Текст книги "Смерть геронтолога"

Автор книги: Феликс Кандель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Из ямы высовывается табличка. На ней написано: "Лёву не встречали?"

Лёва Блюм слезает с трудом с верблюда‚ пошатываясь на непослушных ногах‚ бредет туда‚ в переливчатые края‚ где последние огороды на окраине городка неуклонно обращаются в перелесок‚ а перелесок в болотную непролазь. Одиночка может‚ конечно‚ отсидеться в укромном убежище‚ за завалами соломы‚ но что делать целому народу? Где отсидеться и в какой глуши? Вылезает из ямы сестра Фаня – тень озабоченности на лице‚ выползают‚ держась за руки‚ неразлучные сомученицы Голда с Гитой – блеклыми стебельками в подполе проросшей картошки‚ выскакивает озорник Срулик в запачканной одежде‚ купленной ему на бармицву; следом за всеми поспешает крохотный Мойше‚ который подрос со дня гибели и потешно топает ножками.

– Вы почему молчите? – спрашивает Лёва.

Фаня выставляет табличку‚ на которой начертано любимое присловье мамы Дворы: "Много говорить – мало слышать". Лёве кажется: рот у Фани прикрыт‚ чтобы по случаю не проговориться и не огорчить его‚ Лёву‚ подробностями смертного часа. А может‚ глина набилась в рот‚ когда скидывали их в яму?

– Вы подросли‚ – удивляется Лёва. – Но не очень. Как же так?

Фаня выставляет другую табличку: "Нам некуда торопиться".

– Мне тоже.

Они дружно шагают рядом в миражное свое детство‚ на край нехоженых болот‚ чтобы наловить юрких головастиков‚ которых Срулик называл глазастиками из-за малых голов и громадных глаз. Поймав их с десяток‚ они понадеются поначалу‚ что из маловидных созданий проклюнутся окуньки с карасиками‚ чтобы резвиться на подоконнике в банке с водой‚ но у глазастиков неумолимо прорастут ноги‚ и надежда на мальков улетучится‚ обращаясь в скучную лягушачью неотвратимость. Земля вод и туманов простирается перед ними‚ закутанная в непроходимые болота‚ угрюмый лесной мир с холодными незамерзающими ручьями‚ где запрятались на холмах поселения‚ к которым нет пути‚ где водятся медведи с волками‚ лоси с кабанами‚ сытеют в озерцах утки с гусями‚ объедаясь жирными вёрткими вьюнами. К зиме болота промерзают и становятся преодолимыми‚ такое случается и в нестерпимую летнюю сушь; тогда из лесов‚ из-за великой непролази‚ являются болотные обитатели‚ угрюмые‚ молчаливые и удрученные‚ везут по дорогам‚ залитым водой‚ впрок заготовленное на продажу: деготь‚ смолу‚ дрань‚ гнутые полозья‚ дуги и оглобли‚ везут сушеную и копченую рыбу‚ мед‚ воск‚ сало и окорока‚ солонину из дичи в крепеньких выпуклых бочонках. Продают с выгодой на базарах‚ налегке отправляются назад‚ в глубины болот‚ куда нет доступа посторонним: вот бы прихватили с собой печальную Фаню‚ Голду с Гитой‚ озорника Срулика и несмышленого Мойше‚ вот бы увели за непролазь и уберегли до срока‚ – придут эти‚ в высоких сапогах‚ готовые покидать детей в яму‚ а на пути встанут манящие бугры призывно зеленеющими островками‚ в тонкосплетении стеблей и корешков‚ способные удержать ненадолго по сиюминутной прихоти‚ чтобы просесть вдруг под тяжестью сапога‚ с хлюпаньем поглотить без возврата. Несмышленый миражный Мойше бежит за миражной божьей коровкой‚ просит потешно‚ протягивая пухлую ладошку: "Ермилка-кормилка‚ лети сюда! Ермилка-кормилка‚ принеси хлеба!.." Чужим нет хода за те болота и спасения тоже нет...

