Текст книги "Смерть геронтолога"

Автор книги: Феликс Кандель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

5

Была девочка. Девочка как девочка: ах‚ Соня‚ Соня! Не чересчур ученая‚ не чересчур мудреная‚ редким наукам не обученная. Она не смотрелась в этом мире‚ всё свое обаяние являя в мире ином‚ где пребывала от рождения. На людях проявлялось нечто неприметное‚ бочком и по стеночке; в ином мире это было блистающее и покоряющее‚ – в мире‚ в котором всё иначе. Можно‚ конечно‚ притвориться‚ что и ты не от мира сего‚ можно на самом деле быть таковым‚ но с Соней не встретиться‚ не перехлестнуться взглядами‚ ибо существуют‚ как минимум‚ два мира не от мира сего. Возможно‚ их значительно больше. У Сони было немало поклонников – не пробиться‚ которые угадывали скрытые ее достоинства и утомляли себя напрасно‚ надеясь проникнуть туда‚ где она блистала. Их письма она выкидывала‚ не читая; не слушая‚ опускала трубку телефона под вопли незадачливого кавалера. Боря написал вязью на листе наждачной бумаги‚ густой тушью по шершавости: "Снизойдите. Одно лишь свидание!" Наждачная бумага ее поразила. Соня пришла в назначенное место‚ и Боря сказал: "Вы записаны в книгу. В красную книгу моей души. Как прелестный вымирающий вид. Таких осталось немного: чудо сокрытое‚ одна-две на весь мир. Я вас охраню и размножу". Со свидания Соня пошла домой – решать трудную задачу. Соня понимала: выйти за Борю – это не просто. Быть замужем за этим мужчиной – тяжкая работа до конца дней. Но Кугель стоил того.

Она пришла к Боре домой – тоненькая‚ с косичками‚ сарафанчик выше колен – и всполошила родителей. "Боря‚ – сказал Соломон Кугель. – Деточка уже ходит в школу? Тебя же посадят‚ Боря. За растление малолетних!" На свадьбу Боря подарил невесте камень-оникс с камнем-яхонтом‚ которые наделяют обаянием и делают привлекательной в глазах мужа. У них была буйная свадьба‚ во время которой соседи по дому дважды ломились в дверь‚ трижды вызывали милицию‚ и заполночь Боря прогнал гостей. Началось первое узнавание. Робко открывающаяся дверь в тот мир‚ в котором всё иначе. Стыдливо недоверчивый шаг наружу. Пугающее падение в бездны с восторженным взлетом под облака. Первая боль с первым облегчением. Проснулся: спит тихо‚ его голубка. "Нас интересуют ваши тридцать‚ – сказал без звука. – И сорок. И пятьдесят ваших лет". Поцеловал‚ лестницу перекинул через окно – и в бега. Он был веселый непоседа‚ Боря Кугель‚ и когда казалось‚ что теряет эту замечательную способность‚ – лестницу через окно и в путь. "Почему в окно‚ Боря? – изумлялись друзья. – Ну почему не в дверь?" – "Начинаем новую жизнь". Он не желал поддаваться никому – Соне‚ жизни‚ самому себе‚ а потому перепрыгивал с места на место‚ чтобы не упустить себя. "Господи! – говаривала жена его Соня. – С кем годы прожиты?.." Мужа следует выбирать на вырост, но за Борей было не угнаться. Раздельщик рыбы на сейнере. Зимовщик на полярной станции. Бурильщик нефти в глубинных болотах. Охотник промысловой артели: дробинкой в глаз‚ чтобы не портить шкуру. Возвращался на время‚ ходил с портфельчиком в школу – и снова в бега.

Когда Боря ушел через окно‚ взволновались разом Сонины подруги‚ прикладывая к себе подобную невозможность‚ ибо бурлили вокруг страсти‚ случались измены с разводами‚ что заставляло сплачиваться и дрожать‚ ожидая беды. У Сони были подруги‚ с которыми она не откровенничала: откровения утянули бы их в иной мир‚ где другим нечего делать. У Сони были неустроенные подруги‚ очень чувствительные на обиды‚ которые они перебирали на досуге‚ подпитывая угасающие чувства. Они никогда и никому не звонили первыми‚ ее подруги: у обидчивого хорошая память. Даже от покойника они бы потребовали‚ чтобы прежде позвонил он – выслушать их соболезнования. "Мы вас вычеркнули‚ – говорили они‚ обидчиво поджав губы. – Из списков приятелей. Позвоните – впишем обратно". Боря взбаламутил их покой – такой дикий‚ такой невозможный‚ и Сонины подруги дружно его возненавидели. "Соня‚ – потребовали они. – Немедленно разведись!" – "Погожу еще‚ – отвечала Соня. – Мне нравится ждать. Ожидание не хуже встречи". Он приезжал. Она говорила: "Хочу еще одного". Боря не прекословил: "Тебе лишь бы плодиться. Хоть почкованием‚ хоть как..." – "Ты же обещал‚ Кугель: охраню и размножу".

Боря пропадал в бегах‚ возвращаясь на побывку‚ лез в окно по водосточной трубе‚ клал Соне под подушку камень-самоцвет‚ кедровую шишку‚ беличью шкурку‚ будил поцелуем: "Пошто жена опечалена?.." Он убегал от нее восемь раз. И восемь раз женился‚ возвращаясь. Приходили гости‚ кричали "Горько!"‚ снова вручали подарки‚ которые раз от раза становились скромнее. Первую половину побывки была гулянка: Кугель здоровался с друзьями-приятелями. Вторая половина посвящалась расставанию: Кугель прощался с теми‚ с кем только что здоровался. Соня не спала‚ не ела‚ лишь стояла на кухне и пластала хлеб до мозолей на руках‚ пластала колбасу‚ варила картошку в мундирах и без‚ откупоривала бутылки с банками; Боря уезжал – впадала в спячку на месяц. "Соня‚ – возмущались подруги. – Как ты его выносишь?" Соня была тихая и упрямая. Соня отвечала негромко: "У меня терпения – не перебрать". Но и она не выдержала. "Вот что‚ – пригрозила Соня. – Еще убежишь‚ я тебе изменю". – "С кем?" – "Да хоть с кем". Он убежал. Она изменила. "И как?" – спросил по возвращении. "Ты лучше‚ – сказала Соня и некрасиво заплакала. – Ну почему ты лучше?.." – "Я не виноват". – "Ты! Ты виноват! Один ты!.. Неделю потом отмывалась! – И в постели‚ плотно-плотно‚ в переплете рук с ногами‚ горловым‚ изнутри‚ всхлипом: – Господи! Вот радость..."

У Бори Кугеля мало фотографий Сони. Очень мало. Боря ненавидит это занятие – прихватывать мгновения и пространства‚ заключать в снимки‚ а снимки в альбомы‚ словно бабочек на булавках. В прошлой своей жизни Кугель сам был бабочкой и к булавкам относится враждебно. Что из того‚ что теперь он тощий‚ голенастый‚ с выпирающими на стороны коленками? Бывали дни – и Боря порхал. С земли с завистью задирали головы: "Ах‚ окрас! Ох‚ пыльца!.." – "Пыльца... – суматошилась Соня. – Не сбей мне пыльцу!" Бабочка Кугель хохотала в ответ‚ кувыркаясь с Соней над примятыми травами‚ посреди сосен со смолистыми натеками‚ раскидывая на стороны излишние Сонины одежды. Бабочка Соня дрожала от ужаса‚ ибо привыкла порхать в ином мире‚ куда другим нет доступа‚ а в этом мире стеснялась без одежд – на виду у птиц и насекомых. Боря просил: "Войди в комнату‚ полную незнакомых людей‚ поздоровайся с каждым легко и непринужденно. Имей мужество поздороваться!" Боря предлагал: "Убежим вместе. В разные стороны. Побродим. Повидаем мир. Встретимся случайно: то-то весело!" Но Соня не пожелала. Ей было неуютно в меняющемся мире‚ который чужел на глазах‚ и убегать она не собиралась. Ей было покойно в доме‚ где она постоянно вязала свитера‚ распускала и снова вязала‚ добиваясь совершенства узора. "Соня‚ у тебя уже есть свитер. Зачем еще?" – "Пусть будет". – "Соня‚ ау! Где ты?" А она нигде. Она в ином мире‚ расцветая в уединении. "Голубка моя‚ – уговаривал Боря. – Плод сладчайший! Дерево раскрыто в цветении. Ромашки на рассвете. Речные струи‚ готовые принять. Открытость не обнаженность‚ Соня". Думала. Колебалась. "В другой‚ может‚ раз..." – "Я ее люблю!" – хохотал Боря‚ а ночью уходил в бега по веревочной лестнице. Так оно интереснее.

Подступал к Боре соблазн: лестницу за окно – и в путь. Подступала к Боре болезнь: лестницу наружу – и по коням. Поступала смерть – в далеком приисковом поселке. Боря лежал лицом к стене‚ говорил через силу: "Не дождетесь у меня..." Боря Кугель – злостный оптимист. А в коридоре грохот. Смерть зацепилась за веревочку‚ которую Боря заблаговременно протянул. Рухнула. Костями загремела и косой наточенной. "Пропади ты пропадом! – возопила в сердцах. – С тобой связываться..." Боря сел на диване. Захохотал. У Бори Кугеля рот до ушей: "Живем‚ мужики! Живем живьем!" Лестницу за окно – и в галоп... "Ты переживешь тех‚ кого любишь"‚ – в молодости наворожила цыганка. Разве он любил тогда? Всё дожидалось впереди.

6

Прошел год – в ужасе осмыслений. За ним другой – в глухоте тоски. Третий с пятым – в коросте печали. Не мог слушать музыку‚ смех погремушкой‚ томился пустыми разговорами‚ ел в одиночестве – стоя‚ у плиты‚ угрюмо и торопливо‚ из кастрюли‚ с куска‚ чтобы насытиться поскорее‚ и лишь через годы сел на привычное место‚ вилку положил слева‚ а нож справа – в стеснении и неудобстве. Сони нет. Боря теперь один. На кухне‚ в раковине‚ стоит алюминиевая кастрюля‚ в нее капает вода: тихие потенькивания‚ как в подойник‚ легкие шлепки в нескором наполнении‚ – Боря выливает воду‚ чтобы начать заново‚ Боре не так пусто на исходе дня. Порой просыпаются трубы‚ запрятанные в стене‚ рыжие‚ должно быть‚ заплаканные трубы; прорываются вдруг их жалобные рыдания‚ взлетая к верхним этажам‚ судорожно бьются под кровлей в поисках выхода‚ обессилев‚ проваливаются в глухие подвалы‚ клокочут напоследок старческой мокротой‚ немощно содрогаются в вялых бронхах‚ – и снова тихие потенькивания‚ как в подойник‚ поздние утехи одинокого мужчины. "Старость человека не во днях его"‚ – это Боре известно‚ но отчего Соня ушла не в свой срок? "Не согласен! Я не согла-сен!.." Отсидел на полу дни горького изумления. Отлежал без сна ночи. Ворот надорван. Щеки втянуты. Глаза провалены. Приходили знакомые‚ отвлекали беседами: "Боря‚ – говорили с опаской‚ – ты просвечиваешь‚ дорогой‚ и нас это пугает".

Боря спит на правом боку‚ лицом к стене‚ а позади пусто. "Боря‚ – просила когда-то Соня. – Повернись. Я тоже хочу‚ чтобы в спину дышали". Но Боря не поворачивался. "Кугель‚ – умоляла, – мою спину обдувают ледяные ветры!.." Но Боря не снисходил. Он пробуждается в ночи взволнованный и растревоженный‚ ощущая Соню прежними прикосновениями‚ – в ладонях рук Бори Кугеля затаились тайники ее тела. Сони нет и не будет больше: вот тайна тайн; Сонина душа пребывает в мире‚ где всё иначе: тот ли это мир‚ в котором она уединялась при жизни? В матраце выемка‚ промятая Соней. От Сони осталась подушка с наволочкой‚ но лишь сейчас Боря понял‚ что Соня защищала его‚ прикрывая со спины‚ Соня-охранительница. "Я ухожу в неведомое‚ Боря. А ты придешь на обжитое: я постараюсь‚ я тебя встречу". – "Оттого и уходишь первой?" – "Дурачок"‚ – отвечает Соня‚ постигшая мудрость конечных дней. Она подвела его неожиданно и врасплох, как геронтолог Сасон подвел престарелых клиентов. Болеть нельзя: кто будет за Борей ухаживать? Хныкать бесполезно: кто услышит? "Мне плохо"‚ – говаривал Боря‚ чтобы его пожалели. "Тебе хорошо"‚ – отвечала Соня‚ не признавая жалости. "Я болен"‚ – постанывал Боря. "Ты здоров"‚ – и насморк исчезал с температурой. "Соня‚ – просит теперь Кугель. – Похлопочи. Замолви за меня словечко. Чтобы за работой. Носом в стол. Не стать обузой на исходе лет".

Души возносятся‚ омываясь в небесных потоках. Очищаются от земной накипи‚ чувств-ощущений‚ и если забывают про нас‚ не предают ли нас? Но если помнят-тоскуют‚ отчего так редко проявляются во снах‚ в непозабытых обликах?.. Боря живет. Удивляется. Поглядывает на женщин. Балует вниманием привлекательных старушек. Борю сватают: смешно-то как! Подступает оскорбительное привыкание‚ и тогда он бежит к Соне‚ выплакивается на могиле, – так ей слышнее, – со стеснением и томительным неудобством‚ ибо Соня без него затворилась бы до конца дней в тоске-воспоминаниях. Смерть Сони привязала накрепко к камню на кладбище; это мудрость Сони‚ месть напоследок до конца дней: теперь не убежишь‚ приучен и приручен. Смерть Сони наполнила его негодованием к самому себе. Тело Кугеля, презрев потерю, желает есть‚ пить‚ выплескивать чувства по прежней привычке‚ тело в плотском жжении требует своего: Борю это унижает и оскорбляет. Ссыпалась от потрясения шелуха‚ обнажила до сокровенных глубин‚ – Соня смотрит со стены в полуулыбке‚ словно видит насквозь через глянец портрета. Пришла во сне‚ проверила продукты в холодильнике‚ еду в кастрюлях: сыт ли‚ накормлен‚ ухожен и обглажен. Рассказал без утайки‚ как прожил без нее‚ заново знакомясь с квартирой‚ с кухней и шкафами‚ в каждом ящике открывая неведомое. "Не беспокойся‚ Соня‚ – сказал Боря Кугель. – Я наловчился ставить себе горчичники. И на спине тоже". Сон закончился. Ночь продолжалась.

А у внука был праздник. Внук потащил деда в детский сад‚ на карнавальное кувыркание‚ и Боря пел‚ скакал‚ потешал детей за себя и за Соню‚ чтобы запомнил ребенок тот день: радостный‚ светлый‚ с подарками. Пел – сердце заходилось в тоскливой судороге. Скакал – себе на удивление‚ дряхлея под заячьей маской. Дополз до остановки‚ покатил домой: место уступили в автобусе.

7

Прошли над душой бурные воды‚ вынырнул Боря‚ наглотавшись печали‚ покрутил головой: внуки Кугеля расползлись по городам‚ заселяя пространства‚ внуки неумолимо плодятся‚ чтобы не истребилось имя‚ а пенсионер Кугель замер на краю дней в ожидании немощной старости. Первыми уйдут стихи – Боре так кажется‚ стихи сгинут первыми. Потускнеет память‚ померкнет сознание‚ выпадут любимые строчки‚ погаснут разбросанные по жизни светильники‚ словно наведут темноту на мир‚ и ноги заспотыкаются о могильные плиты. Боря приходит на кладбище‚ садится рядом на камень‚ перебирая воспоминания. Горе не дало горечи. Горе добавило нежности. И позднего понимания‚ которым Кугель казнится. Недодал Соне. Недосказал. Недолюбил. Не пробился в иной мир‚ где она блистала‚ упустил Соню‚ мотаясь по свету‚ – смерть опередила его раскаяние. "Что бы ты пожелал из невозможного‚ Боря Кугель?" Боря отвечает: "Верните мне Соню". – "А Машу?" – "И Машу. Чтобы было по кому вздыхать". Плач Бори‚ повергнутого в молчание‚ – короли скорбят в одиночестве‚ словом сокрытым: "Истаяли от слез глаза. Воды печали затопили с головой. Источник иссяк‚ зелень поблекла, в скорбь обратилась радость‚ и нет более спешащего на праздник. Досада – мое укрытие‚ ибо состарился в глупости и не разумею: ради чего сотворены страдания?.." Плохо одному. Плохо. Плохо! Еще хуже‚ когда к этому привыкаешь.

Кладбище видно с балкона. На соседнем холме. Через долину скорби. Громоздятся подпорные стены‚ террасы раскиданы на возвышениях‚ неприметные камни поднимаются над могилами‚ среди которых Боря высматривает ту‚ единственную – без бинокля не разглядеть. Соня соседствует рядом‚ словно выглядывает с ближнего холма‚ ладонь приложив козырьком: что ест Боря‚ как выглядит‚ не занашивает ли воротник у рубашки. Боря к этому уже привык‚ к незримому ее присутствию‚ да и Соня‚ быть может‚ привыкла‚ – так Боре кажется. И взгляд перед сном поверх долины‚ во всякий вечер: "Соня‚ спокойной ночи!"‚ – но есть ли там ночь? Взгляд после пробуждения: "Доброе утро!"‚ – есть ли у нее утро? Сказали бы ему по случаю: "Всевышний насылает бедствие‚ чтобы увеличить награду в будущем мире". Сказал бы Боря: "Свобода выбора‚ – что с ней? Есть она у меня или нет?" Сказали бы ему: "Есть у тебя свобода выбора‚ – как ей не быть?" Сказал бы Боря: "Тогда так. Верните мне Соню. На пару десятков лет. А награду в том мире сократите". Сказали бы ему: "Да ты‚ брат‚ кощун..."

В один из дней Боря говорит:

– Послушай‚ Соня. Эта история тебе понравится.

Дело к вечеру. Тянет с гор ветерок. Камень холодит снизу. Пусто на кладбище и одиноко; красный шар заваливается за деревья‚ которые сонливо шевелят листьями‚ словно укладываются на покой. Есть такие‚ что уверяют: с приходом избавителя исчезнет смерть на земле. Есть – уверяют иное: умрем на три дня только и оживем заново. Борю устраивает любой вариант. Боря начинает неспешно:

– В одном местечке‚ в одном крохотном местечке Украины или Белоруссии – какая разница? – жил бедный еврей. Он много работал‚ он тяжело работал с утра до ночи‚ чтобы прокормить семью‚ но всегда находил время сходить в лес‚ нарубить дров‚ принести в дом молитвы‚ чтобы там было тепло даже в самый трескучий мороз. Однажды раввин сказал ему: "Гершеле‚ ты хороший еврей. Ты добрый‚ богобоязненный человек‚ и после смерти непременно попадешь в рай". – "В рай – это прекрасно‚ – сказал Гершеле. – Но что там делать?" – "Ты будешь сидеть на золотом стуле и слушать речи праведников". – "А что с моей женой? – спросил Гершеле. – Что с Рохеле?" – "Твоя жена будет сидеть у твоих ног и тоже слушать праведников". Так сказал раввин‚ который знал всё. Ночью Гершеле не мог заснуть и думал‚ думал‚ думал... Как же так? Его Рохеле мучилась рядом с ним всю эту жизнь: вместе голодали‚ вместе холодали‚ а после смерти он будет сидеть на золотом стуле‚ а его жена – на полу? Это несправедливо. Гершеле вздыхал‚ ворочался с бока на бок и посреди ночи придумал‚ что надо сделать. Он разбудил Рохеле и сказал: "Знаешь что? Есть выход. Ты худая‚ я тоже худой... Не беспокойся‚ Рохеле‚ я потеснюсь. Я потеснюсь‚ Рохеле‚ и мы уместимся на одном стуле..."

8

Окна под крышей остаются темными‚ окна его укрытия. К полуночи Боря решает:

– Пора исчезнуть. Запрятаться во мраке. Остановить первую машину: пусть умыкнут в незнакомые улицы.

Он так и делает. Поднимает руку‚ и первая машина останавливается. Не машина – автобус.

– Тебе куда? – спрашивает водитель.

– А тебе?

В руке сумка с веревочной лестницей. На всякий случай.

– Мне‚ собственно‚ никуда. Служба перевозок. Для блуждающих душ.

– Боже! – шепчет Боря в сладостном ужасе. – У него закрытые глаза... Что это и отчего это?

Едут.

– Ты не сбился с маршрута?

– Сбился. Давно сбился. Следующая остановка – нигде.

Автобус полон. В автобусе все места заняты.

– Кто они? – интересуется Боря.

– Населяющие одиночество. Которые не могут уже друг без друга. Друг с другом тоже пока не могут.

Сидят попарно Лёва и Броня‚ Ицик и Ципора‚ Нюма‚ Авива‚ Давид Мендл Борух с женой Ханой – на руках младенец‚ их дети до середины автобуса‚ прочие разные‚ в темноте неприметные‚ которые будят Кугеля по ночам‚ подступают и обступают – в томительной неловкости незавершенных отношений. С заднего сиденья призывно машут рукой.

– Геронтолог Сасон‚ – разъясняет водитель.

– Он разве не...?

– Не-не.

Боря возбуждается сверх меры:

– Это я их сотворил! Я‚ это я! Лёву соединил с Броней‚ Ицика с Ципорой...

Бегает по проходу‚ хватает за руки‚ трогает собственные творения – отражением чувств‚ надежд‚ опасений‚ а они выглядывают в молчании несогласия‚ как интересуются: что дальше?

– Ты Кугель? – спрашивает водитель.

– Кугель.

– Садись давай. Вези нас.

– Я не умею.

– Умеешь‚ умеешь...

Эту женщину зовут Авигайль‚ и Боря сходит с ума от прелести ее совершенств. Возле нее – как нарочно – пустое место.

– У тебя хупа была? – спрашивает она.

– Нет.

– У меня была. Но не с тем‚ с кем бы хотелось.

Кладет руку на его запястье‚ выказывая кольцо на пальце. Дымчатозолотистый топаз‚ что помогает сдерживать страсти.

– Куда едем?

– На свадьбу‚ – отвечает Авигайль: вот женщина‚ которой не отказать.

– Не на нашу ли?

– Нет‚ не на нашу. Не смешивают одну радость с другой. Мы едем на свадьбу Сарры‚ дочери Давида.

– Давид Мендл Борух! – восторгается сверх меры. – Ну как же... Свадьба! Без промедления! Мы отправляемся на свадьбу!

Садится за руль‚ и они едут. Свет от фар высвечивает полосу. Ход машины бесшумный. Дорога пуста‚ и это прекрасно. Музыка. Пусть будет музыка! Вступают хоры в ликующем согласии. Торжествующим прославлением. Приглашением в вечный полет: "Попирающий высоты земли! Взвешивающий сердца! Сотворивший красоты души и Посещающий милостью Своей..." Дорога проложена по холму. Автобус невесомо скользит на краю обрыва. Тайна сокрытая приоткрывает створки‚ мысль шальная до трепета: малый поворот руля‚ и ты взлетаешь в великолепии полета‚ вырвавшись из теснин скорби‚ отряхнув пыль пустословия‚ отринув озабоченность с неприятием‚ в перерождении‚ воспарении и отрешенности‚ под ликующие голоса‚ которые не дадут упасть‚ – сколько мгновений будет отпущено‚ чтобы наяву вырваться из плоти‚ живущей от рассвета и до заката‚ пролететь свободной душой‚ неподвластной исчезновению‚ оглядывая миры с высоты временного своего величия? Два-три дыхания до удара о камни‚ чтобы вызвучало и замолкло‚ – этого будет достаточно...

9

Выкатываются на вершину холма. Замирают в потрясении. Город перед ними на день ходьбы‚ девятью мерами восторга, многолик и непознаваем. Лики его засыпаны слоями. Тридцать метров вовнутрь – в ожидании вызволения. Снимается слой за слоем: накопления правды‚ выдумки‚ экстаза. Капли росы под слоем погребения. Прах и камни. Застывшие вздохи. Притихшие клики. Восшумевшие некогда в стенаниях. Отликовавшие в радости: "Тысяча лет‚ как день вчерашний..."

Песнь восхождения Бори Кугеля:

– Почет водоносу с каменотесом. Виноградной лозе с оливой. Кинамону на холмах‚ произрастающему в избытке. Дыму воскурений. Вину возлияний. Слову заветному в рассветный час веры. Не жалит змей в городе. Не рушится кровля. Не пугает скорпион. Не утухает неугасимый огонь – львиной гривой. Всякое слово живет. Всякое понимание сохраняется. Ребенок в глубинах комнаты – саженцем надежды‚ принимающий слова учителя. Печальник в уединении с истиной: "В час радости радуйся. В час скорби – скорби". Мудрец с посохом на месте подобающем‚ способный судить по времени и обстоятельствам. Трубят трубы поутру. От рассветных лучей золотом расцветает шар над воротами Храма. "Я построил Тебе дом обитания‚ постоянное место для пребывания Твоего навеки..."

Скатываются с холма. Петляют по ночным улицам‚ пустынным и заманчивым. Разглядывают город на скале‚ явивший себя в нынешнем облике. Кверху уносятся молитвы‚ вздохи‚ пожелания. Книзу ложатся тела‚ камни‚ надежды‚ достойный страх и презренная боязнь. Город задает вопросы. Город предлагает загадки. Люди‚ живущие здесь‚ беспечны и недальновидны; им не распознать значительного за обычным‚ но их деяния соотносятся с этим местом. Жители этого не знают или не хотят знать‚ но это так. В воротах стоит нищенка на гнутых от старости ногах. Ей подавал еще царь Шломо. С ней здоровался пророк Ирмиягу. Ее изгоняли персы‚ жгли крестоносцы‚ голову отсекали монголы.

– Подайте недополученное.

Интересуются:

– Недодано – много ли?

– С третьего‚ пожалуй‚ века.

– Нашей‚ хотя бы‚ эры?

– Вашей‚ вашей...

Смотрит на Кугеля с интересом:

– Эй! Ты похож на Шлойме.

Задыхается от волнения:

– Шлойме – это же Соломон... Соломон Кугель!

– Большой человек‚ – говорит уважительно. – Умница. Что-то особенное. Ты выбрал себе хорошего отца.

Приглядывается:

– Он не может быть твоим отцом. В крайнем случае‚ сыном.

Лезет в карман‚ достает карточку:

– Но вот же‚ вот! Посмотри на снимок...

Обижается:

– Зачем мне снимок? Разве я не знаю Шлойме? Шлойм! Иди сюда.

Подходит рыжий здоровенный мужчина. Лицо красное. Пейсы великолепные. Кафтан затертый. Ботинки битые.

– Я‚ – говорит. – Я – Шлойм. Шагайте за мной.

Он. Боря за ним. Лёва с Броней. Ицик с Ципорой. Нюма. Авива. Давид Мендл Борух с женой Ханой‚ их дети – хвостом во мрак‚ прочие разные. Замыкающий призывно машет рукой. Говорит Боря и разъясняет:

– Геронтолог Сасон. Который удался... Я его сотворил. Я‚ это я‚ вызывающий к жизни! И других тоже.

Шлойм разглядывает его команду.

– Это не ты‚ – отвечает Шлойм. – Всё сотворено прежде. Твоя забота – прозревать сокрытое‚ потаённое‚ которое ожидало своего часа‚ чтобы стать явным. Ожидало тебя – на добро или на зло.

– Как определить‚ ради чего оно стало явным? Кому это определить?

– Тебе. Только тебе.

Думает Боря‚ погруженный в размышления‚ говорит нескоро:

– Нет у меня ощущения... Будто делаю нечто‚ несообразное с Его замыслом. В этом – высшее мое утешение. Но я могу и ошибаться...

1O

– Стоп! – говорит Шлойм. – Вот стены‚ готовые для торжества. Под куполом‚ взлетевшим в поднебесье.

Хупа – расшитым балдахином – взамен купола. Стоят в ожидании: крохотный раввин с бокалом вина‚ Лёва с Броней‚ Давид Мендл Борух‚ отличный от прочих детей‚ жена его Хана с младенцем на руках‚ а вокруг – души замученных предков со слезами облегчения‚ которых пригласили на свадьбу: мама Двора и папа Мендл‚ Фаня‚ Срулик‚ Голда с Гитой‚ крохотный‚ несмышленый Мойше. А вот и Сарра – хороша видом‚ которую ведут под хупу. Для красавицы-невесты жених требуется особенный‚ с природными добродетелями и отменными качествами. Амос. Пусть это будет Амос‚ которому не сдержать радости.

– Вот‚ ты посвящаешься мне...

Столы‚ накрытые для трапезы. Тарелки на них. Булочка возле каждой. Еда небогатая‚ маслины-салаты‚ рис горкой‚ непременная курица; друзья жениха вкруг столов – с завидным аппетитом. Каждого ожидает хупа в свой черед. К каждому на свадьбу пожалуют души в утехе-радости. Кольцо посвящения. Разбитый бокал. Комната уединения. Свидетели уединения. "И пусть увеселяет жену свою‚ которую взял..."

Боря и Шлойм ложатся на прогретые за день камни‚ лицами в далекое небо. Всевышний так для нас постарался! Такое создал великолепие Своим созданиям! Не придется ли отвечать за то‚ что повидал и не восхитился? Воздух в прозрачности. Просторы неодолимых глубин. Созвездия‚ которые не распознать: выберем себе любое и родимся под ним. Шлойм начинает:

– Когда человек закрыт‚ он мало интересен. Раскрыть его – удовлетворить любопытство, не более. Но если сам раскрывается‚ это вызывает изумление с благодарностью.

Боря спрашивает:

– Ты хочешь‚ чтобы я заговорил?

– Ты этого хочешь.

Небу раскрывается Кугель – навзничь на теплых камнях‚ одному только небу:

– Жил человек с женою своей. Любил ее долгими ночами. При свете дня складывал слова в строчки‚ а строчки в столбцы, сочинял истории‚ достоверные до крайней складочки‚ но правды в той достоверности не было. Постарел человек. Стал близоруким. Мир увидел расплывчатым. Восхитился‚ возрадовавшись‚ уловил тайну на исходе дней: не в фокусе‚ чуть-чуть не в фокусе‚ – вот весь секрет.

Говорит Шлойм и удивляет:

– Секрет не в этом. Истинное‚ единое слово – оно на грани с банальным. Банальное неделимо. Его не растащить на части‚ чтобы выстроить затем случайные сочетания. Прикоснешься к банальному – прикоснешься к вечному‚ а потому истинное слово должно стремиться к нему‚ никогда не сливаясь. Вспомни про десять заповедей‚ Борис...

Боря молчит. И Шлойм молчит. Навзничь‚ лицом к небу‚ впитывая тепло камней. От взрыва купол улетел к звездам и не возвращается‚ потому что некуда. Воздвигнете стены‚ неразумные! Купол вернется‚ встанет на место‚ соберутся под ним люди‚ зазвучит молитва. Боря продолжает:

– Век позади – неукладистый. Годы отошли – миражные. Не единожды уходил в окно‚ в мечтательные свои измышления. Поднимал планку‚ зная‚ что недопрыгну. Воспламенялся от слов-видений. Отлавливал невидимых бабочек, крепил к бумаге несуществующими булавками: форма существования белкового тела по имени Боря Кугель. Выстраивал сюжеты‚ которые возвращаются теперь назад‚ умерщвлял героев‚ порой без надобности‚ чтобы к старости пережить их потери.

Говорит Шлойм и предостерегает:

– Сочинительство – опасное занятие. Сочинители ходят путями своих творений. И если создаешь нечто‚ создаешь некоторых‚ твой путь – повторить их судьбу.

Боря опять молчит. И Шлойм не торопит‚ а надо бы. Старуха-бродяжка встает из-за стола‚ где всё подъедено‚ до последней маслины. Задирает голову к небу:

– Финал! Третьего акта. Пора уходить.

– Ты что?! – кричит Шлойм. – Как можно! Танца еще не было...

Старый скрипач‚ принарядившийся по случаю‚ вскидывает смычок: скрипач на земле – восторги на небесах. Первым в хороводе крохотный раввин. Он стар и виден на просвет. У него встрепанная борода и взгляд снизу вбок. Ноги его слабы. Шаги неуверенны. Последующие – нескончаемой вереницей‚ приноравливаясь к его немощи. Танцует Броня – опухшими за жизнь ногами. Танцует Лёва‚ ее муж‚ с озабоченностью во взоре. Нервный Ицик с женой Ципорой‚ безумный Шмулик‚ недосягаемый Дуду – все тут‚ в едином хороводе. "Господи! Мы приходим‚ ничего не зная‚ и уходим‚ ничего не ведая. Но мы постарались. Мы сделали своё. Большего не сможем и лучшего не осилим‚ – зачем ждать‚ когда сотворим что-либо‚ не в усладу Тебе?.." Крохотный раввин уводит хоровод в дальние улицы. Раввин пьян от танца. Скрипач пьян от музыки. Амос – от жены своей Сарры‚ которую ему познавать.

Лопается на скрипке струна – звук жалобный. Лопается за ней другая. Бежит следом Дора Ильинична‚ бывший московский адвокат: "Меня обождите! Меня!.." Поспешает без охоты балалаечник-виртуоз с коробкой для подношений. Некто совсем уж неизвестный‚ из иной истории: "И пусть‚ и ладно... В хорошей компании..." Боря принимает парад-прощание‚ пребывая в сомнениях: кто их теперь заменит‚ к кому заново привыкать? Лопнет последняя струна. Вызвучав‚ отзвучит за поворотом скрипка. На привыкание недостанет сил.

– Встань и иди‚ – велит Шлойм.

– За ними?

– За ними.

Хамелеоны жаждут неподвижности‚ чтобы не подлаживаться под иной окрас‚ но неподвижности им не дано. Боря колеблется‚ одинокий пенсионер:

– Иногда мне кажется: мы все Сасоны или порождения Сасонов‚ которым не прожить без геронтолога... У Блюма есть внуки. У Шимони есть внучки. Займусь-ка этим – на оставшуюся жизнь. Соединять пары для радостей. Выбирать место для свадеб...

– Нет‚ – говорит Шлойм. – Начатое пора завершить. Подсказать каждому‚ чего он желает. Познать их голод и утолить его.

– Я пуст. Слаб и неизворотлив. Печален до скончания дней. Где взять силы?

Тот отвечает туманно:

– На этом месте стоял человек‚ оплакивая опустошенные святилища. Он плакал горько‚ но он нашел утешение в слезах. Он разорвал свои облачения‚ но он почувствовал облегчение.

Делает шаг. За ним полшага.

– Вернуться можно?

– Вернуться нельзя. И некуда. Расстанешься с ними – расстанешься с самим собой.

Рассвет приближается. Он уже на подходе. Скоро пробудятся птицы. Опробуют голоса. Бабочки проснутся со стрекозами – Кугелю на подмогу‚ приветствуя день трепетанием крыльев. А хоровод втягивается уже под арку. В переплетения домов‚ смущая покой их обитателей. Посреди стен‚ задерживающих рассветы и приближающих закаты. Лёва с Броней. Ицик с Ципорой. Нюма. Авива. Прочие разные. И прошли они‚ и ушли: пусть их за этим поворотом ожидает покой; Боря Кугель пристроился замыкающим‚ пополняя на ходу устав ордена бабочек. "Пункт первый. Физиология у бабочки – порхание: не стоптать башмаки. Пункт второй. У бабочки не бывает мозолей‚ сколько бы она ни летала. Пункт третий. Всякое летающее‚ взмывающее и опадающее не считается бабочкой‚ пока не докажет обратного. Пункт четвертый. Стрекозы принимаются в бабочки в исключительных случаях и с испытательным сроком. Пункт пятый – категорический. Пегасы не считаются бабочками: крылья – не повод для воспарения..."‚ – на большее времени не достало. Шлойм остается на камнях. Лицом к звездам. Сторож месту сему. В ожидании купола‚ который опустится с небес.