Текст книги "Смерть геронтолога"

Автор книги: Феликс Кандель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

– Посмотрите‚ Нюма‚ как дружно они лежат. Рядком-ладком. То ли прежде? Одни жили‚ а другие за них беспокоились. Одни делали гешефты‚ а другие места себе не находили. Можно спросить: помогло этим их беспокойство? Можно ответить: помогли тем их гешефты? Так было и так будет‚ Нюма: одним жить‚ другим за них беспокоиться. Одним – прошибать стены собственными головами‚ другим – волочить мебель через образовавшиеся проломы.

– Запишите‚ – просит Нюма. – Стоит того.

– Давно записано. И где теперь те головы‚ что были разбиты? Одна кругом мебель.

По проходу между могил несут носилки с очередным постояльцем – туда‚ где прах‚ тлен‚ разложение. Всхлипывают передние в горести своей‚ насупливаются в середине процессии‚ прикладывая к себе печальный обряд: "Как ты несешь‚ так и тебя понесут"‚ неслышно переговариваются крайние‚ должно быть‚ о своем. Нюма с Борей подбираются поближе и всё видят: как кладут и куда. "Хочу здесь"‚ – шепчет Боря. "И я хочу". – "Вам рано‚ Нюма". Читают кадиш. Говорят "Амен". Кладут камушки поверху. "Прости нас за всё‚ неумышленно сотворённое..." В конце дней приблизится кость к кости‚ натянутся жилы‚ обрастут плотью‚ прольется роса жизни‚ воскресив спящих во прахе; первыми восстанут подземные обитатели на этой земле‚ пространства чудесным образом расширятся‚ и все поместятся без тесноты-сутолоки. Как так? А вот так. Боря с Нюмой тоже говорят "Амен"‚ тоже кладут по камушку. "Меир‚ – всхлипывает на прощание вдова. – Лежи тихо‚ Меир. Уже не надо..."

В толпе Нюма углядывает соседей‚ Ицика с Ципорой‚ неприметно кивает головой. Они кивают в ответ. Отец Ицика‚ беспокойный Хаим‚ неудачливый в делах своих‚ дни завершил в смятении-замешательстве и похоронен на этой горе. "Ой человеку‚ который бежит и не знает‚ куда он бежит"‚ – остерегал праведный Менаше‚ но Хаим‚ сын его‚ не поддавался на уговоры‚ кратчайшим путем поспешая к могиле. Беспокойный Хаим суетился до изнеможения‚ добиваясь невозможного‚ а оттого не обратил сердце к сыну‚ не поговорил по душам‚ не положил руку на плечо: "Как жизнь‚ хабуб?"‚ ни разу не приснился Ицику. И он прозревает возле чужой могилы: дети его тоже не запомнят своего отца‚ нервного Ицика‚ он не приснится им в образе-подобии‚ разве что нечто зыбкое‚ суетливое‚ с телефоном в руке. Телефон – памятником на могиле‚ из гранита-мрамора. Телефон с крылышками‚ стайка летающих телефонов для сопровождения души. Телефон – искусителем в раю: "Купи всё и продай все".

На вершине горы‚ как на обширной ладони‚ будто подняли Ицика поближе к глазам для внимательного рассмотрения. В мареве дня‚ над могилами‚ чудится голос вопрошающий: "Кто ты‚ пребывающий в смятении?" – "Ицик‚ – отвечает. – Нервный Ицик". – "Чего хочешь‚ нервный Ицик?" – "Пусть явится дед‚ праведный Менаше‚ возле которого всегда покой‚ укажет путь в моем замешательстве". Появляется праведный Менаше‚ берет за руку внука‚ подобного ему по облику-очертанию‚ и они шагают без опаски‚ с обрыва на крайнее облако. Дед ведет внука по небу‚ отпахивая пухлые‚ радужно закатные нагромождения: "Знай‚ Ицик: возникновение – оно через уничтожение. Другого пути не бывает. В моем мире нет грусти и веселия‚ сна и еды‚ супружеского соития и смерти". – "А что есть?" – "Мы пришли‚ Ицик". Перед ними Сад Наслаждения – нет предела длине и ширине‚ где реки меда и молока‚ вина и масла‚ родники розовой воды с чудесным благоуханием. Ангелы поют нежными голосами. Солнце сияет всемеро увеличенным светом‚ не уходя на ночной покой‚ ибо ночи там нет. Когда появляется праведник‚ ангелы снимают с него могильные одеяния‚ облекают в Облака Славы‚ усаживают на золотой стул для обретения конечного блаженства. Сад Наслаждения полон стариками‚ склонившимися над Книгой‚ и шестьдесят ангелов стоят возле каждого‚ оберегая его покой. "Где твое место?" – спрашивает Ицик. "Вот оно‚ – отвечает праведный Менаше и показывает на свободный стул. – Только не думай‚ Ицик‚ что эти люди в раю. На самом деле – рай в этих людях".

К вечеру Ицик возвратится домой‚ и Ципора сообщит в волнении: "У Алона ветрянка". Алон притулится в кровати‚ поникший и несчастный. У Алона проступят на теле чесучие болячки‚ которые надо смазывать для исцеления. "Я... – скажет Ицик себе на удивление. – Я это сделаю". Болячки у Алона повсюду‚ и Ицик станет смазывать их розоватой целительной жидкостью‚ а заодно нарисует человечков‚ домик с трубой‚ розовую усатую кошку – на животе у Алона‚ на плечах‚ на сладких припухлостях ниже спины‚ которые хочется поцеловать. Они порадуются‚ Ицик с Алоном: неизвестно‚ кто порадуется больше. Переглянутся заговорщиками‚ чтобы удивить маму Ципору‚ и наступит редкая минута откровения. "Ты знаешь‚ – шепотом признается Алон. – Вообще-то я трус... Я темноты боюсь". – "Ты не трус‚ – скажет Ицик во весь голос‚ чтобы услышали повсюду. – Просто ты боишься темноты". Зазвонит телефон‚ но Ицик не возьмет трубку. Ицик будет лежать в постели с верной женой Ципорой и думать о том‚ как они сделают еще одного ребенка – неторопливо‚ углубленно‚ со знанием дела. Встрепенется на кровле танцующий демон крыш‚ взметнёт облачения‚ сотканные из созвездий‚ зацокает в нетерпении коготками..‚ но снова зазвонит телефон‚ Ципора пробудится от сна‚ возьмет трубку: "Ицик‚ это Шмулик". Безумный Шмулик скажет коротко: "Продавай доллары" и немедленно отсоединится. Шмулику некогда разговаривать. Безумный Шмулик попал в историю‚ его трясет налоговое управление‚ и всякая минута дорога. Шмулика уже вызывали в суд‚ но судье не заявишь: "Это мне еще должны"‚ имея в виду банки‚ министерства‚ службу социального страхования‚ всех вместе и каждого в отдельности. Шмулику перекрыли выезд из страны‚ но в аэропорту не скажешь: "Я и до этого не выезжал. А теперь хочется". Затоскует демон на крыше от горечи перегоревшего желания. Ципора вновь задремлет‚ посапывая носом в подушку‚ не догадываясь о том‚ что могло произойти в воздавании ласк. У Ицика с Ципорой прекрасная постель: какова постель‚ таков и сон‚ лучший в мире матрац‚ на котором спать да спать‚ да делать детей‚ но ему будет не до этого. Долларов у Ицика нет‚ однако советами Шмулика не пренебрегают‚ и он станет соображать в тревоге‚ как разыскать посреди ночи эти проклятые доллары‚ чтобы купить и немедленно продать с прибылью.

А зачарованный свидетель на крыше глядит неотрывно вдаль в слепоте постижения. Не к океанам морей его взор: на морских берегах высятся изваяния истуканов‚ элилим‚ псалим‚ терафим – от непотребства хасдеев и халдеев. Не к горным вершинам его взгляд: на возвышениях скальных пород громоздятся капища с кумирными деревьями‚ куда поспешают нечестивцы‚ держа подолы в зубах‚ чтобы воскурить идолу Цидонскому‚ мерзости Моавитской‚ ублажить Баал Звува‚ владыку мух. Пустыня перед его глазами. Пустошь. Пустоты пустот. Где земля содрогалась‚ гора пламенела огнем и дрожала от возбуждения‚ глас Божий расщеплял скалы‚ творил провалы в глубинах морей‚ сотрясал тела с душами‚ вызывая роды у животных. Сидит зачарованный свидетель в позабытый день месяца тамуз. В отдаленный год по выходе из земли египетской...

10

На кладбище снова пусто. Нюма с Борей проходят посреди могил‚ разглядывая камушки на плитах‚ стаканчики с остатками воска‚ редкие привядшие цветы. Памятники ухоженные. Памятники позабытые. Надписи короткие. Надписи подлиннее. Кое-где начертано и по-русски: что вывезли с собой‚ эти "русские"‚ предъявив на таможне‚ что запрятали в глубинах памяти и унесли под плиту? Тоску? Неприятие? Запоздалую любовь к той земле‚ в которую они легли? Несведущему – не постичь глубины. Просящему мести – не отмолить милости. На розовом камне выбито справа налево‚ квадратным написанием: Моше Трахтенберг.

– Что вы молчите‚ Нюма?

Жилкой бьется – дрожит – догадка. Жилкой обрывается.

– Я беспокоюсь.

Подходит мужчина с кружкой для пожертвований. В черном костюме и черной шляпе. Встает рядом. Бренчит монетами для привлечения внимания. Ему жарко‚ должно быть‚ этому мужчине‚ но он привык. Да и ветерок на облегчение‚ шевелящий пейсы‚ – тут‚ на высоте‚ всегда ветерок. Указывает на плиту:

– Большой человек был. Моше Трахтенберг. Вся улица его хоронила.

Нюма волнуется. Лезет в карман за носовым платком:

– Его похоронили в Москве. Грузчики несли его гроб.

Мужчина не понимает‚ но Боря разъясняет:

– Моше – это же Моисей. Моисей Трахтенберг.

– Хасид‚ – вновь говорит мужчина. – Из хасидов хасид.

– Знаток‚ – говорит Нюма. – Языка малого народа. Из знатоков знаток.

И далее‚ молчаливым двуголосием: "Знал наизусть весь Талмуд". – "Знал наизусть всего Пушкина". – "Его уважал ребе". – "Его уважали коллеги". – "Погребен с отцами своими". – "Погребен с отцами чужими". – "До дня великого суда". – "До дня великого суда?" Разговор заходит в тупик. Боря спрашивает с опаской:

– Вас как зовут?

Тот отвечает:

– Биньямин Трахтенберг.

– Я... – Нюма смотрит в потрясении на черный костюм‚ шляпу‚ на пейсы‚ шевелящиеся на ветерке. – Это же я...

Мужчина вздыхает. Идет дальше‚ позвякивая деньгами. В поисках того‚ кто бросит в кружку монету.

– Это не вы‚ – говорит Боря Кугель. – И это не ваш отец.

– Это не мой отец‚ – соглашается Нюма‚ – но пусть меня положат возле него.

Назад идут молча. Едут молча. Молча сходят на своей остановке. Возле соседнего дома стоит санитарная машина. Выкатывают из подъезда каталку‚ на ней возлегает Дора Ильинична‚ бывший московский адвокат.

– Нюма‚ – говорит она. – Меня уже можно запоминать. Я ухожу‚ не побывав на Родосе. На Сиросе тоже не побывав. Кто же вам приготовит рыбу под маринадом?

– Я вас навещу‚ – обещает Нюма. – Завтра же.

Глядит на него. Смаргивает.

– Вы были первым мужчиной в моей жизни‚ которому я варила обеды. Вам я скажу. Оберегайте меньшинство‚ Нюма. Когда состаритесь‚ сами станете меньшинством...

Санитарная машина срывается с места. Кугель говорит вослед:

– Мне повезло‚ Нюма. Родись на пару лет раньше‚ попал бы под призыв‚ на войну‚ в пекло: "Рядовой Кугель боевой патрон получил!"‚ – кто знает‚ где бы лежали кости Бори Кугеля? В Белорусссии‚ Пруссии‚ Померании?.. Меня тоже можно запоминать.

– Вам рано‚ Боря.

В ответ Кугель щурится:

– Иногда я думаю: действительно рано... А иногда кажется: плохо быть стариком‚ землю топтать без дела. Беру для себя отсрочку: поживу немного‚ и будет.

Глядит испытующе‚ как проверяет собеседника. Чешет лоб. Дерёт шею ногтями. Решается‚ наконец:

– Неделю назад кончилась отсрочка.

– И что?

– Взял другую. Еще на два года.

Часть третья
КОРИДОРАМИ СТРАДАНИЙ

1

Бывают на свете идиоты‚ добрые и веселые‚ которые любят весь мир‚ и мир любит их. Бывают на свете идиоты‚ злобные и завистливые‚ которые ненавидят весь мир‚ и мир ненавидит их. Это был злобный‚ завистливый идиот редкого безобразия души‚ который пожелал‚ чтобы его непременно любили. "Меня избегают‚ – сказал Сасону. – Обходят стороной. Делают вид‚ будто не замечают. Сотвори что-нибудь". ("Господи‚ – возопило неслышно в натруженном долготерпении, – заплати здесь этому поганцу! Чтобы не было ему награды в будущем мире!") С другим клиентом Сасон бы повозился‚ дабы блистательно разрешить столь трудную задачу‚ но идиоту сгодится немудреное – на то и идиот. Он заходил в комнату‚ садился в кресло‚ а к нему чередой шли народы‚ излучая любовь‚ теплоту с симпатией‚ радость нежданной встречи с отдельно оплаченным пылким обожанием. Идиот был очарован. Умилен и растроган. Слезами орошал платок за платком‚ которые ему подавали в избытке. Он не поумнел с тех сеансов‚ зависть не поблекла с ненавистью‚ но обвинять в том Сасона не следует‚ ибо клиент не просил подобных превращений и за них не стал бы платить. На прощание ублажённый идиот – нет пакостнее создания – подарил Сасону красавец-телефон‚ и тот почему-то зазвонил‚ не дождавшись подключения в сеть. Это было не привычное звяканье‚ вызывающее досаду‚ но ласкающая ухо меланхолическая гармония‚ в которой прослушивалась заигранная похоронная грусть. Сасон внимал с изумлением‚ наливаясь печалью‚ Сасону не хотелось брать трубку‚ но выхода у него не было. "Сасон‚ а Сасон‚" – позвали издалека. Кто говорит? "Какая разница? Кто бы ни говорил – жить тебе осталось до заката". Так мало? "Так мало". И уходить? "А ты как думал?" В расцвете сил? Не подготовившись заранее? "Ах‚ Сасон‚ Сасон! Разве тебя не предупредили на входе: прежде чем войдешь‚ подумай о выходе?"

В тот самый день‚ ближе к полудню‚ вдвинулась в квартиру необычная посетительница‚ полная противоречий в облике и одежде. Вздернутая юбчонка трещала от невозможного напора‚ пропечатывая валики живота и прочие вислые подробности. Легкомысленная‚ на просвет‚ блузка липла к грузным‚ растекшимся формам‚ выказывая объемистые груди‚ жиром затекшие висучие плечи‚ а при поднятии рук – впадины мохнатых глубин. На бутылочных ногах с разношенными ступнями примостились перепончатые туфельки на подламывающихся каблуках. Вошла. Надвинулась. Завалила стул. Спросила жирным клокочущим басом‚ колыхнув складками на шее: "Геронтолог Сасон?" – "Он самый". – "Мне вас рекомендовали". Сасон молчал. Она молчала. Будто ожидала продолжения. "Я – весь внимание". И ее прорвало неудержимым яростным потоком‚ из которого Сасон выделил главное: скорая помощь‚ палата‚ суетливая реанимация; была уже там‚ за гранью‚ без надежды на снисхождение‚ стремительно удаляясь‚ а может‚ и возносясь‚ но врачи прихватились дружно и возвратили назад. "Поздравляю"‚ – сказал Сасон. "Возвратили‚ да-да‚ возвратили! В чужое тело!.." Снова была пауза. Сасон молчал‚ и она молчала. Потом зашептала‚ подпихивая грудью‚ словно загоняла в угол: "Вы думаете‚ эти подлецы пересаживают органы? Сердца‚ легкие‚ почки-печени? Дудки! Они подменяют тела. За телами охотятся. Только отвернись – и заняли..." У Сасона кружилась голова‚ слабели ноги‚ но он держался. "Заговор... – шептала. – Подмена... Кому-то по знакомству отдали тело‚ мое прекрасное гибкое тело‚ полное тайн‚ соблазнов‚ сладчайших откровений‚ с текучей линией ноги и упругой грудью‚ которая не нуждалась в поддержке... А мне? Что подсунули мне? Смотрите сюда!" Сасон посмотрел. "Эти груди – разве они мои? Эти ноги – разве такие были у меня? А бедра?.. Бандиты! – где мои подрагивающие при ходьбе бедра‚ которые сводили с ума стариков‚ разбивали сердца подростков‚ уводили мужей от жен‚ любовников от их подруг‚ робких обращали в дерзновенных?.. А морщины‚ а седина‚ дряблый живот‚ пальцы-коротышки с тупыми ногтями‚ этот омерзительно жирный голос‚ словно через бочку с салом... Вся прежняя одежда не годится‚ вся-вся: это ли не доказательство? Будет суд‚ и я наняла уже адвоката". Сасон слушал‚ не перебивая‚ наливался тоской и отчаянием; сердце давало гулкие сбои‚ пробкой затыкая горло. "Но это не всё... – жарким шепотом продолжала она‚ грудью вдавливая в стену. – Оно не слушается!" – "Кто не слушается?" – "Тело... Я не хочу его‚ оно не хочет меня. Быстро! Что я сейчас делаю?" – "Рука чешет нос"‚ – сказал Сасон. "Вот видите! А намеревалась залезть в карман. Сейчас что?" – "Мигает глаз". – "А собиралась топнуть ногой... Помогите! И поскорее! Ведь вы кудесник!" Сасон подумал‚ сказал несмело: "Может‚ паралич?.." – "Паралич?" – "Бытовой паралич‚ – и спина вновь захолодела от удачной находки. – Подавление духа‚ желаний и шевелений. Встаем с постели. Завтракаем. Ложимся на диван, лицом к стенке, и до обеда. Живем – но как бы вне тела. Тело тоже имеется‚ но вне ощущений". – "Такое бывает?" – "Бывает‚ и довольно часто. Первый сеанс в среду". – "Ох‚ Сасон‚ Сасон‚ – сказала ненавистно. – Опять выкрутился... Жди! Последнее тебе испытание". И исчезла.

Женщина ушла‚ сотрясая мебель‚ а Сасон призадумался‚ ибо знал за собой такое‚ чему не сыскать разумного объяснения. У него тоже бывали моменты‚ когда тело не подчинялось командам в разнобое желаний и шевелений. Точнее так: тело подчинялось‚ послушное и разумное‚ но неизвестно кому‚ тело отзывалось на чьи-то призывы‚ готовое служить до конца помимо намерений своего хозяина. Жили в Сасоне всякие‚ проявлялись разные‚ словно был он глубинно послойным‚ вздрагивая в потрясении при появлении очередного сожителя: "Ты-то откуда взялся?.." И с женщиной – даже с женщиной! – бывал порой не Сасон‚ а некто иной‚ бестелесный‚ с дерзостными намерениями‚ которого слушалось‚ которому подчинялось его тело‚ будучи инструментом – не более. А он только глядел со стороны в почтительном изумлении‚ ахал‚ охал‚ стесняясь за самого себя‚ за невозможные хулиганские проделки‚ готовый покаяться‚ вымолить пощаду и снисхождение. Но им нравилось‚ он чувствовал‚ это нравилось его подругам‚ когда тело выходило из подчинения‚ отрабатывая чьи-то команды; этого они ожидали от него‚ этого они желали‚ его подруги‚ прикипая к Сасону (к Сасону ли?) доверчиво и безоглядно‚ бросая ради него прежние свои привязанности‚ изобретая с дьявольской простотой уловки и ухищрения‚ чтобы прибежать в ознобе предвкушения‚ уединиться с Сасоном (с Сасоном ли?)‚ стать добычей одной из бестелесных душ. Порой это нравилось и ему. Порой пугало.

Женщина ушла‚ громыхнув напоследок дверью‚ а Сасон заметался по комнатам в разброде ощущений. И снова: выйти бы ему из квартиры‚ уединиться на крыше зачарованным свидетелем‚ вознестись над всеобщим пониманием‚ – что же Сасон? Выскочил на улицу‚ остановил такси‚ помчался в больницу на проверку. Друзья-врачи обстукали‚ прослушали‚ взяли анализы‚ поставили на движущуюся ленту‚ просветили рентгеном. "Ты здоров"‚ – сказали друзья. Но Сасон им не поверил.

2

По утрам Нюма приезжает в больницу‚ надевает белый халат‚ усаживается к столу‚ где томятся в нетерпении его бактерии. Нюма Трахтенберг любит неприметные создания‚ а они отвечают ему взаимностью и раскрывают интимные подробности‚ вплоть до семейных ссор и воспроизведения себе подобных‚ лишь только знакомый глаз появляется в окуляре микроскопа. Нюма смотрит на них сверху вниз‚ но во взгляде его не проглядывает превосходство‚ во взгляде его нежность с пониманием. Бактерии смотрят на него снизу вверх‚ нежатся под ласковым взором‚ щенками заваливаются на спину‚ чтобы почесали мягкие беззащитные животики. Есть у Нюмы бактерии-любимицы: сердцу не укажешь. Есть и такие‚ что его ревнуют. Пасторелла. Ерсиния пестис. Нюма не употребляет во зло их веру‚ тайны подсмотренной жизни держит при себе‚ чего нельзя сказать о великом множестве любопытствующих‚ что суют дурной глаз не в свое дело‚ испробуя на бактериях едкие кислотно-щелочные растворы различных концентраций‚ чтобы описать их корчи в научных публикациях.

Нюме кажется порой по их поведению‚ что бактерии давно ищут контактов с землянами‚ но люди не идут на сближение‚ предпочитая задирать головы кверху‚ выискивая в небесах неопознанные предметы. Люди близоруки: оттого им нужны микроскопы. Люди недальновидны: они ищут не там‚ где следует‚ а потому не ставят ни во что обитающее на них‚ в них‚ возле них. Это же относится к бактериям; бактерии тоже задирают головы‚ выискивая пришельцев в окулярах небес‚ не обращая внимания на окружающих их невидных созданий‚ которые растут числом и наполняются духом. Нюма для бактерий – неопознанный предмет в вышине‚ вызывающий интерес. Вернее‚ не Нюма‚ а Нюмин глаз‚ появляющийся временами на их небосводе. Возможно‚ они изучают в академиях этот глаз‚ силясь разгадать‚ что за шторка прикрывает его с постоянной периодичностью. Возможно‚ поклоняются глазу Нюмы Трахтенберга‚ строят для него великолепные храмы‚ воскуряют благовония и славословят в песнопениях‚ с мольбой испрашивают благополучие с милосердием. Когда Нюма выключает микроскоп и пропадает до утра в неизвестном мире‚ их фантазии недостает на то‚ чтобы воссоздать вселенную‚ находящуюся вне пробирки. Когда Нюма болеет или уходит в отпуск‚ бактерии капризничают‚ попадая в скверные руки‚ меняют свойства и привычки‚ внешний вид и манеру поведения‚ – никто не может распознать.

Бактерии дотошно изучены‚ старательно описаны‚ разложены по полочкам классификаций‚ – очередь теперь за человеком. Приехав сюда и оглядевшись‚ Нюма выяснил с великим изумлением‚ что он‚ Нюма Трахтенберг‚ относится к породе ашкеназов‚ которые – по мнению сведущих знатоков – отличаются от сефардов всеми мыслимыми совершенствами‚ а по мнению не менее сведущих – всеми немыслимыми недостатками. К ашкеназам относились и папа Моисей с мамой Цилей‚ а также бабушка Муся‚ которая готовила фаршированную ашкеназскую рыбу под бурой ашкеназской дрожалкой. Нюме Трахтенбергу это занятно. Нюма не подозревал прежде о подобном разделении. "В будущей жизни непременно стану сефардом"‚ – говорит он‚ но его соседу этого не понять. За ближним столом разместился Нисан Коэн‚ который сочетает в себе многие ветви изгнания‚ чем и гордится порой‚ на что порой негодует. Прадед его Нисим Рахмиэль родился в Тунисе‚ прабабка Бася Гитл в Польше‚ дед Авиэль приехал с Кавказа‚ бабку Клару привезли из Аргентины‚ – в Нисане проглядывает африканская смуглость‚ грузинская жестикуляция‚ южноамериканский темперамент. Ему бы перемещаться по свету в водовороте дел и событий‚ вертеться без отдыха в окружении назойливых посетителей‚ – темперамент Нисана не совпадает с характером его работы‚ Нисану тяжко сидеть в комнате посреди привычно надоедливых лиц: хоть бы меняли их изредка‚ хотя бы по праздникам. "Ох‚ и тошно с вами!" – взвывает он и вновь склоняется над микроскопом. Нисан Коэн занимается червями‚ от простейших до самых экзотических‚ у Нисана стойкие привязанности и неизменные любимцы‚ к названиям которых он добавляет титулы‚ чтобы скрасить тоску рабочего дня. Князь Парагонимус Вестермани – мягкотело-бескостный. Графиня Анкелостома Дуоденале – продолговато-безногая. Наследный принц Энтеробиус Вермикулярис – паразитирующий глистокишечный. Принц в изгнании Дракункулус Мединенсис – кольчато-коленчатый. Баронесса Трихинелла Спиралис в стеснительном шевелении – червь вечного сомнения. Таинственно неотразимая Лоа-Лоа‚ принцесса души Нисана. После работы Нисан Коэн берет жену с детьми‚ усаживает в машину‚ катит куда попало на недозволенной скорости‚ чтобы растратить энергию‚ скопившуюся за день. Он приглашал и Нюму – прокатиться до моря‚ искупаться‚ погонять мяч‚ но Нюма отказался. Нюма не любит раздеваться на пляже‚ чтобы не привлекать внимания своей незначительностью‚ не ложится‚ раскинув руки‚ под жгучим солнцем‚ чтобы не пропечатался на камнях мальчиковый‚ быстро испаряющийся силуэт Нюмы Трахтенберга. "В купании я теоретик‚ – объясняет он‚ прикрываясь спасительной шуткой. – Плавание – это вдох на воздухе и выдох в воде. Люди‚ поступающие наоборот‚ называются утопленниками".

Нисан Коэн умудрен разумом‚ а потому ведает различие между невозможностью возможного и существованием несуществующего. Нисан полон невостребованными знаниями‚ которые некуда потратить; ему нравится снабжать Нюму поучительными сведениями‚ изумлять и вразумлять‚ ибо затвержено с Нисанова детства: "Иной сыплет‚ а ему добавляется". Он откидывается на спинку стула‚ таращит угольные‚ отчаянно веселые глаза‚ начинает без подготовки:

– Всевышний взывает у пророка: "Народ мой! Что сделал Я тебе и чем утомил тебя?" У другого пророка – наоборот‚ укоризны Своим созданиям: "Утомили вы Господа словами вашими и говорите: "Чем утомили мы?.."

Нюма Трахтенберг одарен талантом размышления‚ и Нисан смотрит на него‚ наслаждаясь произведенным впечатлением. "А город Шушан в смятении..." – напевает Нисан‚ обнажая в улыбке десны‚ розовые‚ спелые‚ сочные:

– Друг мой‚ подключи многодумный разум. Что это и отчего это? И как сберечь семейство земли‚ когда каждый утомляет каждого?

Прозорливый Нисан зависает над столом‚ оставляя Нюму в сомнениях. "Не торопись соглашаться со мной‚ – умоляет Нисан. – Быть может‚ то‚ что ты понял‚ противоположно моему намерению". И Нюма не торопится‚ ибо ошибка преобладает в наших суждениях‚ любознательность новичка превышает способность его понимания. Мир полон загадок‚ и одна из них такова: Нисан лыс‚ голова у Нисана отполирована подобно серванту бабушки Муси‚ и Нюме непонятно‚ как держится кипа на его затылке. Отвечает Нисан и говорит:

– "И был голод в земле Израиля..." И есть голод. И будет. "И ушел муж... пожить на полях Моава..." И уходит муж. И уйдет. Но мы останемся‚ Биньямин. Кому-то и оставаться.

– Я не Биньямин‚ – в который раз поправляет Трахтенберг. – Я Нюма‚ одинокий выходец.

Нисану любопытно с этими "русскими"‚ которые привезли в багаже неведомый мир. Нисан с детства наслышан‚ в переводе на иврит‚ как выходила на берег Катюша‚ на высокий берег на крутой; как смуглянка-молдаванка собирала виноград и ушла затем по тропинке‚ к партизанам в лес густой; как на краю света‚ за гранью Нисанова понимания‚ в той степи глухой замерзал ямщик‚ вызывая томление по беспредельным просторам‚ по загадочной душе незнакомого племени. И вдруг еврейская девушка Катюша оказалась рядом‚ на одной лестничной площадке‚ а на нее с интересом поглядывает Нисанов сын; вышла из леса смуглянка-молдаванка с двумя дипломами‚ чтобы убирать подъезд в доме Нисана; прилетел размороженный ямщик из глухой степи‚ воспользовавшись законом о возвращении‚ ибо бабушка ямщика согрешила однажды с дедушкой-евреем. Они вынырнули из той жизни‚ непереведенные на иврит‚ и разрушили устойчивое представление‚ сложившееся от песен и воспоминаний‚ от сладких вздохов и пугливых проклятий. Вблизи всё оказалось проще‚ но эта простота‚ недоступная пониманию‚ топорщится несминаемым комком‚ не желая поддаваться разгадке.

Нисан Коэн выделяет Нюму среди прочих‚ страдая его неукладистостью‚ словно Нюма во зло себе затаился в раковине одиночества. "Мужчина приносит в дом заработок‚ – намекает Нисан‚ – но разве деньги едят?" Нюма не понимает намеков‚ и Нисан говорит напрямик: "Где нет прибыли‚ там убыль. Следует взять жену‚ чтобы соединиться в единую плоть и вывести на свет детей. Знаешь ли ты‚ Биньямин‚ как часто полагается познавать жену?" Нюма конфузится. "Нечего тебе смущаться. Избегающий соития – как проливающий кровь. Из-за тебя‚ друг Биньямин‚ людская недостача на свете". Нисан подыскивает Нюме достойную пару‚ чтобы предотвратить "пролитие крови"; Аснат‚ жена Нисана‚ принимает участие в столь увлекательном занятии. Аснат привезли ребенком из Норвегии; она прибавила к потомкам Нисана дополнительную ветвь изгнания‚ к южноамериканскому темпераменту скандинавскую невозмутимость. Аснат предлагает разумное решение проблемы: женить новоприбывших на старожилах для скорейшего их вживания‚ для экономии сил‚ нервов и государственного бюджета. Аснат и Нисан действуют неприметно‚ не назойливо‚ подбирая невесту под стать Нюме: по росту‚ возрасту‚ комплекции‚ с невостребованной миловидностью‚ но занятие это не из легких‚ очень сложное занятие‚ ибо спросить жениха они не решаются. Нисан приводит в лабораторию женщин‚ каждую под иным предлогом‚ но Нюма не клюет на них‚ Нюма даже не догадывается‚ что его усиленно сватают. "Нисан‚ – спрашивает Аснат. – Что ты думаешь о нашей соседке?" – "Она замужем"‚ – отвечает Нисан. "Она разводится‚ – с надеждой говорит Аснат. – И она хорошо отзывается о русских".

В декабре-январе‚ после обильных дождей‚ "русские" отправляются по окрестным лесам собирать грибы‚ карабкаясь по склонам гор‚ обдирая в кровь руки с ногами. В декабре-январе вылезают из земли маслята – напоминанием о могучих белых красавцах‚ о недостижимых подосиновиках‚ что солдатиками вставали по росе в нахлобученных красных колпаках‚ о нежных‚ чувствительных подберезовиках‚ рожденных на немедленное пожрание‚ которые участью своей подтверждали остережение бабушки Муси: "Не будь сладким‚ не то проглотят..." После хорошего дождя маслята прорастают во множестве; "русские" собирают их в пластиковые мешочки‚ солят и маринуют‚ потребляя на закуску‚ – чего же недостает Нюме Трахтенбергу? Нюме недостает подлеска‚ мягкого‚ шелковистого‚ приманчивого‚ чтобы завалиться навзничь, лицом к небу‚ бездумно покусывая стебелек‚ разглядывая облака в поднебесье. Здешний подлесок‚ колючий‚ жесткий‚ пружинящий‚ не приманивает – отторгает; на нем не полежишь в расслаблении: змеи возможны со скорпионами‚ прочая живность‚ ползучая и кусучая. Чего еще Нюме недостает? Нюме недостает реки в городе‚ обилия полноводных струй‚ однако Нисан говорит на это: "Реки нет преднамеренно‚ чтобы не сказал человек в сердце своем: сбегаю в город‚ окунусь в текучие воды‚ поклонюсь заодно святым местам". Нюма уточняет: "Чтобы взойти в город с единой‚ возвышенной целью?" – "Совершенно верно. С какой целью взошел ты‚ Биньямин?" Прозорливый Нисан симпатичен Нюме; стоило бы перешагнуть через обычное знакомство‚ но дружба обременительна‚ на дружбу нужны силы‚ много сил. И на вживание – тоже. Недостаточно откуда-то выехать. Надо еще куда-то приехать. "Я еду‚ – говорит Нюма в свое оправдание. – Я в пути. Я долго буду ехать: таков уж характер. Когда приеду‚ начну эту жизнь".

Однажды Нисан пришел к Нюме в гости‚ осмотрелся с любопытством. Его повели на кухню‚ усадили за стол‚ разложили тарелки с вилками. "Почему на кухне?" – спросил он. "Так нам привычнее". Они хорошо помолчали: Боря‚ Нюма‚ Нисан Коэн. Сварили сосиски с картошкой. Открыли банку соленых огурчиков. Выставили на стол бутылку водки областного разлива‚ которую получили в подарок от залётного приятеля. Боре с Нюмой известно по опыту‚ что это такое – областной разлив‚ а потому потребовалось разъяснение‚ чтобы не напугать неискушенного человека. После краткого вступительного слова Боря сорвал металлическую пробку‚ Нисан Коэн унюхал ароматы далеких миров‚ лизнул с опаской‚ произнес задумчиво после осторожного глотка: "Я понимаю: водка должна быть в доме. Для компрессов‚ к примеру..."‚ чем и осрамил себя. "Переведите ему‚ – попросил Боря. – Клей-БФ. На спиртовом растворе. Наливаешь в алюминиевую кружку‚ добавляешь соли‚ ставишь на сверлильный станок‚ и деревянная колотушка крутится в клею‚ наматывая сгустки коричневой гадости. Остаток взбалтываешь в бутылке – еще сгусток. Пропускаешь через марлю‚ добавляешь стакан портвейна – вот тебе и коньяк". – "Вы это пили?" – с недоверием спросил Нисан. "Я наблюдал‚ – сказал Боря. – Как пили и занюхивали электрической пробкой со щитка. У нее запах жжёный".

Нисану интересны эти "русские"‚ а потому он предложил за кухонным столом: "Зададим тему. Хотя бы такую: "Выведи из заточения душу свою..." Боря помалкивал: иврит слаб. Нюма говорил за троих‚ разгорячился‚ разлохматившись: водка развязала язык. Давно это было‚ а может‚ не очень – какими мерками мерять‚ ездил Нюма в аэропорт отлетевшей жизни‚ садился в сторонке‚ чтобы не мешать‚ наблюдал за очередными проводами. Просто сидел и просто наблюдал‚ как шли на посадку одни‚ малой незащищенной кучкой‚ с тоской провожали другие: объятия и пожелания‚ слезы и стоны перед вечным‚ порой‚ прощанием. Отъезжающие уходили навсегда за толстое стекло‚ и оттуда‚ из-за стекла‚ улыбались через силу‚ неслышно шевелили губами‚ глядели в немой тоске на тех‚ кого покидали. А эти глядели на них. Заплакала мать‚ которая не могла уехать. Зарыдала дочь‚ которая не хотела остаться. Дед благословил. Бабка плюнула вослед. Кто-то кричал в задавленных рыданиях: "Леночку подними! Леночку!.." Кому-то давали сердечные капли. Мужчины отчаянно дымили сигаретами. И сказала старая женщина при прощальных напутствиях‚ вслед уходящим за стекло детям: "Я‚ – сказала‚ – боюсь недожить..." Всё это кончалось там‚ в аэропорту‚ когда отъезжающие уходили на посадку‚ а провожающие медленно шли к автобусам‚ в город‚ и всё оглядывались назад‚ всё оглядывались‚ и каждый взлетающий самолет принимали за тот‚ в котором... "Где твоя бабушка‚ Нисан?" – спросил Нюма. "Моя – тут. И прабабушка тоже". – "А моя там. Пришел на кладбище перед отъездом. Попрощался с родителями‚ с бабушкой Мусей. Ушел навсегда. Можешь такое понять?.." – "Налейте‚ что ли"‚ – попросил Нисан Коэн‚ и ему отлили до краев из бутылки областного разлива.