8

Тихий вздох. Колебание легкое. Общее затаённое шуршание. Все заново туманятся воспоминаниями‚ и после смены декораций проявляется громоздкий несгораемый шкаф‚ обращенный в долговременную огневую точку. Прорези-амбразуры. Нацеленные рыльца пулеметов. Траншеи с накопанными ходами сообщений и пристрелянными подходами. Земля потрескивает под саперными лопатками‚ как переспелый арбуз‚ готовая развалиться на половинки от усердия высшего командного состава. Дверь открывается‚ неподъемно могучая дверь на хорошо смазанных петлях. В глубинах каземата хоронится от забвения команда геронтолога Сасона на защите своего бессмертия. Сидят смирно. Глядят грозно. Пугают дружно. Старик с орденами – за командира. Старик с телефоном – за радиста. Старик с собачкой – за заряжающего‚ направляющего‚ погибающего. Их раскопают дотошные археологи‚ выставят на обозрение с разъясняющими табличками‚ в едином ряду с узколобым питекантропом‚ чтобы подтвердили‚ наконец‚ непрерывность эволюции: о таком бессмертии они мечтали? Старик с орденами спрашивает в волнении:

– Это война? Да или нет?.. Если война‚ мы обязаны взорваться. Не дожидаясь прихода противника. Мы же объект. На нас динамита – пуд с четвертью‚ чтобы не доставаться врагу.

– Чего вам взрываться? – советуют из каравана. – Сидите в сейфе‚ перебирайте награды. Враг‚ может‚ не подойдет.

– Как это – не подойдет? Всегда подходил‚ должен и теперь. По инструкции положено...

Но кто первым заметил?

Кто запрокинул голову?

Пискнул изумленно-немощно‚ – кто?..

Следят сосредоточенно‚ выглядывают с опаской в единении задранных голов‚ как наверху‚ в предвечерне синеватом провале неумолимо зарождается смерч-оборотень‚ раскручивает неспеша силу свою и свирепость – пологой воронкой донизу‚ словно прикидывает для пущей выгоды, в какую сторону двинуться‚ кому принести мглу и погибель, чтобы засосать и швырнуть оземь, проволочить по камням‚ растирая в сырую мякоть.

– Папа! – кричит Авива с верблюда. – Берегись‚ папа!..

Мужчина из миража – зыбкий‚ неустойчивый‚ желтый частично‚ частично зеленый‚ голубой‚ синий‚ фиолетовый – сутулится над неглубокой выемкой. Вставляет саженец‚ заваливает корни‚ притаптывает для крепости‚ лункой уминает вокруг.

– Уходи! – торопят из каравана. – Снесёт ветром!..

– Не успеют‚ – говорит папа‚ втыкая в ямку другой саженец. – На этой земле быстро растут деревья.

Авива бежит по песку‚ захлебываясь от нежности. Авива желает в мираж‚ к папе‚ чтобы не валяться вечерами на ковре‚ разглядывая глянцевую журнальную жизнь‚ не ходить по комнате от стены к стене‚ подстерегая будущее‚ как кот Хумус подстерегает Сумсума‚ первую его оплошность‚ чтобы употребить без задержки.

– С мальчиками всё-таки проще‚ – говорит мама со своего верблюда‚ и папа кивает головой.

Папе с мамой всегда было просто. Дружно и согласно вдвоем, в доме‚ свободном от прегрешений‚ без излишних соблазнов и искушений‚ которые привносит сытая жизнь с обилием свободного времени. Что было у них? То и было: половина яйца в обед‚ ломоть хлеба‚ яблочное повидло из паданцев‚ танцы на поляне‚ песни под аккордеон‚ ружье за плечом и патрулирование в горах до утра. Пришла война – отодвинула границу. Пришло благополучие – отодвинуло простоту. Отошла простота – навалилось одиночество.

– Ты рано ушел‚ – укоряет мама. – Вдвоем можно всё одолеть‚ и росли бы у нас внуки‚ много внуков.

– Я рано ушел‚ – извиняется папа. – И оттого мне неловко.

Авива мучается настоящим в ожидании перемен‚ а потому желает шагать рядом с отцом от ямки к ямке‚ втыкая крохотные саженцы‚ притаптывая для крепости‚ разматывая трубку полива с дырочками‚ через которые вода прольется на росток‚ в самые его корешки: посадившему дерево – насладиться тенью. Там‚ рядом с папой‚ Авива еще ребенок; он снова понесет ее на плечах‚ подложит в тарелку лакомые кусочки‚ встанет ночью и накроет одеялом‚ которое она сбрасывает и теперь‚ ежась от настырного ветерка‚ выдувающего к рассвету прежнюю духоту‚ – но теперь некому ее накрывать. Возле папы вновь ожидает молодость‚ незабываемый Йоси в запахах земли и трав‚ непременное материнство: тут‚ на этой земле‚ быстро растут дети‚ словно трубочки полива подведены к каждому из них.

– Авива‚ – умоляет папа‚ – остановись и послушай. Мама хотела уйти со мной‚ в последние мои часы‚ но я ей сказал: "И не думай‚ пожалуйста. Ты остаёшься за двоих".

– Это была ошибка‚ – с грустью говорит мама.

– Тебе рано в мираж‚ Авива. Когда мама уйдет‚ останешься за нас. Кому-то копать могилы‚ кому-то – ямки для саженцев...

9

Разгуливается ветер‚ вновь нагоняя наваждение. Проглядывают блеклые лики‚ припорошенные усталостью‚ вплотную друг к другу‚ без промежуточных пустот‚ словно набранные в мозаику искусным мастером. С каравана посматривают на них равнодушно‚ с усмешкой: так смотрят на фотографии сгинувших времен с превосходством живого существа‚ которое заведомо лучше неживого.

– Боря‚ – говорит Нюма. – Под навесом‚ в развалинах римского дома‚ огороженная от любопытствующих‚ пылится блеклая мозаика‚ на которую взглядывают без интереса. Приходит служитель‚ орошает водой из шланга‚ и цвета просыпаются ко всеобщему восхищению‚ лики светлеют‚ растения прорастают‚ львы с фазанами пробуждаются к жизни‚ – но просыхает вода‚ проступают проплешины‚ вянут цветы‚ задремывают львы‚ пылью подергиваются лики.

Боря отвечает‚ разглядывая изображения:

– Здесь вода не поможет. Только память‚ и то не всякая.

В смытых обликах каждому проглядывает свое‚ стоит только постараться. У Нюмы глаза слезятся от напряжения. Нюма углядывает папу Моисея с мамой Цилей‚ которые смотрят на него с любовью и беспокойством; бабушка Муся шевелит губами‚ как остерегает: "Кто трет глаза‚ тот выжимает слезы. Кто напрягает память‚ тот выжимает печаль". Печаль Нюмы огромна: можно закутаться с ног до головы. Печаль Нюмы тонка и невесома‚ как искусно вытканная кисея‚ готовая порваться от неосторожного обращения. Возле бабушки Нюма замечает старика в ермолке‚ с пейсами‚ который разглядывает его с жадным любопытством. "Готеню! – восклицает старик в потрясении от увиденного. – Кто это?.." – "Твой правнук Нюма. Живет там‚ куда ты стремился". – "Кто это?" – спрашивает Нюма. "Прадед твой, реб Залман‚ которого ты не застал". Добрая весть требует благословения. Дурная – тоже. "На что это похоже? – задумчиво говорит реб Залман‚ поглядывая на диковинного потомка и накручивая пейсу на палец. – Это похоже на царя‚ который построил дворец с великолепными украшениями‚ редких наготовил угощений для гостей‚ а они пришли сытые‚ отобедавшие‚ обожравшиеся земными утехами..." – "Нет! – протестует Нюма. – Не так это..."‚ а ветер крепчает‚ пылью заглушая изображения‚ подхватывает и уносит лики – семечками из подсолнуха. Держатся до последнего папа Моисей с мамой Цилей‚ держатся возле них бабушка Муся и прадедушка Залман – стараниями Нюмы Трахтенберга‚ которому непременно надо объясниться. Но поздно‚ уже поздно. Строгий переросток подбирается поближе‚ чтобы не опоздать. Строгий переросток с умалённым разумом заплутал посреди сумрачных видений‚ туманом оплетающих голову‚ а потому желает туда‚ в мозаику‚ чтобы преобразило до блеклой одинаковости. Там уж никто не пожалеет‚ сочувствуя‚ не ткнет пальцем‚ ухмыляясь‚ не протянет из сострадания сосучку на палочке.

– У вас проходят магнитные бури? – спрашивает переросток‚ затевая разумный разговор‚ и на лице проявляется спасительная неузнаваемость.

Скучнеет вокруг необратимо‚ до серых проплешин: ни цвета‚ ни наваждений. Последние лики – вспугнутыми птицами – мечутся‚ не находя спасения. Старуха-бродяжка – голубые панталоны до колен – прыгает с сачком в руке‚ чтобы уловить хоть единый лик‚ королевы или нищенки: зря‚ что ли‚ умирала на сцене? Нечто неохватное опускается невесомым пологом‚ погребая под собой сладостные видения. Как скоро подступает грусть! Не успело прильнуть к сердцу – начинай грезить воспоминаниями. О долгом закате. О мечтательных призраках на цветных песках. О розоватом облачке‚ обвисшем над горой‚ в смущении от всеобщего внимания. Трубят трубы‚ чистые‚ звучные‚ птичьим пролетным кликом из поднебесья; пригоршнями рассыпается серебро звуков по мрамору погребальных плит‚ – или трубач-ветер выдувает свою побудку? Верблюды встают по команде‚ выпрямляя голенастые сочленения‚ вышагивают неспеша‚ безмолвной поступью через неопределенность. Старый скрипач пристраивается позади каравана‚ музыкой огораживая живых‚ и подступает тьма‚ подъедая контуры очертаний. Тьма закрепляется до рассвета‚ чтобы ноги спотыкались на путях мрака. Горе отставшим‚ гибель оставленным.

– Спросим себя‚ – скажет прозорливый Нисан. – Когда ночь переходит в день‚ где хоронится тьма до заката‚ в каких таких тайниках?

– Где? – спросит Нюма Трахтенберг‚ озадаченный и на этот раз.

– Ответим себе: в тайниках души‚ не иначе. Тьма. Хаос. Разрушительные желания.

– А где хоронится свет‚ когда обступает ночь?

– В тех же укрытиях‚ Биньямин. Той же души.

10

В тот самый последний вечер геронтолог Сасон задумался‚ собирая воедино волю свою и разум. Это была задача‚ достойная размышлений – продлить собственную жизнь‚ и Сасон старался вовсю. Прежде он работал в больнице‚ давал наркоз в операционной‚ отправляя больных за пределы сознания‚ и вечное бередило беспокойство: кто он такой‚ чтобы лишать человека чувств с ощущениями? Куда его отправляет? Где бродит тот‚ пока тело лежит на столе‚ с кем пересекается‚ кому раскрывает томления души? Когда пробуждали после наркоза‚ глаза у больного бывали пустые‚ мертвые; в них нехотя проглядывала жизнь‚ отмокая лункой‚ проклевывалась несмелой каплей‚ как родник пробивался через спекшуюся почву‚ – а что‚ если не пробьется? Беспокойство набухало тревогой во всякий операционный день‚ тюкало гнойными молоточками‚ прорываясь наружу‚ и Сасон поменял профессию‚ преуспев в геронтологах‚ которым всегда есть работа. Захолодела спина от удачной находки. Сасон сообразил: вот для него выход! Переждать этот день. Пересидеть в невидимости. Ему бы подняться на крышу‚ сесть зачарованным свидетелем‚ спиной привалившись к бойлеру‚ – геронтолог Сасон снова помчался в больницу‚ упросил знакомого хирурга: "Удали родинку! Под общим наркозом". Упросил анестезиолога: "Отправь подальше. Подержи подольше!" С облегчением улегся на операционный стол.

Глаза потухли. Подернулись серым пеплом, вспыхнули и погасли‚ будто в лампочках перегорел волосок. "Мы не участвуем в этом"‚ – предостерегли с горних высот‚ но Сасон их не расслышал. Тьма обложила Сасона‚ как накинули одеяло поверху и старательно подоткнули по бокам. Нет‚ то была не тьма – мрак кромешный‚ ибо во тьме запрятаны озарения‚ если не озарения – память о них; мрак был таков‚ будто свет еще не сотворен‚ ни проблеска его‚ ни памяти о нем‚ ни представления о том‚ что это такое – свет. Подступил темный час жизни‚ и нечто неразъяснённое провисло во мраке посреди отсутствующего пространства. Часы шли. Операция затягивалась. Друзья-врачи честно тянули время. Тело Сасона распростерлось на операционном столе‚ но его самого там не было. Не было страха‚ восторга‚ изумления‚ – что же ощущало себя Сасоном‚ неужто его душа‚ заплутавшая в скитаниях? Прошедшее неумолимо отставало от настоящего‚ настоящее не поспевало за будущим; тело тем временем выкатили из операционной‚ и оно лежало на кровати‚ не подавая признаков жизни‚ подключенное к машине искусственного дыхания‚ ибо то‚ что ощущало себя Сасоном‚ не желало возвращаться в палату‚ где ожидала его смерть. Исчезла сила‚ влекущая к средоточию земли‚ пропали телесные ощущения в предпочтительном бездействии‚ проявилось нечто – слабым шевелением‚ слегка пощекотав разум‚ робко‚ неожиданно и врасплох. То было понимание‚ первое‚ быть может‚ слабое и недоношенное: "Зачем тело‚ когда есть разум?" Сасон покатал его – конфеткой во рту‚ конфеткой оно и растаяло в сладости сожаления‚ и Сасон погордился без меры в торжестве немощной мудрости. Это его порадовало и это его удивило. Ибо в земной практике геронтолог Сасон не разрешал клиентам раздумывать‚ отрабатывая свои наставления‚ как гомеопат не позволяет принимать лекарства‚ покуда пользуются его снадобьями. "Мысль мутит разум‚ как туман мутит дали. Как дожди мутят воды. Как смутьян мутит толпы".

Времени было вдоволь в чистоте духа и прозрачности намерений. Думалось легко‚ без помех‚ которые привносят плотские ощущения; исподволь раскрывались створки в заброшенные уголки сознания‚ куда не ступала нога человека. "Взрослею"‚ – решил Сасон и огорчился за упущенные ранее возможности‚ ибо и его умственные способности превышали меру их надобности. Сасон оглядывался во взвешенном своем состоянии‚ хотя оглядываться было нечем; Сасон прислушивался‚ хотя нечем было прислушаться: вокруг что-то провисало‚ без слов-шевелений‚ и он ощущал это‚ как ощущал самого себя‚ хотя и неразъяснённым способом: "Наркоз‚ как ты переполнен!" Его тоже‚ должно быть‚ ощущали‚ к нему обращались с безмолвным призывом‚ который понятен без слов и жестов: "Сасон‚ а Сасон! В помощи твоей нуждаюсь..." Они прилипали к нему‚ не отпуская‚ настойчивые в своем хотении‚ и снова потянуло вниз‚ к принижающему желанию‚ чтобы захолодеть спиной от удачной находки‚ руки потереть в возбуждении ладонью о ладонь‚ насладиться едой‚ женщиной‚ мощным автомобилем; вновь возникала позабытая тяжесть‚ дух приземляя с разумом‚ – так после изнурительной голодовки камнем в желудок ложится первый глоток пищи‚ сожалением об уходящей легкости‚ – но внизу его ожидала смерть.

Идут дни. Нагнетается воздух в безжизненные легкие. Поставщик иллюзий лежит на кровати‚ подключенный к машине искусственного дыхания. Мысль оформляется напоследок‚ густеет‚ наливается силой‚ необратимо переходит в хотение. "Похороните меня‚ – просит‚ наконец‚ Сасон. – Этого я желаю". – "С тобой непросто‚ – ему отвечают. – Формально ты жив. Нет такого правила‚ чтобы отключать дыхание". – "Что же теперь?" – "За тобой послано‚ Сасон. Некто в глубинах паланкина‚ скрывающий лицо свое". – "Он меня не найдет". – "Не смеши нас‚ Сасон. Такого еще не бывало. Кто просит смерти‚ тот получит ее". И проявляется огонек во мраке...

11

Огонек проявляется неожиданно‚ вдалеке‚ подтверждая неоспоримое: дорога в обитель света проложена через мрак. Караван шагает неспешно. Нечто громоздкое надвигается в темноте‚ перекрывая пространство: к чему оно и что явит собой? Горбун разъясняет:

– Скала. С плоской гранью. Поверху выбито – призывом к действию: "Выплесни горечь свою".

– Выплескивают?

– Еще как! Каждому каравану дозволена одна запись.

– Без этого нельзя?

– Без этого – нельзя. Чтобы выплеснуть горечь и успокоенными пойти дальше.

– А что впереди?

– Место‚ богатое водой и зеленью. Последняя стоянка перед восхождением.

– Боря‚ – шепчет Нюма. – На этой скале пишется история. Клинобитными знаками‚ к радости очередного Шлимана....

– Тут пишется история‚ – соглашается горбун. – "Когда Таркинус убил Лулиянуса‚ и Папоса‚ брата его‚ убил..." Я так вам скажу: Атлантиды не тонут в океанах. Атлантиды тонут в памяти по нашей лености‚ что неразумно. Выплескивайте уже‚ и пойдем дальше.

Они задумываются. Горечи у них немало. Горечи хоть отбавляй‚ но как это облечь в слова?

– А что написали предыдущие? Те‚ что прошли до нас?

– Сейчас узнаем‚ – обещает горбун.

Водит пальцами по буквам‚ считывая очертания во мраке‚ улыбается‚ хмурится‚ задумывается в недоумении. Кто-то кричит:

– Дайте мне... Я специалист по алфавиту!

– По алфавиту мы все специалисты.

Зачитывает‚ наконец:

– "Сидим‚ ждем и трепещем..."

Замолкают в робости. Осмысливают в молчании. Спрашивают наперебой:

– Кого ждали? Почему трепетали? Ради чего сидели в покорности?..

– Какая разница? Оттрепетали свое – теперь ваша очередь.

В темноте слышно тюканье. Старуха-бродяжка выбивает надпись‚ никого не спросившись.

– Мне некогда. Мне пора.

– Ей пора‚ – подтверждает некто из паланкина. – Начинается третий акт‚ а в нем она привыкла умирать.

– Пусть скажет хоть‚ чего высекает.

Старуха говорит:

– А высекаю я вот что. "Смилуйся и избавь!"

– Все согласны? – спрашивает горбун.

– Все. Все!..

– Молодец‚ старуха... "Смилуйся и избавь!"

– В самую точку.

Пора трогаться в путь‚ но где Боря?

– Борис‚ ты что?

Боря Кугель лунатиком двигается к скале‚ руки тянет перед собой‚ проборматывает в волнении:

– Я был здесь... Да-да‚ я проходил мимо... Высекал в прежних караванах... – Шарит руками по плоской грани: – Не мог не оставить... Хоть какой знак... И не крутите мне пупсики!

Считывает прикосновениями:

– Вот же оно... Вот! "Смерть опередила раскаяние..."

Плечи содрогаются. Тонкие журавлиные ноги подрагивают. Выплескивается накопленная горечь.

– Соня! Ой‚ Соня!..

Можно двигаться дальше.

12

Костер. Пара пальм. Финики свисают гроздьями. Родник стекает в каменное углубление‚ образуя колодец. К ночи слетаются на огонь блуждающие души; прислонившись к стволу‚ их ожидает молчаливый свидетель‚ внимающий тишине. Здесь он живет‚ подкладывая хворост в огонь‚ здесь размышляет в безмолвии пустот‚ записывает мысли‚ полудрёмы‚ нашептывания текучих барханов. Назавтра снова пишет – палочкой по песку‚ но ветер стирает записи. Сухость кожи. Пронзительность глаза. Легкость иссушенного тела и прозрачность мысли.

Говорит Нюме:

– Подойди к колодцу.

Вода взбулькивает без интереса‚ не более.

Говорит Боре:

– Ты подойди.

Говорит каждому.

– Почему так? – спрашивают шепотом‚ охраняя покой этого пристанища.

Сообщает:

– Он придет и он поведет. Колодец поднимет навстречу воды свои.

Усаживаются у костра. Нюма. Боря Кугель. Некто‚ скрывающий лицо свое. Остальные – несчитанным множеством. Бурлит вода в котелке. Заваривают чай из сушеных трав в запахе полынных земель‚ пропеченных зноем‚ влекущих и соблазняющих. Пьют кофе вкуса отменного‚ в аромате и сладости‚ из крохотных чашечек‚ упрятанных в ладонях. Вечный караван. Вечный костер на границе: последняя стоянка для принятия решения. С той стороны дожидаются наготове ангелы сопровождения‚ если надумают взойти на высоты. С этой стороны – ангелы запредельных стран‚ чтобы повести назад‚ ежели пожелают вернуться. Молчат. Разглядывают сидящего у костра. Бывало ли прежде подобное?

Отвечает:

– Бывало‚ но не совсем так. Конь подлетал к земле на исходе срока. Усаживался на него усталый пророк‚ двигался вдаль шагом неторопливым – наездником на Небеса. Воды поднимались навстречу в реках‚ озерах‚ земных безднах‚ в кувшинах с ведрами. Горы травянели‚ опушаясь‚ словно прилегли на водопое медлительные существа в зелени шелковистого меха. Цветы проклевывались по пути точечным многоцветием, посреди вечных колючек‚ радуя глаз и поражая воображение. Вслед за пророком шли народы‚ многими толпами‚ руки тянули в рыданиях: "Не оставляй нас!.." Творил суд с милостью‚ вразумлял долгие сроки‚ вводил терпеливо во владение наследием‚ – усталый пророк‚ которому было уходить‚ потому что замкнулись его уста‚ а этого они не знали. "Возвращайтесь‚ – говорил им. – Дабы не умереть вам в пути". – "Веди нас! – молили. – Переводи через границу! Если впереди жизнь‚ станем жить‚ но ежели погибнуть – погибнем..." Отвернулся и более не глядел на них‚ ибо годы его прошли...

– Годы его прошли‚ – подтверждает некто‚ скрывающий лицо свое. – Мне ли не знать? Очередь за Сасоном‚ упорствующем в своей дерзости. И не тяните руки в мольбе: с кем вы спознались? Не подменяйте пророка иллюзионистом.

Но как им без поводыря? Без поводыря им никак. Дороги‚ ведущие к городу‚ они во множестве. Морем. Пустыней. По горам-равнинам. На кораблях‚ лошадях‚ пешком. В тайниках обретенной души. Взойти страшно: век подступивший неопробован. Вернуться боязно: век прежний‚ как губка‚ напитан кровью. Страхи-опасения на краю пустыни‚ внешний мир подпугивает из укрытия: что явит собой‚ наконец‚ в каком оскале‚ каких демонов и вампиров‚ разрушающих красоту и вселяющих отвращение? Земля назначения – заглатывает ли своих обитателей? Жилища – безопасны ли в том краю‚ покои тихи‚ плоды произрастаний не червивы-иссушены? Спрашивают:

– Попадаются – способные перешагнуть границу?

Сидящий у костра отвечает:

– Попадаются. Смельчаки и сильные духом‚ притянутые на неслышный зов. По воле каждого: кому взойти‚ кому оставаться в сомнениях.

– Давайте сидеть тут. Когда-то же он придет‚ чтобы повести за собой. Воды поднимутся при подходе. Встанем и побежим навстречу. Возликуем и взойдем!..

Сидящий у костра добавляет в огонь хворост‚ отхлебывает из кружки чай‚ пахнущий сухими травами‚ начинает неторопливый рассказ:

– Дом был – в заснеженном местечке. Посреди дней‚ теням подобных...

13

Из будущего сочинения Бори Кугеля "История‚ записанная палочкой на песке":

"Дом был в заснеженном местечке. Посреди дней‚ теням подобных. А в том доме – носитель доброго имени‚ уклонявшийся от наслаждений‚ грозный‚ суровый‚ к себе безжалостный. Ночами‚ при свете луны‚ молил‚ рыдая: "Вспомни‚ Боже‚ что стало с нами!.."; от возвышения переходил к падению‚ от озаренности к покинутости. И был зов. Не зов – дуновение: "Позвали‚ это тебя позвали: побудка сердца‚ встань и шагни!" Вышел из дома‚ кутаясь в саван‚ изможденный‚ обессиленный‚ грудой иссохших костей. Шагал по тропке – былинкой на снегу‚ от двери к двери‚ стучал без звука в каждое окно. Выходили из домов напуганные. Шли завороженные. Стояли в заледенелой синагоге‚ ежились от суровости лика его‚ руки отогревали дыханием. Умолял: "Что жизнь наша? Кружат по улицам плакальщики..." Укорял: "Пока мы способны терпеть изгнание‚ избавление не настанет..." Призывал: "Звучат серебряные трубы! Прислушайтесь – звучат трубы Моше..." Немногие пошли следом на встречу с избавителем. Полями. Снегами. Дремучими просторами. Падали по пути‚ коченели‚ а он шагал впереди‚ распевая псалмы‚ закутанный в белый саван‚ на зов серебряных труб‚ возвышал голос в восторженном иступлении: "Всевышний на Небесах! Когда же наступит время последних чудес?.." В деревеньках по пути заходил в дома молитвы‚ бил себя в грудь‚ умоляя и укоряя‚ – шествие обрастало людом‚ как гроздь обрастает ягодой; они завороженно шагали проторенной дорогой молитв и сновидений‚ не неделю‚ не две – долгие месяцы‚ падали в изнеможении‚ в припадках‚ озарениях и прорицаниях: "Близок день радости‚ и час избавления на подходе..." Вставали у околиц несмелые‚ уныло глядели нерешительные‚ а они шли‚ плутая по дорогам‚ ступая в сомнении на каждое ответвление‚ набивая кровавые мозоли‚ вслед за которыми приходило понимание: какие тропы не вели на зов. Они проходили через границы и страны‚ всполошив народы: близок ли час прихода избавителя? явлены ли знамения? не восстал ли Израиль – очищенный и спасенный‚ чтобы войти в Землю обещанную‚ к жизни радостной и возвышенной во все дни? Трубы звучали вдалеке‚ серебряные трубы: зов всё слышнее‚ тропа всё круче; они шли и шли‚ оставляя могилы на обочинах‚ взошли‚ наконец‚ в город в усталости ликования‚ – и предводитель умер через два дня на третий. От восторга? Сомнительно. Как испытать восторг посреди гнусных‚ пропахших ослиной мочой развалин‚ в которых копошилась нищета? От болезней? Вряд ли. От понимания того‚ что поднявшись в город‚ никуда еще не пришел? Предводитель умер. Кто-то вернулся назад‚ в царство пленения и изгнания‚ привычно затерявшись среди народов. Кто-то построил дом успокоения‚ где тепло и проветрено. Но вновь слышен зов: не зов – дуновение. Трубы влекут‚ серебряные трубы Моше: "Куда ни пошлю тебя – и пойдешь..."

14

Появляется верблюдица‚ кривая на один глаз‚ что прошла известным путем, мимо Горьких озер и Тростникового моря‚ через пустыни Син‚ Цин‚ Шур‚ Кадеш‚ Кдемот и Паран. Бурдюки по бокам – с уксусом и вином. Гроб на горбу – деревянный‚ плохо обструганный. На нем написано: "Похороните там‚ где разрешится от бремени. Вино и уксус – плата могильщикам".

– Было как было‚ – разъясняет сидящий у костра. – Умирал на чужбине праведный человек и завещал похоронить себя в Земле обещанной. "Как же мы это сделаем? – сказали соседи. – Дорога туда – долгая и опасная‚ через глухие разбойные места. Кто отвезет тебя?" – "Уложите меня в гроб. Гроб привяжите на спину беременной верблюдице‚ – об остальном не беспокойтесь..."

Верблюдица подходит к колодцу. Вода поднимается навстречу из уважения к праведному человеку‚ который в гробу. Пьет долго и много‚ пришлепывая мягкими губами. Щиплет колючки по одну от себя сторону‚ ложится передохнуть – на песке отпечатываются близнецы в утробе. Вслед за верблюдицей появляется попутчик‚ в глаза не глядящий‚ непомерно высокий‚ тощий‚ клювоносый и саблезубый‚ с зеленоватым отливом кожи. Говорит с гнусливым смешком‚ чванлив и высокомерен:

– Дожили! Прежде верблюды переносили благовония‚ узорчатые ткани‚ виссон и пурпур; владельцы товаров восседали в тени паланкинов‚ погонщики направляли путь извечными караванными тропами. Теперь переносят гробы.

Наклоняется к колодцу‚ чтобы напиться‚ но вода с шумом уходит вглубь‚ что оскорбительно и позорно. Оглядывает собрание у костра‚ потирает в вожделении ладони‚ – возможно‚ они у него мохнатые:

– Пора сказать правду. На выходе из песков затаились великаны – Ахиман‚ Шешай и Талмой‚ которые едят от мяса человека‚ пьют от его крови. Ожидает на выходе злобный царь Тапуха‚ перемешивающий народы‚ свиреп и сладострастен. В засаде и царь Ахор – злодей‚ на коне сидящий‚ прочие цари с войсками наготове: хетийский‚ эморейский‚ перизейский‚ хивейский‚ евусейский. Переберут словно на грядке: кого выполоть‚ кому прорастать.

Замолкает‚ чтобы уяснили и впечатлились. Скалит клыки.

– Вредоносные ветры на той земле. Язвы и мор. Лед и огонь с небес. Змей скороходный‚ василиск прямобегущий‚ обрекающий на непременное пожрание. На выходе из пустыни затаилось чудище‚ неохватное взором‚ которому на один глоток все воды Иордана‚ все травы – на один укус. Страшило из страшил. Дурило из дурил. Пучило из пучил. После обильной еды заваливается на спину и перекатывается с бока на бок в муках фекальной отторжимости. Но ежели кишечник не опорожнится‚ раздувается чудище‚ распираемое изнутри продуктами разложения‚ зловонное‚ с нечистым брюхом, тужится в страшных усилиях‚ исходит могучими ветрами‚ от которых вянет трава‚ гниют плоды‚ птицы валятся наземь‚ в ярости кидается на всякого‚ усматривая виновником нестерпимой муки.

Прошумливают ветви в вышине. Колодец отзывается слабым колыханием. Падает первая капля‚ пробивая в песке крохотную лунку. Еще говорит‚ выкладывая основной козырь:

– Что подстерегает на выходе? Услышьте и устрашитесь! Десять тысяч соблазнителей‚ управляющих влечениями незрелого разума. Десять тысяч блистательных импотентов‚ насылающих вожделения. Десять тысяч воинствующих бедняжек‚ навязывающих страдания. Десять тысяч специалистов по бессмертию души‚ вопрошающих мертвых и навлекающих тьму. Десять тысяч целителей‚ которые нуждаются в исцелении. Десять тысяч звездосчитателей‚ обративших искусство наблюдения в профессию предсказания. Праведность в лоскутах. Побеги чужих лоз. Неприкаянные злодеи в избытке. Сыны тьмы – колонной на марше: не разорвать ли одежды заранее?..

15

Начинается дождь‚ водой прибивая пыль‚ прокладывает путь в песках головными ручейками‚ омывает пальмы и баламутит колодец. "Быть может‚ мы предназначены лишь на этот момент‚ – озадачивал прозорливый Нисан‚ – и ежели станем медлить‚ наш срок пройдет‚ ибо на завтра уготованы иные средства". – "Меня это касается?" – спрашивал Нюма‚ повергнутый в очередные размышления. "Всякого касается‚ – отвечал Нисан. – Знай это тоже". Распахиваются небесные врата. Проливается бурно‚ мощно‚ от великих щедрот‚ низвергаясь потоками‚ заполняя сухие русла‚ затапливая углубления земли‚ норы с пещерами‚ выманивая грызунов и вымывая кости‚ горести смывая с печалями. Бурлит‚ наполняясь‚ колодец: может‚ это вода поднимается навстречу? Верблюдица распрямляет ноги‚ покачивая гроб‚ с натугой делает первый шаг. Боря за ней. За ним Нюма. Попутчик‚ в глаза не глядящий‚ встает перед ними‚ загораживая путь‚ лицо его обращается в морду‚ голос – тявкающей собакой: