращаться домой не желает‚ жить без подруги не желает. "Что вы решили?" – "Я решил умирать".

– Вот я вам расскажу‚ – говорит Боря. – А вы послушайте. Шел человек по дороге‚ тащил на плече тяжеленное бревно. Задохнулся‚ упал под грузом – назад не поднять. Сел человек‚ задумался‚ оглянулся на прожитые годы‚ понял вдруг‚ что всю жизнь тащил без передыха бревно за бревном. И возопил в отчаянии: "О, ангел смерти! Приди‚ наконец‚ что же ты медлишь?" Появился ангел‚ спрашивает: "Ты звал меня?" – "Звал‚ – говорит человек. – Пожалуйста‚ помоги взвалить бревно на плечо". И потащил груз дальше по жизни. Что вы на это скажете?

– Скажу. Я скажу. Столько бревен перетаскал – пусть уже другие.

Прозорливый Нисан умудрял Нюму Трахтенберга: "Не говори во зло себе. Нигде и никому! Кто просит смерти‚ тот получит ее". Старичок с Балкан отворачивается к стене. Разговор закончен. Что просит‚ то он и получит.

– Борис‚ – голос из коридора. – Ты где?

Ее зовут Авигайль‚ эту женщину‚ и Боря сходит с ума от такого имени. Обтянута халатом‚ который не столько скрывает‚ сколько обещает. С гривой тяжелых смоляных волос‚ в которые хочется упрятать лицо. С огромным кольцом на пальце‚ где мерцает дымчато-золотистый топаз под цвет глаз. (Боря уже справлялся: это Авигайль – бывшая жена Навала‚ мужа дерзкого и неблагодарного с горы Кармель‚ которая умом и мудрыми речами отвела беду от дома; это Авигайль‚ царская жена‚ родившая сына в Хевроне‚ красавица посреди красавиц‚ – теперешняя Авигайль не уступила бы той‚ прежней.) В прошлой жизни Боря Кугель увлекался камнями‚ а потому взял ее за тонкое запястье‚ разглядывая кольцо‚ подержал дольше требуемого‚ разъяснил со значением: "Камень топаз: помогает сдерживать страсти". – "Знаю‚ – сказала без усмешки. – Потому и ношу". Боре нравится эта женщина: оттого и задержался в отделении. Боря нравится ей: оттого и зовет на помощь. Но возраст? Что делать с возрастом? "Будь я помоложе..." – как-то сказал он. "Будь я постарше... – сказала она и добавила без лукавства: – Приготовься. В следующей жизни у нас будет с тобой роман". И Боря готовится.

– Борис‚ – говорит Авигайль. – Привезли еду.

Время подошло к обеду‚ и Боря разносит подносы по палатам. Унылый‚ бедами комканный арестант отлеживается после удара‚ – Боря кормит его супом‚ звякая ложечкой о железные зубы. В соседней палате лежит бывший следователь: его тоже кормят с ложечки. Оба попали в больницу по привычному стариковскому поводу‚ обоих собирались выписывать‚ но пришла к следователю жена‚ принесла сок в банке‚ яблоки в пакете‚ утреннюю газету. Газета лежала на тумбочке‚ радуя глаз; остаться бы поскорее одному‚ и он примется за любимое занятие‚ заполняя первозданную чистоту клеточек: пять букв по вертикали‚ семь по горизонтали – экое блаженство! Жена ушла. Он схватил газету‚ раскрыл на кроссворде‚ разгадал первую строку‚ – позвали на долгие процедуры. Вернулся – устроился поудобнее на подушках‚ листал без спешки‚ предвкушая удовольствие‚ раскрыл тот самый кроссворд..‚ замычал‚ застонал‚ струйкой пустил слюну: отвалилась губа‚ перекосило веко‚ отнялось туловище. В чем дело? А в том дело: пока водили на процедуры‚ приковылял арестант из соседней палаты‚ разгадал кроссворд‚ мстительно заполнил до крайней клеточки. У этого удар от горя‚ у того от радости: онемел язык‚ обвисла щека‚ отнялась рука с ногой. Арестант доедает суп‚ просит углом перекошенного рта: "Подсоби..." Боря сажает его в каталку‚ везет в другую палату‚ где лежит в параличе враг-близнец. Арестант шевелит непослушным языком: "Этот лук..." – на большее жизни недостаёт. "Считайте‚ что это сон‚ – сказали ему после лагерей. – Просто дурной сон". Ну что ж‚ сон так сон. Разбудили – на том спасибо. Прибегают врачи с сестрами‚ истыкивают иголками‚ подключают хитрые машины: второй раз не разбудить.

Бывшего следователя скоро подлечат и выпишут из больницы. Бывшего арестанта похоронят. Кто сказал‚ будто победили всю несправедливость на свете‚ и будет теперь чисто‚ честно‚ достойно? Жена арестанта уйдет вслед за мужем‚ а следователь надолго удержится на краю болезни‚ подкрепляемый достижениями медицинской науки. По праздникам будут приходить по почте красочные поздравительные открытки‚ и в каждой из них – поперек‚ размашисто: "Этот лук я буду сажать..." На первое мая придет открытка‚ на седьмое ноября‚ на день советской юстиции‚ чтобы старея‚ дряхлея‚ обмирая‚ завидовал следователь несокрушимому желанию давно схороненного ненавистника. Об открытках озаботится внук арестанта‚ с которого взяли клятву‚ руку уложив на лагерный ремень: дырки на ремне фабричные и дырки гвоздем‚ самодельные‚ до ржавой пряжки. У внука подрастет дочка. У дочки будет осиная талия‚ но даже она не сумеет застегнуться на последнюю дырку‚ а потому в свой черед станет посылать открытки внукам бывшего следователя‚ для которых времена деда‚ что времена Нерона с Калигулой‚ несостоявшееся отмщение в веках: "Этот лук я буду сажать на твоей могиле..." Боре хочется закурить с тоски – сто лет не курил‚ но снова зовет та‚ чье имя Авигайль:

– Борис! Помоги‚ дорогой.

В палате у окна лежит иссохший мужчина – под одеялом не проглядывает тело. Глаза бесцветны и жизни в них нет. Почти нет.

– Что делаем? – спрашивает Боря.

– Поднимаем‚ – отвечает Авигайль: голос окрашен обещаниями. – Перестилаем постель.

Осторожно поднимают мужчину‚ поражаясь невесомости‚ Боря поддерживает его за плечи‚ чтобы не завалился на стуле. Они знакомы давно‚ с прежних болезней этого страдальца. Боря выслушивал его признания‚ негромкие откровения одинокого человека‚ который доверился‚ наконец‚ другому‚ а потому Кугель важен ему и нужен. Голову валит на плечо‚ говорит тихо‚ размеренно‚ голосом немощи:

– Я звонил. У меня были боли‚ и я звонил. Я боялся не успеть‚ но у тебя было занято. Был второй приступ. Я снова хотел позвонить‚ но не сумел дойти до телефона.

– До телефона... – эхом откликается Боря.

– Вон там‚ – голос разматывается бесконечной лентой. – В коридоре. Потом я до него дошел‚ но телефонная карточка оказалась негодной. Другой карточки у меня не было. Я снова боялся не успеть.

Боря замечает вблизи: лицо у мужчины распадается на части‚ видны разрушения на лице‚ разрушения последних дней. Иногда он забывает дышать‚ и его подталкивают уколами для продления страданий.

– Не надо... – просит Боря.

– Надо. Я пошел в палату и взял деньги. Спустился вниз‚ на первый этаж. Сначала на лифте‚ потом по коридору. Это далеко‚ но я дошел. Купил новую карточку‚ вернулся обратно‚ позвонил к тебе‚ но опять было занято. Я подумал: для меня занято‚ а для кого-то свободно. Больше я не звонил...

Он замолкает и молчит долго‚ словно засыпает.

– Знаешь‚ зачем ты нужен?

Боря знает.

– К утру я умру. Позвони сыну: вот номер и телефонная карточка. Это далеко. На краю света. Но тебе хватит на одну фразу. Скажешь: "Твой отец не станет для тебя обузой". Повтори.

Боря повторяет на иврите:

– Твой отец не станет для тебя обузой‚ сукин ты сын!..

Авигайль стоит у застеленной кровати. Глаза полны слез‚ омытый влагой золотистый топаз. Вдвоем они укладывают его в чистые простыни и выходят из палаты. В дверях Боря оборачивается. Мужчина смотрит с подушек:

– Позвони...

Хочется побыть возле него‚ но слышится голос женщины‚ которой не отказать:

– Борис! Ты где?

5

Нюма Трахтенберг пребывает в недоумении‚ которое не скрывает от Бори. Куда подевалась Броня Блюм‚ что вздыхала у окна на первом этаже? Где Лёва‚ ее муж‚ что дремал на стуле‚ голову уронив на грудь? Лавочка закрыта. На лавочке висит замок. Строгий переросток топчется у двери в тупом размышлении. "Как ты живешь? – спрашивает по привычке‚ в капризах больного разума. – Насыщенно или не очень?.."‚ но никто не наполняет корзину продуктами‚ не дарит ему сосучку на палочке. Жильцы бегают к конкуренту Шимони‚ умножая его доходы‚ а Нюма Трахтенберг углядывает мимоходом: катят кровать по больничным коридорам‚ Лёва шагает рядом‚ опустив голову. Теперь про Броню всё ясно‚ неясно только – когда отпустят домой. Броню выхаживают после полостной операции‚ Лёва неотлучно находится при ней‚ день целый сидит возле кровати‚ словно перед лавочкой. Он молчит‚ она молчит. Она вздыхает и он вздыхает. От радости до печали путь короток. От печали к радости – не переждать.

Напротив Брони возвышается на груде подушек грузная арабская женщина. Седина в волосах. Достоинство во взоре. Кислородная маска на лице. Родственники – их много – навещают больную: дочери с мужьями‚ сыновья с женами‚ братья с сестрами‚ вся почти что деревня. Они являются из иного мира‚ который до глаз закутан в покрывало – не распознать‚ не вычислить; в том мире имеются свои больницы‚ а здесь они платят‚ и платят немало: "Для мамы ничего не жалко". Лежит у окна молчаливая женщина-подросток с тонкой шейкой‚ цыплячьей грудкой‚ с короткой рубленой прической и лицом стареющего мальчика. Ее никто не навещает‚ да и она‚ похоже‚ никого не ждет. Записывает порой в блокнот‚ нервно‚ порывисто. Садится на кровати, ноги подтянув к груди, легонько постанывает‚ запрятав голову в колени. Лёва мучается ее муками‚ а потому идет к сестре за помощью. Та говорит‚ занимаясь привычным делом: "Нет ей спасения". Четвертой в палате старуха-бродяжка‚ знакомая всему городу. Пару раз в году ей хочется‚ чтобы за ней поухаживали. Выбирает место полюднее‚ заваливается на бок‚ – ее забирают в больницу‚ обследуют‚ что-то непременно находят‚ и она блаженствует неделю в чистых простынях. Бродяжку моют по утрам. Кормят. Подпитывают витаминами. Но сумки стоят под кроватью‚ сумки с немудреным добром; однажды она встанет с постели: "Достаточно того‚ что я жива"‚ – снова уйдет на улицу.

Привозят каталку с лекарствами‚ заглядывают врачи: занавеску у входа задергивают‚ посетители выходят из палаты‚ Лёва выходит тоже. Стоят вдоль стенок‚ чтобы не мешаться в проходе‚ и арабы стоят‚ вся почти что деревня‚ родственники той больной‚ что возвышается на груде подушек. Разговоры в коридоре‚ привычные разговоры посетителей‚ которых сближает тревога: как прошла ночь‚ у кого что болит‚ когда будут выписывать. Настороженность остается за стенами больницы. Нож остается за стенами. Смертник‚ обвешанный взрывчаткой. Непонимание с ненавистью. Арабы озабочены состоянием матери. Лёва озабочен состоянием Брони. Без благополучия тела нет благополучия души. Без благополучия души – к чему тогда тело?

Сын Давид привозит свою команду. Они входят по двое‚ смирные и притихшие‚ встают возле бабушки‚ проговаривая благословение‚ самому маленькому подсказывают: "Пусть Всевышний сжалится над тобой..."; отговорив‚ пятятся затем к двери‚ на смену появляются другие‚ – Броня их считает‚ загибая пальцы. Сын Давид‚ отличный от прочих детей‚ склоняется к изголовью: "Мама‚ – говорит Давид. – Наказание – это скрытое благословение". Броня слушает сына‚ не вникая в смысл сказанного. Броне хорошо от звука его голоса‚ даже не тянет шов‚ который обычно беспокоит. Давид увозит свою команду. По той самой дороге‚ где затаился недруг в перекале ненависти. Сказал бы ему недруг: "Земля мала‚ чтобы вместить нас двоих". Сказал бы Давид: "Я принимаю твой довод". Сказал бы недруг: "Детям моим – эта земля". Сказал бы ему Давид: "У меня тоже дети". Сказал бы глядящий извне: "Имеются и иные мнения". Извне – он и есть извне. Скоро роды у Ханы‚ жены Давида‚ скоро свадьба у Сарры‚ его дочери‚ – пора Броне домой.

Давид уже доехал до дома‚ а Лёва всё еще остается на посту‚ Лёва затекает на стуле от долгого сидения и выходит в коридор‚ где окна во всю стену‚ лифты‚ телефоны в закутке‚ скамьи возле них. Разговоры больных на перекуре. Откровения напоследок‚ тихие жалобы‚ разъедающая печаль‚ – Лёва слышит‚ не слушая: "Один отец способен прокормить пятерых сыновей. Пятеро сыновей прокормят ли одного отца?.." Событие в палате‚ событие чрезвычайное: к женщине-подростку приходит посетитель в блузе – кокетливый берет набекрень‚ приносит розы‚ охапку роз‚ целует руку нежно и ласково. Лицо ее проясняется‚ радость на нем и смущение: Господи‚ как она молода! Они задергивают занавеску‚ чтобы побыть наедине; оттуда доносятся голоса‚ словно сливаются бурливые ручейки‚ оттуда доносится смех‚ – Боже‚ они читают стихи! Броня не слушает. Арабская женщина не понимает. У старухи-бродяжки подозрительно дрожит губа. Голос женский за занавеской‚ высокий‚ ломкий‚ срывающийся от волнения: "Кто Ты‚ говорящий во мне? И если не умолить мне Того‚ Который на Небесах‚ умолю ли Того‚ Который во мне?.."

К ночи Лёва уезжает домой. Дома у Лёвы пусто. Не пахнет цимесом‚ рубленой селедкой с луком‚ кнейдлах в курином бульоне – пахнет застарелой пылью. Лёва лежит без сна‚ глядя в потолок‚ шелестит сухими губами‚ словно пожухлой листвой на ноябрьском ветру, – в матраце выемка‚ промятая Броней за долгую совместную жизнь. По ночам выходят на волю вредоносные силы‚ изливаясь из вместилища мрака: не преградить и не отворотить. По ночам вырываются на свободу демоны разрушения Аф и Хемая‚ гнев и ярость‚ и голос плача возносится к Небесам‚ чтобы отвратить пагубные повеления: "Господи‚ велико наше горе! Ярость обступила нас!.." У Лёвы слипаются глаза‚ а за далью далей затаились Павко с Аленой‚ выводят нестойкими буквами на тетрадном листе в клеточку: "Сказано было про времена подобные (Исайя‚ глава 26‚ стих 20): "Ступай‚ народ мой‚ войди в покои свои‚ закрой двери свои за собой..‚ пока не пройдет гнев..." Мы рады‚ дорогой Лёва‚ что в годину бедствия наши покои стали твоими покоями‚ наши двери – твои двери..." Лёва спит‚ умаявшись за день. Во снах мучают его чужие лица‚ во снах у Лёвы затаился феллах‚ которого он углядел из автобусного окна. Лёва говорит: "Гнев был силен и долог – не переждать; земля не покрывала убитых..." Феллах отвечает: "Всякому – свой гнев‚ свои жертвы". Возможно‚ он прав. У каждого своя память. Свои слезы и свой восторг. Одни станут веселиться по радостному для них поводу‚ а другие будут горевать в тот же день‚ отмеченный черной рамкой в их календаре. И наоборот: эти станут веселиться в свой день‚ а те будут плакать. "Я тебя понимаю‚ – говорит Лёва. – На свете существуют две правды: твоя и моя". Лёва тоже прав. "Я не принимаю твою правду"‚ – говорит феллах. "Я не принимаю твою".

Под утро Лёва возвращается в больницу. Входит в палату и взглядывает на Броню. Броня взглядывает на него. Садится рядом. Молчит. Она молчит тоже. Впереди долгий день‚ и Броня задрёмывает. Во сне Броня видит девочку прежних времен. Лицо закутано. Плечи поджаты. Пальто с чужого плеча. Тощенькая‚ приникшая к земле‚ глазом косит на огромных‚ должно быть‚ сильных людей в ожидании толчка‚ пинка‚ удара сапогом. Во сне слышится окрик – подавляя‚ подчиняя‚ распластывая и пробуждая. "Это я‚ – говорит Броня: сон ее устрашил. – Такой была я..." Росла Броня у мамы Зельды‚ вскипало по соседству многолюдство – двоюродное с троюродным‚ дети и дети у тех детей‚ но пришли завоеватели‚ высокая раса‚ и не осталось никого. Хотя нет‚ маме Зельде повезло: она умерла раньше‚ до их прихода‚ смертью перехитрив врага. (Скажут с раздражением Броне: "Хватит уже этих снов!" Скажут с раздражением Лёве: "Вы больны‚ Лёвы с Бронями‚ вы пришиблены той бедой и вечно ее поминаете‚ на всех перекрестках". Скажут на это Лёва с Броней: "Мы не больные. Мы опытные. Нас уже уничтожали в том веке. И с нас достаточно".)

Приносят обед. Броня ест мало‚ Лёва подъедает до крошечки. Еще бы посолить и поперчить‚ но у Брони бессолевой стол. После еды Броня опять спит‚ во сне незнакомое у нее лицо. По нему пробегают тени‚ неуловимые смены выражений‚ частые‚ почти мгновенные‚ и одно вдруг задерживается‚ обиженное‚ страдальчески несчастное‚ а потом и оно улетает‚ растворяясь без остатка в сонной торжественности. Дремлет арабская женщина с кислородной маской на лице. Постанывает женщина-подросток‚ одержимая мучениями. Старуха-бродяжка неотрывно глядит в потолок. Броню будят и снова везут на проверку. В кровати на колесах. По коридору‚ в лифте‚ опять по коридору. Лёва шагает рядом‚ как приколотый‚ сидит затем возле двери‚ разглядывает узор на плиточном полу. Что продлевает дни человека? У всякого свой резон. Что подъедает силы?.. Броню выкатывают из кабинета. Врач доволен ее состоянием‚ Лёва доволен тоже. Сказали наконец болезни: "Не пора ли покинуть Броню?" Сказали наконец мучения: "Пора нам выходить".

Появляется конкурент Шимони. Он стар и грузен. Ноги не несут его‚ руки не поспевают за глазами‚ легкие не допросятся воздуха. Ему бы сидеть в лавочке‚ пользуясь отсутствием Лёвы и зарабатывая за двоих‚ – Мордехай Шимони проехал через весь город‚ двумя автобусами с пересадкой‚ уподобившись Тому‚ Который навестил страдающего Авраама. Шимони говорит: "Пусть Всевышний сжалится над тобой..."‚ усаживается возле кровати: стул под ним охает‚ проседая. Шимони молчит. Лёва молчит. Броня молчит тоже. Наступает время молитвы: ашкеназ Блюм и сефард Шимони идут в синагогу‚ впервые в одну и ту же. Лёва читает: "Да пошлет Он с Небес полное и скорейшее исцеление..." Шимони подхватывает: "Исцеление души‚ исцеление тела‚ ныне‚ немедля‚ в ближайшее время..." Лёва Блюм и Мордехай Шимони возвращаются в палату. Врачи требует‚ чтобы Броня ходила – не залеживалась; Лёва и Мордехай выводят ее в коридор. Первые нетвердые шаги после операции. Халат до пола. Косынка на голове. Каталка с инфузией для подачи лекарства. Все смотрят на Броню. Поздравляют. Каждому известно: до царя Хизкиягу никто не выздоравливал от смертельного заболевания. Хизкиягу попросил Всевышнего: "Пусть опасно больной раскается и вернется к Тебе. А Ты дай за это исцеление". – "Договорились‚ – сказал Всевышний. – Начнем с тебя". Хизкиягу болел‚ долго и тяжко‚ затем выздоровел. Броня выздоравливает тоже.

6

Рабочий день заканчивается. Нюма спускается в кафе‚ проходит вдоль стойки‚ ставит тарелки на подносы. Курицу в пряном соусе. Жареную картошечку. Хумус под оливковым маслом. Перцы устрашающей остроты. Пиво. Воду в бутылочках. Две питы и два салата. Боря уже наготове в углу‚ где мягкие диванчики и зеркало в полстены. Расставляют тарелки с бутылками‚ вздыхают от удовольствия.

– Гуляем‚ Нюма?

– Гуляем‚ Боря.

Пиво пенится. Вода пузырится. Картошечка похрустывает. Хумус намазывается на питу. Перцы обжигают гортань. Курица в пряном соусе вызывает жажду‚ которую утоляют напитки. Первый червячок замирает‚ наконец‚ ублаженный: можно откинуться на пухлые спинки‚ взглянуть друг на друга. Хвала скамейке‚ что сближает тех‚ кто на нее садится. Хвала ртутному шарику‚ что сливается безоглядно с себе подобным.

– Без спешки‚ Нюма?

– Без спешки‚ Боря.

Так сидят в конце изнурительной работы‚ конца у которой‚ казалось‚ не было‚ в предвкушении нового дела‚ которое – в трудах и муках – непременно будет завершено. Так сидят на исходе дня‚ внешне скучного и однообразного‚ если довелось‚ конечно‚ понять‚ убедиться‚ переполниться иллюзиями‚ что день не замкнут‚ день – не кольцо‚ чтобы непременно возвратиться в исходную точку‚ но протяженность в доставшемся времени со смытыми многоточиями по краям.

– Нюма‚ – говорит Боря – само благодушие. – На Кугеле одежда не занашивается. Каблуки не стаптываются. Стаканы не бьются и мебель под Кугелем не скрипит. Со мной слова дружат‚ Нюма. Я их спасаю от забвения. Слово надо ласкать и баловать‚ как малого ребенка‚ а оно ответит взаимностью...

Нюма понимает – быть монологу. И Боря оправдывает ожидания:

– Моя фамилия прописана в словаре у Даля: "кугль – любимое жидовское блюдо". Кто ест теперь кугл‚ кто помнит о кугле?.. Слова смертны‚ Нюма. Они не уживаются в нынешнем языке‚ переполненном косноязычием‚ и отходят в небытие‚ тихо‚ покорно и безрадостно. Плюшка‚ к примеру‚ – кто печет и потребляет плюшки? Плюшка агонизирует в жестоком мире. Ватрушка агонизирует. Крендельки с сайками... А что подступило взамен? Батон! Вслушайтесь‚ Нюма: батон-бетон‚ – кто осмелится откусить кусочек?..

На них смотрят с интересом‚ но Боре нипочем.

– Знайте‚ Нюма: я потребляю еду по звучанию – не по вкусу. Вот на тарелке картошечка. Лучок с огурчиком. Хлебушка ломтик. Но клёцка! – Теперь Кугель само негодование: – Вслушайтесь в это слово – панцирное‚ шуршащее‚ кусучее‚ – я не сяду за стол с клёцками... Нет-нет! С клёцками – никогда!..

– Вы безумец! – восторгом заходится Нюма.

– Не исключено‚ – спокойно отвечает Боря‚ и они принимаются за еду.

На диванчике неподалеку сутулится горбун в пижаме. Подмигивает Боре. Прикладывает палец к губам. Заглатывает курицу с перцами вопреки строгой больничной диете. Поднимает бокал с пивом: