Текст книги "Смерть геронтолога"

Автор книги: Феликс Кандель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

– Губящие себя сознательно‚ зачем вам туда? На эту узкую полоску земли‚ где слева море‚ справа песок? Учтите: земля‚ над которой держат путь перелетные птицы‚ это земля‚ через которую непременно пройдут завоеватели. Пожжённые дома. Трупьё по стерне. Запасы на разграбление. Даже губители ужаснутся!

Обходят с опаской‚ чтобы не коснуться. Верблюдица прибавляет шаг: переступить границу и разрешиться от бремени. Попутчик кричит вослед в позоре и досаде:

– Пустыня – она для стеснительных‚ которым боязно выйти на обозрение и осмеяние! Слабые отсидятся в пустыне‚ в пустыне своей тоски‚ в сладости и проклятии одиночества. Сильные вернутся назад!..

Идти нелегко. Ноги вязнут в песке. Многое остается позади. Многие остаются. Не оборачиваться‚ только не оборачиваться! Есть такие‚ что уверяют: "Когда протрубит шофар‚ народы повезут нас к Мессии – на лошадях‚ кораблях‚ по железным дорогам‚ понесут на руках". Есть и иное мнение: самолет подлетит с моря‚ пробьет километровые облака‚ берег появится впереди по курсу‚ беленькая полоска прибоя‚ строения на равнине‚ улицы с машинами‚ люди‚ – самолет зависнет над морем‚ над городом‚ почти недвижный пойдет на посадку...

– Нюма‚ – просит Боря. – Не бойтесь высоких слов. И банальных истин. Что для вас переезд‚ Нюма Трахтенберг?

Нюма думает:

– Переезд – это снятие степени неестественности. Одной‚ возможно‚ а то и нескольких.

– К примеру?

– Проживание на земле‚ тебе не принадлежащей.

Боря опять спрашивает:

– При входе?.. Что будет при входе‚ Нюма? Падём ниц на лицо свое‚ в прах Земли обещанной?

– При входе будет асфальт‚ Боря. На посадочной полосе.

Серебряные трубы звучат в поднебесье торжествующими проливными потоками. Скачет по лужам танцующий демон крыш в брызгах неуёмного восторга: ниспослание дождя есть вечная жизнь.

– Знаете‚ что я вам скажу? – говорит Нюма задумчиво. – Удача – она не в том‚ чтобы получить подарок. Удача – не проглядеть его‚ этот подарок‚ вовремя угадать‚ что он рядом‚ возле тебя: протяни руку и возьми.

Зудит кожа. Ёршится до озноба. Огонь по телу‚ но Боре не до того.

– Нюма‚ – торжественно объявляет Боря Кугель. – Повышаю вас в звании! Вы – воин Всевышнего‚ из земного Его подразделения. Как вы‚ так и я...

Часть пятая
СЛЕДЫ ЧИСТЫХ СЛЕЗ

1

Ночью позвонил счастливчик Витя‚ сказал в слезных задыханиях: "Боря‚ Маша ушла... Маша ушла‚ Боря. Похороны завтра..." Тот день был безумен‚ и Боре непонятно‚ как он его выдержал. Помчался в посольство‚ в другой город‚ по несусветной жаре: автобус‚ автобус‚ еще автобус. Из теснин предгорий вырвался на просторы равнин‚ не впитывая их распахнутость‚ из теснин скорби – на просторы плача. Приехал. Два часа продирался сквозь густую‚ неподатливую толпу на входе. Чудом пролез внутрь‚ умолял‚ хватал за руки‚ чтобы немедленно дали визу. "Телеграмма о смерти есть?" – "Телеграммы о смерти нет". Сотрудник пощурил глаз: "Как вы докажете‚ что это правда?" Боря сказал: "Посмотрите на меня. Я еду хоронить женщину‚ по которой всю жизнь вздыхал". Тот посмотрел – Боря получил визу‚ помчался в агентство за билетом. Бежал по жаре‚ вязкой и липучей‚ наталкиваясь на прохожих‚ – их замедленное самодовольство сводило с ума; бежал‚ выкидывая на стороны голенастые ноги‚ задыхался‚ упрашивал сам себя: "Кугель, не умирай... Только не умирай, Кугель!" Билетов на самолет не было‚ – откуда взяться билетам на вечерний рейс? – но его поставили в очередь. Кинулся домой за вещами: автобус‚ автобус‚ еще автобус; подхватив чемодан‚ помчался в аэропорт: по жаре‚ по жаре‚ по жаре. Билета не было‚ билета не могло быть по естественному развитию событий‚ но Боря шептал исступленно: "Я верю в человечество. Верю! Верю!!" Посадка уже заканчивалась‚ когда выдали ему билет; последним вбежал в самолет‚ рухнул без сил в кресло‚ со стоном вытянул ноги в проходе. "Уберите ноги‚ – сказала стюардесса. – И пристегните ремни. Мы взлетаем". И Боря полетел в прежнюю жизнь.

Слева и справа от него сидели паломники‚ которые возвращались домой. Он так и не понял‚ к какой общине они принадлежали: истинного служения‚ глубинной веры‚ таинств и откровений‚ – Боря не разобрал. Молодой человек по соседству спросил на взлете: "Вы верите в Спасителя?" Вопрос был не по настроению‚ не по состоянию души; Боре не хотелось его огорчать‚ но он честно признался: "Нет". – "Ну вот! – расстроился молодой человек. – Из-за таких‚ как вы‚ задерживается второе пришествие". Боря сказал осторожно: "У нас‚ у евреев‚ еще первого не было". Они летели над морем. Хотелось закрыть глаза и подремать‚ но сосед не отставал: "Миллионы миллионов верят во второе пришествие. Отчего вы упрямитесь?" У Бори недоставало сил после безумного дня‚ и он миролюбиво предложил: "Давайте так. Когда Мессия придет‚ мы его спросим: это первое пришествие или второе? До тех пор помолчим". Съели в молчании ужин. Посмотрели фильм. Подремали. Перед посадкой молодой человек сказал: "Я вас не понимаю. Ведь это так истинно! Яснее ясного". – "Оставьте нас‚ – попросил Боря. – У вас мусульмане не охвачены. Буддистов – миллиард‚ край непочатый. Зря‚ что ли‚ сказано про иудеев: "Вот народ‚ живущий отдельно"?.." Тот не понял или не захотел понимать‚ и Боря разъяснил доверительно: "Перейду в вашу веру‚ явлюсь в иной мир‚ сойдутся Кугели давних времен‚ обступят‚ покачают головами: "Что же ты‚ Боря?.." Обстоятельства‚ скажу‚ таковы. Удивятся Кугели: "Какие у вас обстоятельства? Обстоятельства были у нас. Это мы держались до последнего. Нам заколачивали гвозди в глаза. Ах‚ Боря‚ Боря..."

Назавтра был день похорон. Гроб стоял в церкви. Горели свечи и пахло ладаном. Священник отпевал незнакомую женщину‚ которую Боря не узнавал. Было ему печально‚ но как-то отстраненно; в гробу лежало нечто‚ разрушенное болезнью‚ не имевшее отношения к светлокудрой Маше‚ что помогло Боре‚ даже утешило: можно вздыхать дальше‚ по живой – не этой. В углу‚ в нише‚ печально клонил голову мужчина из крашеного дерева‚ с крашеным нимбом над головой‚ и Боря шепнул неслышно: "Что ж ей не помог?.." Углядев их‚ потерянных‚ Борю с Витей‚ усталый священник сказал утешительно: "Ибо живые знают‚ что умрут‚ а мертвые не знают ничего..." Потом было кладбище: суетливое‚ промозглое‚ корыстное и непочтительное. Бисерная мразь сыпалась с неба. Нищие вставали на пути‚ требуя свое. Розы в руках раскисали от сырости‚ а могильщики обрубали лопатами длинные их черенки‚ под самые бутоны‚ чтобы вороватые бабки не уволокли эти розы и не продали заново для нового погребения. Рядом стоял памятник с прежних еще времен. Начертано было по мрамору в два ряда‚ без необходимого (а может‚ излишнего) пробела между строками: "Погибла трагически. От родных". Было тоскливо и знобко. Стыли ноги на холоде. Могильщик сказал напоследок: "Отбыла свое – и ладно". Витя шепнул: "Жди. Скоро встретимся"‚ и все потянулись к выходу.

Они пошагали тихими переулками‚ Витя с Борей‚ мимо загородных домиков‚ заколоченных к зиме; было грустно и неловко‚ будто предали они подругу‚ бросили в скверную минуту: выпутывайся‚ Маша‚ как знаешь. Хотелось остановиться‚ повернуть обратно‚ достучаться в закрытую дверь‚ но они шли и шли‚ расстояние до Маши росло‚ пути назад не было. Набрели на винный магазинчик‚ зашли‚ взяли по стакану портвейна‚ выпили залпом за упокой души. Чтобы память о ней сохранилась. Люди такие не переводились. Земля разостлалась пухом. И Витя сказал‚ наконец‚ резко и зло‚ с застарелой болью – выложил душу на блюдечко: "Хорошие люди умирают‚ а всякая сволочь живет". – "Сволочь тоже умирает‚ – откликнулся Боря. – Тоже." – "Нет! – вскрикнул Витя‚ и голос наполнился непролитыми слезами. – Умирает тот‚ кого жалко. По кому печалишься и горюешь. А сволочь не умирает‚ нет!.." – "Он прав"‚ – сказал мужчина за стойкой. "Он прав"‚ – сказал Боря Кугель. Где-то неподалеку‚ видно‚ на соседней фабрике‚ закончили работу‚ и в магазин повалил народ. Набились вплотную‚ загомонили возбужденно‚ повели извечные говорливые трёпы – лей-перелей‚ зашныряла в толпе безденежная пьянь‚ искательно засматривая в глаза‚ в безуспешной надежде на глоток портвейна. А они стояли‚ приплюснутые к стойке‚ к ее частым лакированным реечкам‚ и Витя опять сказал‚ робко и несмело: "Когда опускали в могилу‚ многие плакали‚ я видел..." Рядом‚ на крашеном прилавке‚ резали хлеб‚ колбаску‚ обдирали плавленые сырки‚ а они глядели друг на друга‚ скорбные и печальные‚ распятые у стойки хмельной‚ говорливой толпой. Потом сказал Боря Кугель‚ как из далекого далека‚ из глубокого глубока: "На обратном пути тоже плакали... Это надо же: на обратном пути!" И после паузы‚ томительно бесконечной: "Вот бы что углядеть... Как пойдут с твоих похорон". – "Хорошо бы"‚ – сказал Витя. "Неплохо бы"‚ – сказал мужчина за стойкой.

В оставшиеся до полета дни Боря бродил по улицам‚ узнавая позабытое: "За этим углом стоял особняк с колоннами. Снесли‚ должно быть". Квелая бабка на табурете вечно сидела у подъезда‚ пересыпая крупу из горсти в горсть‚ бездумно кидала в рот малыми порциями – гречка хрустела на зубах. Завернул за угол: стоит дом с колоннами‚ старенький‚ с облупившейся штукатуркой‚ сидит бабка на табурете‚ щурится на незнакомца‚ – та самая или ее внучка? В этом скверике‚ крохотном‚ неказистом‚ стояла скамейка‚ на которой Боря вздыхал о Маше‚ а пьяненький мужичишка по соседству всё грозился уйти в монастырь и норовил поцеловать ему руку. Вот скверик‚ такой же крохотный и неказистый‚ вот скамейка – садись и вздыхай заново. Отставник-пенсионер вышагивал по дорожке‚ позванивая медалями на груди‚ тростью отрабатывая ружейные приемы‚ каждому встречному кричал "К бою!"‚ каждому поперечному – "Запевай!" Встал перед Борей‚ сказал-приказал: "Пора выступать. Враг зубы точит"‚ – и Боря пошел дальше. В этом парке была карусель – и точно: впереди‚ на фоне редкого‚ прозрачного лесочка медленно и беззвучно плыли над землей кони с верблюдами‚ олени с жирафами‚ плыл мужчина с крохотной девочкой‚ строгие‚ торжественно неторопливые‚ – пронзительной синевы бант радостным воздушным шариком невесомо летел поверху. Они откатали свое и молча пошли дальше‚ дружные и согласные во всём‚ а Боря побежал в кассу‚ купил внушительный рулончик билетов‚ взгромоздился на жесткого‚ обшарпанного верблюда‚ который походил на злую горбатую козу. Служительница в брезентовом балахоне неодобрительно вздохнула на расточительную блажь‚ и одинокий пенсионер Боря Кугель неспешно поплыл над деревянными мостками‚ закружился в хороводе лесочек с голыми прутиками‚ мысли поплыли следом – чистые‚ прозрачные‚ омытые холодной голубизной. Отчаянный ветер с реки‚ торжествующе похохатывая‚ нагло хозяйничал посреди стволов; служительница‚ шевеля губами‚ старательно отсчитывала обороты и отрывала билеты от рулончика; через сумятицу чувств‚ взбудораженность с суетливостью родником пробивалось понимание: неторопливый поток по равнине‚ игра полноводных струй‚ услада души в пламенем обжигающий день. Кто мы такие‚ люди вчерашние‚ что пришагали с одышкой в нынешний век? Что мы несем с собой‚ люди уходящие‚ скребущиеся несмело в последнюю дверь? Чем интересны мы‚ люди отжившие‚ с лихвой отработавшие непомерный урок‚ что донесли – не просыпали до теперешнего порога? Главное в нас – наши заблуждения? Главное в нас – наши просветления? Вот ответ‚ с которым соглашаться не обязательно. Мы – поколение обобществлённых убежищ. Притёршиеся друг к другу‚ пригревшиеся‚ приладившиеся за долгий срок: выступом ко впадине‚ впадиной к непримиримому выступу. Что бы мы делали в отдельных убежищах в век вселенских кошмаров? К кому бы прижались‚ как выжили поодиночке‚ перетерпев стук сапога на подходе? Может‚ само Милосердие подсунуло на подмогу то коммунальное обитание‚ чтобы не истребился насовсем род человеческий‚ кое-кого оставив на развод. Эти‚ теперешние‚ посмеиваются над нами‚ жалеют и осуждают: нет у них опыта преодоления ужаса‚ нет и привычки выживания – не им пока что и вякать. Рухнула империя. Завалились авторитеты. Но мы-то – вот они‚ мы-то выжили: дай Бог вашим внукам обойтись без нашего опыта... "Всё! – выкрикнула ненавистно служительница и рванула рубильник. – Кончились ваши денежки!.." Кружилась голова. Валило по-пьяному набок. Перед глазами вертелись голые прутики. Боря уехал давно. Жил вдалеке. Ходил по иным улицам. Но дом с колоннами ожидал его. И скверик‚ в котором вздыхал о Маше. И карусель с верблюдом‚ похожим на горбатую козу. Они были верны ему‚ когда он любовался иными красотами‚ ждали его – и дождались: это порадовало Кугеля и это его устыдило.

Позвонил давнему знакомцу‚ договорился о встрече‚ прождал под часами долгое время‚ а назавтра тот сказал по телефону: "Не надо‚ Боря. Не хочу видеть собственную старость". И Кугель его понял. Пошел в школу‚ чтобы оглядеть классы с коридорами‚ отыскать‚ если повезет‚ хоть какую примету‚ – в школе расположилось частное коммерческое заведение‚ и посторонних внутрь не пускали. "Вы видите перед собой калеку‚ – сказал охраннику. – Нравственного урода. Который в этих стенах писал сочинение на выпускных экзаменах: "Образ молодого советского человека великой сталинской эпохи". Это я – тот молодой человек‚ из той эпохи‚ изменившийся‚ конечно‚ с годами. Но осталось. Многое еще осталось". – "Не горюй‚ дед‚ – утешил охранник. – Мы все калеки". Пошел в роддом‚ где появился на свет‚ – там теперь международный промышленный банк. Прошмыгнул внутрь мимо охраны: компьютеры‚ факсы с телетайпами‚ молодцеватые банкиры в рубашках с галстуками. "Вам кого‚ гражданин?" – "Я тут родился. В этом‚ быть может‚ зале. Впервые увидел свет. Унюхал запахи и услышал звуки. Первый издал крик". Вывели с позором на улицу‚ спасибо – не накостыляли. "Люди! – сказал Боря. – Перед вами человек‚ у которого отнимают прошлое". И улетел в ночь.

2

– Соломоныч‚ – говорит Лидия Степановна‚ бывшая бегунья‚ спортивная гордость райкома и райисполкома. – Золотко моё! У тебя неинтересно убирать. Не загваздано‚ пыли не накоплено‚ – не размахнешься...

Лидия Степановна приехала с Кубани с мужем своим Аркашей‚ который дальше всех метал молот‚ что было достаточно для безбедного существования в двухкомнатной квартире блочного дома‚ заставленной кубками и увешанной медалями. Когда Аркаша надумал уезжать‚ взволновалась вся районная общественность‚ ибо в глазах начальства он не считался евреем‚ покуда исправно поставлял спортивные достижения‚ – да и какой еврей возьмет в руки ядро‚ диск‚ серп или молот? По прибытии сюда Аркаша неспеша осмотрелся и приобрел грузовик‚ на котором пометил крупно: "Аркадий Цубербиллер‚ перевозка мебели".

Лидия Степановна приходит раз в две недели‚ облачается в шорты‚ легкую продувную маечку и принимается за работу‚ спорая и скорая. Моет окна‚ обметает пыль‚ протирает пол мокрой тряпкой‚ подбирает вещи‚ разбросанные по углам: "Неприберуха какой! Комком да в кучку..." Она сохранила фигуру‚ сильные мускулистые ноги‚ открытые до потайной заветной складочки‚ девичью беспокойную грудь‚ что волнует Кугеля и бередит чувства‚ – да вы‚ сударь‚ сластолюбец! Не озаботить ли вас‚ сударь‚ напоминанием о возрасте?

– Соломоныч‚ – говорит бывшая бегунья‚ углядывая к себе стойкий мужской интерес. – Дедушка-бедушка. Ты бы женился‚ чем так маяться.

– Какой я дедушка? – отшучивается Соломоныч. – Даже зуб молочный имеется...

Посреди работы Лидия Степановна делает перекур‚ и они беседуют: бывшая бегунья-прыгунья гульных казацких кровей и дедушка – молочные зубы. Она говорит‚ он млеет.

– Аркаша месяцами не бывал дома: то сборы‚ то соревнования‚ – а мне куковать? Собираюсь‚ еду на случку. Пролезаю через забор. Приманиваю свистом со стадиона. Завлекаю и ублажаю. "Сейчас‚ – говорит. – Только ополоснусь". Никаких сейчас! У бегуна низкий старт‚ у метателя три подхода. "Лидка‚ – говорит потом. – Что ты со мной делаешь? Рекорды не установлю". А я ему: "Только что установил. Вон они‚ наши рекорды – Алик с Толиком".

Лидия Степановна привезла с собой мать‚ запечную старуху из далекой кубанской станицы: не бросать же родительницу.

– Выходила меня в чистоте-строгости‚ девушкой гордой, непаханой: до свадьбы – ни-ни! Жизнь была лютой‚ на одной картошке‚ но мать не сдавалась – бантики мне пришивала. На нужном месте.

Дети в школе. Аркаша-рекордсмен таскает холодильники на верхние этажи‚ устанавливая здешние рекорды. Лидия Степановна оттирает кафель в чужих домах‚ а мать ее‚ баба Вера‚ тоскует в одиночестве‚ высматривая с балкона рожь‚ ячмень‚ коноплю с горохом‚ но видит никчемушнюю ей пальму и кактусы у забора. Комнаты прибраны‚ посуда перемыта. Баба Вера мыкается без дела посреди нескончаемого дня, а на ближнем балконе наводит лак на ногти увядающая Фрума в байковом халате‚ крашеная брюнетка на очередном выданье‚ напевает в избытке чувств: "Нет‚ этот номер с нами не пройдет‚ и шутки ваши все мы понимаем..." Фруму осаждают отставные поклонники‚ и она сообщает соседке: "Заходит никудышный мужчина‚ садится к столу: шаровары на животе‚ тапочки на ногах. "Мне вас показали". – "Вам меня показали‚ – так что?" – "Я овдовел. Вы тоже. Давайте соединимся". – "Сколько вам лет?" – "Шестьдесят девять". – "Шестьдесят девять? Вы для меня старый". – "Ничего нет. Я был старше своей жены на двенадцать лет". – "Он был старше... Так вы женились на ней в ваши тридцать‚ а меня хотите под семьдесят? Уходите..." Приходит другой: чтоб я курицу съела! – те же шаровары‚ те же тапочки‚ будто одолжил у первого. "Мне вас показали". – "Уходите..." Баба Вера слушает – не вникает. У нее свой интерес. "Фрума‚ – просит она. – Зайди‚ Фрума. Луковицу возьми". – "Есть у меня луковица". – "Соли возьми". – "И соль есть". – "Авокаду дать? Хорошая авокада‚ вчера с рынка". – "Я ее не ем‚ твою авокаду". – "Зайди‚ – умоляет. – Хоть чего возьми. Возьмешь – придешь отдавать‚ чайку вместе попьем..." Баба Вера копит тайком на обратный путь‚ пряча деньги под матрац‚ и не поддается на уговоры Аркаши Цубербиллера – открыть счет в банке‚ чтобы нарастали проценты. Баба Вера не принимает Аркашу всерьез‚ с первых дней жениховства: пуст мешок стоять не будет. Разденется до трусов на виду у всех‚ молот зашвырнет в небеса‚ чтоб не работать‚ а ему за это зарплату‚ – прости‚ Господи‚ дураков! "Мать‚ – говорит умный Аркаша. – Инфляция знаешь какая? Деньги твои усыхают". Небось‚ думает она‚ упрямо поджав губы‚ под матрацем не усохнут. Оттуда‚ из кубанских краев‚ шлют весточку с намеком: "Анюта‚ племяшка твоя‚ невесть с кем нагуляла Павлика-недоноска‚ которому требуется усиленное питание..." Что головой о пень‚ что пнем о голову: баба Вера в тоске лезет под матрац‚ с оказией посылает Анюте десять долларов‚ снова мыкается на балконе. Фрума советует от души: "Съездила бы к ним‚ подруг повидала‚ гостинцев отвезла. Самолеты летают регулярно?" – "Самолеты-то регулярно‚ – отвечает баба Вера. – В кармане нерегулярно..."

– Я бы добавила‚ – говорит Лидия Степановна‚ – пусть себе летит. Да она сердцем мается. Помрет мать – где хоронить будем? Не на еврейском же кладбище. Где меня схоронят? Отдельно от Аркаши‚ друга любезного‚ с которым рекорды ставила?

Боря рад‚ когда она приходит: живая душа в доме. Боре не терпится‚ чтобы поскорее ушла. Выставляет бутылку‚ разливает по рюмкам белое вино‚ чокаются со звоном от душевной близости. Тепло растекается по телу‚ желание – по жилочкам.

– Золотко моё! – говорит с интересом и придвигается поближе. – Пьешь – веселись‚ не переводи даром продукт. Чего дальше-то?

– А ничего‚ – отвечает Кугель и отворачивает глаза от продувной маечки. – Это я закладываю отношения на будущее. Оставляю насечки на камне‚ насечки на душе – для Бори Кугеля‚ который проклюнется в поколениях.

– Ты для меня больно мудреный‚ Соломоныч.

– Да и вы‚ Лидия Степановна‚ не табуретка.

3

Познание начинается с удивления.

Удивление по нынешнему верхоглядству – товар редкостный: память подменяет разум‚ опыт оттесняет чувства‚ привычка подсовывает отработанные понятия‚ которые прикладываются бездумно к очередному явлению на пути. Чтобы удивиться не по шуточному‚ усилия требуются непомерные. Распаковывать самого себя. Впитывать. Запаковывать обратно.

Боря сидит у камина на малой табуреточке‚ подкладывает в огонь старые вишенные деревья‚ порубленные на части. Красная смола вскипает и пузырится на срезе‚ будто пузырится бабушкина наливка под слоем марли‚ в стеклянной банке под кроватью. Камин сложен из крупного кирпича‚ расшит по стыкам светлой полосой‚ с задвижкой на трубе‚ чтобы сберечь тепло‚ и Боря протапливает его сосной‚ эвкалиптом‚ апельсиновыми чурбачками‚ но не протапливает кедром‚ кипарисом‚ сикиморой – камин своего воображения. Попадаются корни масличного дерева‚ шишковатые‚ огню неподатливые‚ которыми можно налюбоваться‚ выискивая в их узловатости лики и силуэты‚ а уж потом бросить в камин. Если топить без перерыва семь дней и семь ночей‚ в пламени очага появится саламандра‚ обликом похожая на грызуна. Есть такие‚ что уверяют: топить надо семь лет подряд‚ чтобы увидеть саламандру. Есть – уверяют: семьдесят. Кровь саламандры обладает живительными свойствами‚ которые не помешают стареющему мужчине‚ но у Бори не найдется в запасе семидесяти лет‚ не найдется‚ возможно‚ и семи.

Скрипит потолок‚ словно бродят упрямо по чердаку‚ высматривая утерянное: песок в ящиках‚ вода в бочках‚ лопаты с щипцами-хваталками под крышей‚ с военных времен‚ тушить вражеские зажигалки‚ – у этих домов нет чердаков. За дверью балкон – встань и шагни: с него можно разглядывать закаты. Стул наготове для вечернего сеанса. Вход по пригласительным билетам‚ которые Кугель раздает по выбору‚ сообразно с симпатиями. Сесть‚ вытянув ноги‚ утихнуть душой и бурливыми сосудами‚ дождаться последнего предстояния – не в суете чувств и раздрызге мыслей‚ чтобы не перебить Того‚ Кого нельзя перебивать: "Ой‚ газ забыл выключить..."‚ чтобы не сказали с укором: "Чего ты так запыхался? От кого бежал‚ Боря Кугель‚ куда и зачем? Не таким тебя посылали на землю..." Напротив‚ на соседнем холме‚ россыпь огней‚ брошенных из пригоршни щедрым сеятелем‚ а сбоку – только поверни голову – затенённые контуры гор‚ вырезанные из черной бумаги‚ синева темнеющей полусферы‚ опрокинутой над головой. На балконе стоит горшок с невидными листьями‚ годными лишь на выброс. Их печёт солнце‚ поливают назойливые дожди‚ но раз в году‚ продремав долгие месяцы‚ растение выпускает из глубин горшка упругий‚ соками напоённый стебель – зародышем нежно розовой лилии‚ которая сторожко выходит на разведку. Боря уносит горшок в комнату‚ чтобы не обожгло зноем; лилия оглядывает место своего пребывания, вдумчивого мужчину в кресле, чистоту с покоем, подаёт наконец знак собратьям, и вырываются наружу – в трубном, торжествующем единстве – стрельчатые стебли с великолепными лилиями, что прорастают во множестве. Боря упивается их совершенством‚ чистотой с незащищенностью‚ грустной недолговечностью прелестных созданий‚ которые вновь обратятся в блеклые поникшие листья‚ годные лишь на выброс. Кто озаботится о нем‚ Боре Кугеле‚ которого обжигает печаль?..

Боря Кугель любит выбрасывать вещи. Это его успокаивает‚ настраивая на философский лад. Когда вещей станет мало‚ проглянет то‚ – он надеется‚ – ради чего стоит открывать глаза поутру‚ заслоненное этой настырной материей‚ умножающей суету. В его комнате нет лишнего‚ но временами он хватает мусорное ведро и мечется в поисках того‚ без чего можно обойтись. Кугель может обойтись практически без всего‚ а потому жена его Соня бегала по квартире вслед за мужем и отстаивала пакеты с мешочками‚ столь необходимые в домашнем обиходе‚ прятала коробки с банками‚ к которым Боря беспощаден. Перечница стоит на подоконнике‚ желтая‚ местами обтёртая фигурная перечница‚ – Боря ее бережет. Замысловатой формы солонка. Хитрая вилка с перекладинкой и пружинкой внутри‚ чтобы снимать с зубцов наколотые пирожные. Эмблема на них‚ три буквы вязью‚ пароходная компания Гамбург-Америка-Линия: трофей гвардии ефрейтора бронетанковых войск Соломона Кугеля – с той самой войны‚ на которую Боря не поспел‚ с тех самых фронтов‚ откуда приходили редкие весточки: "Жив-здоров‚ помирать не собираюсь"‚ в затертых конвертах с картинками: "Казак на запад держит путь‚ казак не хочет отдохнуть..." Огонь тухнет‚ не желая разгораться‚ огонь его воображения. Боря подкладывает газету‚ дует изо всех сил‚ орудует кочергой: слеза ползёт по щеке от едкого дыма. "Ты строгий‚ – говорит Лидия Степановна. – Непроглядчивый‚ золотко моё. Закрытый на сто замков"‚ – и Боря огорчается. Молчание – не закрытость. Одиночество – не порок. Одиночество наполнения или стариковской заброшенности? Его и тянет наружу‚ в толкотню с разговорами‚ но судьба заталкивает обратно в тишину выбранного пути‚ в истонченность чувств и изощренность слуха‚ когда дано‚ наконец‚ распознать‚ как в комнате по соседству по ковру ползет жук.

Боря наливает пиво‚ пьет малыми глоточками: пузырьки поднимаются со дна стакана‚ достойные пристального разглядывания. Настой тишины в комнате‚ как настой зноя в сосняке‚ запахов хвои с перегретой смолой‚ раннего гриба с поздней земляникой; когда утрачивается определенность очертаний‚ исподволь подступает и обступает невозможное‚ выходит из неведомых укрытий и повисает на стене белая ящерка – спутник его раздумий‚ изумрудным глазом взглядывает на Кугеля. Покой в округе и покой в душе‚ прерываемый гудком машины‚ светом лампы из соседнего дома‚ напористым голосом диктора‚ которого бы ему век не слышать. Боря долго пробивался к себе через завалы мусора‚ не десять‚ не двадцать лет‚ с трудом и муками‚ чтобы отрешенность обратилась в естество‚ пришло обновление‚ наполнилось пониманием‚ подступил лад-покой: молчание тому порукой‚ молчание – его ограда‚ от слов разгрузочный день‚ когда взирают не по взгляду глаз‚ внимают не по слуху ушей. Боря готовит себя к долгому молчанию старости‚ затворившись и запахнувшись: "На эту тему я не разговариваю. На эту тему я переживаю". Боря одиночествует‚ избегая излишних встреч‚ а они подступают – говорливые и взъерошенные‚ повязывают его корыстно‚ чтобы загнать в единомышленники‚ отработать на раз и выбросить за ненадобностью. "Ты ничей‚ Соломоныч‚ – укоряет Лидия Степановна. – И это плохо. Это нечестно по отношению к другим. Здесь так нельзя". Она права‚ конечно‚ бывшая бегунья-прыгунья. "Я – охранитель покоя‚ без которого не обойтись". Он тоже прав. Мир полон соблазнов‚ но Кугель не поддаётся. Кугель просит безмолвно: "Не делайте из меня однодневку. Не надо", топорщится упрямо‚ чтобы продержаться подольше: "Не дам испортить остаток дней..." Спрашивается: как подольше? А так подольше. До встречи с Соней. Живи‚ молчи и надейся.

4

Стихи появляются под утро. Всякий раз под утро‚ пока дремотой залипают глаза и видится уже не сон – тени отлетевших сновидений. За ночь осаживается муть ушедшего дня‚ и при полной отрешенности тела‚ в стыдливости от явных несовершенств подступает к Боре строка: "Незабудкой по траве – в ноябре..." Кугель не сочиняет стихи. Кугель их не записывает. Они не даются ему‚ капризные и своенравные‚ кружатся вокруг‚ как приглядываются‚ стоит ли почтить расположением‚ скупо выдают по капле, будто выкладывают на ладонь истёртую денежку. Взвихривается невозможная надежда. Растревоженный‚ Боря бормочет на рассвете: "Завиднелось за стеклом – серебром... Незабудкой по траве – в ноябре... Проливные небеса – синь-слеза..." А дальше что? Дальше – всё. Они утекают без сожаления к иным счастливчикам‚ лишь только открывает глаза‚ и Боря хватает зачитанную книгу‚ ныряет в чужой поток‚ чтобы захлебнуться в глубинах радости‚ утопить и утолить отчаяние.

Был учитель. Рядовой учитель литературы. Боря Кугель – каких поискать. Огромный‚ холеный‚ с буйной до дикости шевелюрой‚ с белоснежным разворотом ослепительной улыбки: молодой – не старый‚ всякий возраст – не возраст. Побрит‚ пострижен‚ усы расчесаны‚ ногти отполированы‚ с неуловимым запахом крепкого мужского одеколона‚ – вышагивал по коридорам головой над всеми‚ неторопливо выбрасывая ноги в стороны‚ пересекал школьный двор‚ беззаботно помахивая портфельчиком‚ милостиво одарял улыбками налево и направо‚ поверху‚ по привычному для себя уровню‚ в искреннем убеждении‚ что и другие обитают тут же‚ на его высоте‚ вопреки природе безобразий. Кугель преподавал в старших классах. Кугель так вёл урок‚ будто разговаривал сам с собой. Яростно увлеченный‚ свирепо взлохмаченный – спорил и доказывал‚ принимал и отвергал‚ требуя от учеников скорых‚ незамедлительных возражений. "Спорьте! – кричал на них. – Спорьте‚ бисовы дети!" И они спорили. Они кучей наваливались на учителя‚ шавками на матерого зверя‚ а он‚ счастливо взбудораженный‚ тряся буйной шевелюрой‚ отбивался от всех сразу‚ разил наотмашь‚ радостно хохотал при метком ударе‚ надолго задумывался‚ припертый к стене детскими наивными доводами. И ничего он от них не требовал. Ничего – только спорить. "Спорьте! Спорьте‚ бисовы дети!" Каждый год‚ на первый урок литературы‚ Боря надевал костюм с жилеткой‚ хрустящую крахмалом рубашку с малахитовыми запонками‚ приносил допотопный патефон с пластинками: ученики слушали романсы на стихи любимых его поэтов‚ а Боря‚ до глубины взволнованный‚ бережно крутил ручку патефона. А потом и сам начинал читать‚ поблескивая увлажненными глазами‚ подрагивая перехваченным горлом‚ заражая исступленной любовью отъявленных тупиц и хулиганов. Ошибка в слове вызывала у него чесотку. Неверное ударение – слезу из глаза. Коверкание фразы – тихие приступы бешенства. "Борис Семенович..." – удивлялись в учительской. "Соломонович"‚ – поправлял он. "Борис Соломонович‚ не будьте большим роялистом‚ чем сам король". – "Я король‚ – гордо отвечал он. – В царстве языка нет рабов". В один из дней Боря сказал на педсовете: "Предлагаю. Основные положения считать вкравшимися ошибками". И подал заявление на выезд. "Боря‚ – изумились друзья. – Ты же пропадешь там‚ Боря. Без русского языка!" – "Его я заберу с собой..."

Сны Бори Кугеля. А в тех заповедных снах двери мотаются без остановок‚ как попало‚ вечные на пути двери‚ но Боря ловко проскакивает через них‚ не притронувшись даже пальцем. В жизни Боря серьезен‚ во снах легкомысленен. Во снах Боря с наслаждением играет для получения скорого разнообразия в навязанных ему условиях. Робкий узор на суровом полотне. Сменный гарнир к неизменному блюду. Выскочив из дверей на улицу‚ он углядывает во сне нужный автобус‚ который предупредительно взрёвывает‚ ломаную очередь по бортику тротуара‚ и примеряется на бегу‚ где бы ему прицепиться. На этот автобус надо непременно сесть. Боря всегда садится во сне на первый автобус‚ сколько бы народу ни ломилось в двери. Это тоже его игра‚ к которой он относится с уважением: игра превращается в правило‚ правило в привычку‚ привычка в характер‚ которого вечно недостает. Автобус – мать. Пассажиры – дети. Близнецы во чреве. Тепло и тесно‚ и утрамбовано плотно; серые тени кривляются на забрызганном стекле‚ неприютно стынут ноги в ожидании неминуемого окончания маршрута‚ и покачивает‚ и укачивает в хрупком пристанище на колесах. Всё – ничего‚ лишь бы не попался говорун‚ утренний говорун с жизнерадостными раскатами голоса‚ страшнее которого не сыскать на свете. А нет его – думай‚ дремли‚ мечтай‚ разглядывай девочку в пальто светлого шоколада‚ в вязаной шапочке с помпоном. Она твоя‚ эта девочка‚ она никуда от тебя не денется; вас сосватало на один рейс управление пассажирского транспорта‚ и можно рассмотреть в подробностях‚ что же тебе досталось. У нее строгие‚ небалованные губки‚ у этой девочки‚ непреклонный взгляд и неподступный вид. Она явно не здесь‚ эта девочка‚ не с ним и не возле него‚ пребывая в иных мирах‚ куда Боре нет доступа. Он дует легонько в ушко‚ колеблет тяжелую прядь – во сне мы все храбрые‚ но роды уже состоялись‚ автобус-мать низринул из тесного чрева‚ и близнецы-пассажиры выскакивают наружу в блекло дождливый мир. Девочка невесомо скользит по тротуару‚ цветной капелькой в белесой мгле‚ а Боря смотрит вослед‚ примеряя тихое отчаяние: вот от тебя уходят‚ вот тобой пренебрегают‚ вот ты опять один‚ – примеряет и с омерзением отбрасывает. Примеряет горькое разочарование – тоже отбрасывает. И резво шагает вслед за девочкой‚ головой бодая податливый воздух‚ – вплоть до нежелаемого пробуждения в одинокой постели‚ в смятых простынях‚ которые вновь требуют стирки...