Текст книги "Смерть геронтолога"

Автор книги: Феликс Кандель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Часть четвертая
СЕРЕБРЯНЫЕ ТРУБЫ

1

В тот самый день‚ ближе к вечеру‚ заявился к Сасону старый его приятель‚ веселый неудачник‚ который с годами потерял эту великолепную способность‚ став хмурым обладателем квартиры в городе‚ машины в гараже‚ жены в постели и накоплений в банке. "Разговоры переговорены. Дружбы передружены. Любови перелюблены. Хожу – отстреливаюсь. Живу – отплёвываюсь. Помоги‚ друг!" – "Зайдешь через неделю‚ – сказал Сасон. – Что-нибудь подберем". Но тот не захотел ждать. "Серею-дурею. Отторгаю и отвергаю. Стервенею от всех и все стервенеют от меня". – "А не передумаешь?" – спросил Сасон. "Никогда!" – "Проклинать не станешь?" – "Ни за что!" – "Сделаем из тебя лунатика‚ – пообещал Сасон. – Застарелого лунатика‚ которого ничем не проймешь". – "Иначе нельзя?" – "Иначе тебе нельзя". Чтобы зашагал напролом через газоны вечный лунатик-хитрован в полосатой пижаме‚ руки тянул в лукавом безразличии‚ глядел – не смаргивал‚ ступал – не вздрагивал: известно ли лунатику‚ куда путь держит? – и дальний свет заблистает в зрачках искрами запрятанной ухмылки‚ справка выглянет из кармашка пижамы‚ медицинская справка-охранительница‚ зашепчут завистники‚ повергнутые в отчаяние‚ в едком‚ обжигающем сожалении: "Ну‚ собака! Ну‚ ловкач! Тропой лунатика – всякий бы пожелал..." И еще пообещал Сасон: "Жизнь будет долгая. Наверняка неукладистая. Не всегда веселая. Постоянно непредсказуемая. За всяким углом притаится удача‚ перевязанная ленточкой‚ либо громила с дубиной. Годится?" – "Годится!"

Жизнь свою Сасон провел поверху‚ в безотчетных движениях тела‚ потакая нраву своему и норову‚ хотя и слыл среди клиентов разумным и проницательным. Но глубины не было: это он знал хорошо; была наработанная изворотливость‚ точнее‚ изворотливая изобретательность‚ повзрослевшие‚ а затем и постаревшие чудачества‚ которые клиенты принимали за естество. Ум слаб. Суждения расплывчаты. Понимание поверхностно. Он пробовал опускаться в глубины‚ но что-то выталкивало‚ что-то вечно выталкивало наружу‚ где дружно резвились те‚ кому Сасон поставлял надежды в обмане чувств-воображений. Они-то думали‚ это для них старался Сасон‚ им продлевал жизнь‚ а он старался для самого себя‚ и если клиентам казалось‚ что геронтолог им помогает‚ Сасону не помогало ничто. Когда становилось невмоготу‚ он проскальзывал в отгороженную клетушку без окна в глубинах квартиры‚ последнее свое прибежище‚ где хоронилась застеленная детская кроватка и матерчатый заяц с глазом-бусинкой‚ верный друг с младенческих игр. Садился возле кроватки‚ брал зайца в руки‚ повторял истово: "Я не умру... Нет-нет!"‚ отгоняя прилипчивую немощь. Так заклинал он‚ когда умерла пухлощекая‚ провористая бабушка‚ пропахшая кардамоном с корицей‚ в подоле у которой находил утешение‚ и пятилетний Сасон‚ тычком изгнанный из детства‚ впервые познав исчезновение‚ выстроил для себя мир иллюзий‚ из которого ему‚ Сасону‚ не было ухода: "А я не умру... Нет-нет!" С этого началась профессия геронтолога.

В тот самый последний день донесли куда надо‚ что геронтолог Сасон открыл ихний секретный пароль‚ код жизни‚ и пользуется им без зазрения совести‚ которая у нынешнего поколения‚ как известно‚ и не совесть вовсе‚ а так – один пар. Переполнилась мера терпения‚ и поняли там‚ где надо‚ что следует пресечь подобное безобразие‚ пока не придумал Сасон нечто совсем уж непотребное‚ вопреки природе явлений‚ заменяющее старость вообще и непременную смерть в частности. В тот самый день‚ к подступлению сумерек‚ шелестнуло в ухе Сасона‚ словно просипела‚ остывая‚ вода в чайнике; было ему дуновение в ухо‚ легким‚ едва различимым колыханием‚ но не было ему видения: "Сасон‚ а Сасон! Приготовься покинуть мир". – "Кто ты? – спросил Сасон‚ оплакивая долю свою. – Кто ты‚ говорящий вне меня?" – "Кто – никто. Минута кончины твоей приближается". – "За что это?" – "А не вмешивайся без дозволения в Божественный процесс. Подобное заслуживает наказания". – "Как же так? И врачи продлевают жизнь". – "Они не продлевают. Они ее сохраняют. Мир‚ из которого не уходят‚ подобен дому развлечений".

2

В тот памятный день‚ когда Сасону вынесли окончательный приговор‚ взбунтовались черви во владениях Нисана Коэна. Принц в изгнании Дракункулус Мединенсис – кольчато-коленчатый‚ а оттого несгибаемый – шел войной на наследного принца Энтеробиуса Вермикуляриса‚ паразитирующего глистокишечного‚ дабы отнять честь‚ достоинство‚ а заодно и таинственно неотразимую Лоа-Лоа‚ принцессу души Нисана. Князь Парагонимус Вестермани‚ мягкотело-бескостный‚ отсиживался в укрытии‚ себя не выказывая‚ а баронесса Трихинелла Спиралис – червь вечного сомнения – никак не могла решиться‚ чью сторону принимать‚ а потому помахивала крохотным белым лоскутком‚ который при дознании можно выдать за носовой платок‚ а можно за флаг безоговорочной капитуляции. Это был мир незыблемых правил на предметном стекле‚ где прежде царили законы естества‚ уживчивость с согласием‚ лад и покой‚ где не пожирали друг друга без чрезвычайной надобности‚ вселяя надежду в стороннего наблюдателя‚ измученного ссорами соседей и сварами государств‚ – но Дракункулус Мединенсис уже догрызал Энтеробиуса Вермикуляриса для достижения пределов власти‚ непородные Фасцелопсис с Аскарисом‚ проклюнувшись на окраинах‚ замышляли смуту с мятежом‚ и прозорливый Нисан огорчился до боли в сердце‚ капнув слезой на ихнее безобразие‚ затопив всех позабытым способом‚ – не был ли и потоп слезой Божией на нашем предметном стекле?..

Посреди ночи Боря будит его.

– Нюма‚ – возглашает Кугель в мгновенном озарении. – Если нас любят‚ принимают-привечают‚ отчего молчит наш телефон? Отчего почтальоны не несут письма‚ много писем? Где встречные-поперечные‚ на ходу салютующие‚ пожимающие руку‚ улыбающиеся с удовольствием и явной симпатией? Где – в ответ – наше смущение‚ легкий румянец с потупленным взором‚ тихая потайная радость? Нет. Нет и не предвидится.

Нюма мычит спросонья‚ но Кугель неумолим:

– Что нас ожидает‚ Нюма? Ну что? Ограниченная зона проживания. Температура существования – от и до. Непременный кислород. Радиация в меру. Вода без примесей. Воздух без углекислых газов. Осадков – не менее. Скорость ветра – не более. Еды – хоть однажды в день. Хлеба кусок. Супа половник. Женщину – без нее никак. Пол под ногами. Крышу над головой... Обложили! – кричит Боря. – Я не позволю испортить остаток моих дней...

Нюма разлепляет глаза:

– Это вы к чему‚ Боря?..

– Это я к тому‚ Нюма. Спать больше не будем.

– Мне утром на работу.

– Утро подождет.

Хватается за кошелку. На ней написано от руки: "Выход из положения прилагается". Достает оттуда веревочную лестницу‚ которая – сразу видно – побывала в нередком употреблении.

– Где же оно‚ наше взахлёб‚ наше вразнос‚ на разрыв‚ разбив и раздрызг? Я не согласен! Нет‚ нет!

И лестницу через окно.

– Почему через окно‚ Боря?

– Начинаем иную жизнь.

Они спускаются с опаской мимо соседских окон: Боря первым‚ Нюма за ним. Авива уехала к матери‚ там и ночует в девичьей своей кроватке‚ словно начинает всё заново‚ а на подоконнике сидит кот Хумус неотразимой аметистовой красоты‚ разглядывает сквозь приспущенные веки двух сумасшедших за окном; из глубин комнаты доносятся причитания Сумсума‚ обеспокоенного отсутствием хозяйки: "Дай поесть... Дай поесть... Ну дай же‚ дур-рак!" В квартире Сасона просвечивает за окном желтизна немощного фонарика в стариковской руке; кто-то бродит по заветному помещению‚ подпитывая надежду с сомнениями‚ у кого-то в фонарике скисает батарейка. Ицик лежит возле Ципоры‚ беспокойно вздрагивая во сне‚ ночник светит в изголовье. "Вообще-то я трус... – признался Ицик‚ уподобившись сыну своему Алону. – Я темноты боюсь". – "Ты не трус‚ – определил специалист‚ измерив чудо-прибором содрогания его души. – Просто ты боишься темноты". У Брони с Лёвой потушены огни. Броня с Лёвой ночуют у Давида‚ потому что Хане подошел срок разродиться. Пусть это будет сын на исходе материнства: мальчика назовут Биньямин. А зачарованный свидетель бодрствует на крыше‚ вознесясь на облачные высоты‚ высматривая знамения на земле и знамения посреди светил‚ – душу омывают небесные ручьи. Дом громоздится на обрыве. Складками опадают горы до самой пустыни. Лестница кончается. Лестницы не достало до земли. Они повисают над крутобоким провалом‚ и Боря говорит:

– Жёлудь проявляется из ничего. Высоко подвешенный‚ от рождения готовый к полету. Жёлудь растет и сила растет‚ утягивая его к земле; вот уж ему невмоготу‚ он отрывается и летит вниз. И, упав‚ умирает. А в смерти прорастает... Отпускайте руки‚ Нюма.

Отпустили – и полетели...

– Это мне снится? – спрашивает Нюма.

– Это никому не снится‚ – отвечает Боря Кугель.

Ему ли не знать?

3

Приземление проходит успешно. Мягкая посадка нужным местом‚ на две точки. Нюма опускается на нечто крутобокое‚ подрагивающее‚ несомненно живое‚ и оно – словно дожидалось – без промедления трогается в путь. Нюму покачивает как на размашистых качелях; ощупав то‚ на чем он сидит‚ Нюма ощущает грубошерстное‚ покалывающее пальцы‚ словно одеяло бабушки Муси.

– Боря‚ вы где?

– Я тут. На соседнем верблюде.

Нюма открывает глаза. Вместо домов – пустошь вокруг‚ порожняя каменистая пустыня‚ пепельные валуны под ногой‚ пустоты незаполненных пустот. Вместо ночи – закат‚ долгие тени к дальней гряде‚ будто выход из окна подменил для них пространство со временем. Громада желтка обвисает над барханами‚ облекаемая пеленой‚ исчезая неумолимо до малой горбушечки; где-то там‚ за буграми‚ словно проткнутый острием‚ желток нехотя растекается по сторонам‚ окрашивая багровым кромку небес‚ перетекая в оранжевое‚ осветлённо розовое. Ветер поддувает на закате – весомый‚ упругий‚ напоённый гулом запредельных земель. С высоты положения Нюма замечает: сбоку шагает погонщик. Он хром. Горбат. Сухорук. Крив на один глаз. Плешив и невзрачен. На нем балахон до земли‚ вытертый от ночевок на песке. Он говорит:

– За нами идет верблюдица‚ слепая на правый глаз. В утробе у нее близнецы; она несет два бурдюка: один заполнен вином‚ другой уксусом; на спине у нее тяжелый груз. Верблюдица в часе перехода от нас‚ а к ней вскоре присоединится попутчик‚ преданный нечистоте‚ чванлив и высокомерен.

Боря спрашивает:

– Откуда тебе‚ кривому‚ известно‚ что верблюдица слепа на правый глаз?

Горбун отвечает:

– Она ощипала траву с левой стороны дороги.

Нюма спрашивает:

– Откуда ты взял‚ что у нее в утробе близнецы?

– Она прилегла‚ и я увидел отпечаток двоих.

Нюма с Борей наперебой:

– Откуда ты знаешь‚ что она несет два бурдюка: один с вином‚ другой с уксусом?

– По каплям. Капли вина впитались в землю‚ капли уксуса свернулись.

– Как ты вычислил‚ что на спине у нее тяжелый груз?

– След ее глубок.

– Почему ты решил‚ что к ней вскоре присоединится попутчик?

На простой вопрос горбун не отвечает.

– Как ты догадался‚ что он чванлив и высокомерен?

Говорит:

– Он справит нужду посреди дороги. Уподобившись скотам неразумным. Богопослушный отошел бы в сторону и прикрыл испражнения.

– Как можно‚ наконец‚ разгадать следы‚ которые позади тебя?

– По отпечаткам прошлого всякий угадает. Единицы – по отпечаткам будущего.

– Они нас догонят? – спрашивает Нюма.

– Мы их подождем.

И пошагали дальше по отсутствующим следам беременной верблюдицы‚ слепой на один глаз‚ в утробе у которой два близнеца‚ на спине у которой бурдюки и неопознанный тяжелый груз‚ попутчик у которой чванлив и высокомерен.

4

Пустыня молчалива. Блуждающие по ней молчаливы тоже. Мысли не высказаны. Чувства не проявлены. Лишь похрупывает песок под копытами верблюдов да похрустывают их разношенные суставы. Пора потемнеть к ночи‚ чтобы объявились на небесных позициях Кесиль‚ Кима‚ Айиш и Мазорот к утехе пастухов и мореплавателей‚ но закат задерживается по неразъясненной причине; малое облачко‚ порозовев краями и безвольно обвиснув вдалеке‚ не собирается менять цвет и очертание. Спросить бы прозорливого Нисана‚ но где теперь он? Вернее‚ где они?

Горбун говорит между прочим:

– И тогда он возгласил: "Солнце‚ остановись над Гивоном!" Сказало солнце: "Ты кому это говоришь – остановись? Ты‚ пигмей! Ничтожество открывает рот и говорит великому – остановись? Я‚ солнце‚ создано на четвертый день творения‚ ты на шестой‚ и ты командуешь мною?" Сказал он: "У свободного человека есть старый раб‚ и он не может ему приказать – остановись?" Повиновалось солнце и встало над Гивоном‚ не поспешая к закату в тот день.

– Боря‚ – удивляется Нюма‚ – что происходит?

Шагают верблюды след в след. Нюма на первом. За ним Боря. За Борей некто в глубинах паланкина‚ скрывающий лицо свое. Последующие – неисчислимой вереницей: конца не углядеть. Десять тысяч утомленных пустыней в опустошенности и замешательстве. Десять тысяч ропщущих‚ пребывающих в недовольстве. Десять тысяч мятежных в неистовом прекословии. Десять тысяч стенающих без причины‚ которые задерживают радость поколений. Десять тысяч из примеси иноплеменной: благословение нечестивца хуже проклятия. Один-два огорченных душой‚ что поднимаются по ступеням совершенства‚ черпая воду из источников спасения. "Я еду‚ – уговаривает себя Нюма Трахтенберг. – Я приближаюсь. И будь что будет!"

Боря откликается с соседнего верблюда:

– Известно ли вам‚ Нюма‚ что я собираю закаты? Описываю и складываю в папку.

– Закаты! – ахает Нюма. – В папку? Боря‚ побойтесь Бога.

– Папка – это не тюрьма‚ Нюма‚ а спасение от неминуемого забвения.

– Переведите‚ – просит горбун.

Ему переводят. Он говорит задумчиво:

– Лучше описывать рассветы.

– Но не в моем возрасте. Такого затяжного заката я никогда не видел‚ и он займет подобающее место в папке с тесемочками.

Через минуту Боря интересуется‚ приглядываясь:

– Вы кто? Уж не волшебник ли‚ который худеет?

– В данный момент‚ – отвечает горбун‚ – я путешественник. Получил повеление расхаживать по земле. Вразумлять‚ разъяснять и увещевать.

– Есть ли способные увещевать? – спрашивает некто из паланкина.

– Есть ли – воспринимающие увещевания?

Посреди необжитого пространства стоит неуемный активист‚ "гройсе гурништ" в форменной тужурке‚ вкапывает в песок столб с указателем "Площадь Согласия".

– Это зачем?

Отвечает солидно:

– Размечаю пустыню. Делаю обжитой. Вношу ясность в пугающую ее безбрежность‚ чтоб не пропасть поодиночке. Здесь будет площадь. От нее разойдутся радиальные проспекты – Примирения‚ Увещевания и Произрастания. Проспекты соединятся улицами. Улицы – переулками и бульварами. Пора уж. Вышли все сроки.

– Названия окончательные? – интересуется Боря.

– Названия предварительные. Согласие можно переименовать в Возмездие. Примирение – в Непоколебимость. Увещевание – в Триумф победы.

– Предлагаю‚ – просит Кугель‚ заметно смущаясь. – Площадь Неутоленной нежности. Улицу Нечаянных встреч. Переулок Неизбывной ласки. Я романтик. К семидесяти годам это нечто.

Нюма добавляет:

– Злоба тупа – ей тупик Ненависти. Проспект широк – проспект Неограниченных наслаждений. Аллея тениста – бульвар Сумеречных бесед и Доверительных отношений. Следует только назвать‚ и названное проявит подобающие свойства.

– Напрасно стараетесь‚ – говорит горбун. – Ваши указатели завалит ветром. Смоет потоками в сезон дождей. Занесет песком без жалости. Скорее море Сдомское наполнится рыбой‚ чем обустроите пустыню. Пустыня ничья. Ничьей ей и оставаться.

– Это мы еще посмотрим‚ – грозит активист и шагает дальше со шнуром измерения. – Скоро‚ совсем скоро‚ в наши дни пустыня получит образ благоустройства‚ соответствующий времени и запросам. Что обязательно.

5

После долгого молчаливого покачивания‚ когда нечего рассчитывать на откровения‚ горбун говорит:

– Пустыня – это не пространственное понятие‚ но состояние души‚ которая в заточении пожелала стать обретенной. Пустыня – это география воображения для возвращения туда‚ откуда изгнаны. Где прежде был Эден‚ там ныне Сдом‚ соль и сера; откуда вытекали Прат и Гихон‚ Пишон и Хидекель‚ там ныне пески проклятия‚ прибежища хищников с беглецами.

Вновь замолкает. И вновь нет надежды на откровение.

– В пустыне можно сделаться ничьим‚ ибо она ничья: не затоптана‚ не запятнана‚ очищена от телесных желаний. В пустыне можно раскрыться для умножения премудрости‚ которая вольется в порожний сосуд‚ незамутненный остатками прежних возлияний‚ пиршеств чужих умов‚ темных иносказаний‚ мнимых верований‚ пагубных мнений. В пустыне можно увидеть себя со стороны‚ смиренно распахнувшись для советов и наставлений; в пустыне стоит уподобиться пустыне – на барханах‚ в безмолвии песков‚ отринув духовные наслаждения и телесные радости‚ осознавая малость свою и ничтожность – залогом будущего познания.

– Браво! – восторгается Боря‚ и караван аплодирует без звука.

Торчит зонт посреди пустыни. Под зонтом – стул. Сидит на стуле балалаечник-виртуоз‚ нехотя перебирает струны‚ извлекая из инструмента тягостную меланхолию‚ а на земле стоит коробка для подношений. Поиграет – кинет себе монетку. Поиграет – еще кинет.

– Вот те раз! – удивляется Нюма. – Этого человека я встречал на площади.

– Он и есть на площади‚ – разъясняет горбун. – Однако там его нет. В город надо взойти‚ но кому это под силу?

Постояли. Послушали печального виртуоза.

– Нюма‚ – говорит Боря с высоты верблюда. – Это оно. Та самая мелодия! Но у Соломона Кугеля выходило веселее.

Балалаечник смотрит на них без интереса. Он музыкант‚ у него свое осмысление.

– Не так‚ – возмущается Боря. – Это звучит не так! Его надо к Сасону. Чтобы привил вкус к жизни.

– Он был у Сасона‚ – отвечает горбун. – Кто из нас не был?

Еще постояли. Еще послушали. "Чего же ты мне пупсики крутил?.." Куда звал‚ завлекал‚ обольщал-заманивал? Зачем говорил‚ что жизнь на подходе – восторг-объедение? Кто родился затейником‚ тому им и оставаться. Ублажать этих взбесившихся на отдыхе идиотов‚ налетающих на морское побережье волна за волной; натерпеться‚ выслушивая игривые завлекания‚ наглядеться всласть на мало прикрытые телеса‚ потряхивание жировыми валиками на танцплощадке‚ на их двенадцатидневный гудёж с рыганием и непременным рассолом для опохмелки‚ который подают на завтрак.

– Пошли с нами‚ – зовут его. – Путь далёк. Время дорого. Верблюды выносливы.

Балалаечник в недоумении поднимает бровь. Балалаечник не отвечает‚ не желая выслушивать досадительные речи‚ и идти с ними не желает‚ выглядывая на горизонте обещанное облако‚ которое перенесет без усилий в благословенные края – со стулом‚ зонтом и балалайкой. Без облака не стоит начинать столь рискованное предприятие‚ бить ноги – свои и верблюжьи. И не крутите пупсики затейнику приморского дома отдыха...

– С другой стороны‚ – говорит Кугель. – Его тоже можно понять.

Можно‚ конечно‚ можно! Идет караван по пустыне. По земле жаждущей и иссохшей‚ по бесплодности могильной тьмы‚ где воды горькие‚ травы соленые‚ бедствия напополам с опасениями. Облака Славы не окружают их‚ ибо прошло время доброй воли Небес‚ когда сверху изливалось милосердие. Столпы огненные не клубятся впереди‚ чтобы указывать путь‚ не вылетают искры из ковчега‚ поражавшие врага в засаде‚ змея под ногой‚ ехидну со скорпионом‚ ибо нет у них ковчега. Не выпадает для них роса – искристой скатертью‚ обращая пустыню в стол подношений‚ не опускается на скатерть манна небесная‚ круглыми аппетитными караваями – сейчас из печи. Морской ветер не приносит вожделенных перепелов для утоления желаний плоти; не передвигается с ними колодец – скалой с пчелиными сотами‚ из которых сочится влага; не развеваются знамена из шелка с вышитыми на них пометами – лев‚ бык‚ орел‚ растение дудаим‚ чтобы возвысить суетливую толпу до подобия небесного воинства. Не трубят серебряные трубы‚ призывая в дорогу‚ дабы прошли в смятении через духовные испытания‚ поднялись от земли Гошен к вратам премудрости‚ души закалили до бесстрашия. И не копают они могилы‚ ночи не проводят в них‚ чтобы выяснить поутру: кого хоронить‚ а кому идти дальше; и если на поколение пустыни законы природы не распространялись‚ даже червь в могиле их не глодал‚ людей этого поколения черви поедают при жизни.

– Кстати о могилах‚ – скажет прозорливый Нисан. – Через тысячи лет от сотворения теперешний мир будет уничтожен по Высшему повелению и создан заново. Имеется такое мнение.

Помолчат. Впитают слова знающего человека. Поинтересуются озабоченно‚ желая завершить неотложное:

– Сколько же нам осталось?

– Живите‚ – дозволит Нисан. – Дышите. Имеется и иное мнение.

6

Горбун говорит:

– Приготовьтесь! Вступаем в край мечтательных превратностей.

Верблюды – как по команде – высоко поднимают ноги. Брызгают фонтанчики из-под копыт‚ всяким шагом вскрывая невозможное. Пространство‚ припорошенное пылью‚ раскрашивается цветными отпечатками. Розовые пески. И пески бурые. Рыжие пески и пески в окалине. Бледносерые. В голубизну с желтизной. В белизну с просинью. Всплывает потревоженной переливчатая взвесь – красным‚ оранжевым‚ желтым‚ зеленым‚ голубым‚ синим‚ фиолетовым‚ будто некое творение пустыни подает знаки себе подобным‚ изнывая в одиночестве во вселенной‚ готовое принять и полюбить с первого‚ второго‚ с любого взгляда.

– Боря‚ – шепчет Нюма. – Это мне снится?..

– Это никому не снится‚ – отвечает горбун и перетекает из цвета в цвет в тех же сочетаниях‚ словно и он ищет себе подобных. Нюма перетекает вслед за ним. Боря с верблюдом. Некто в глубинах паланкина‚ скрывающий лицо свое. Все остальные.

– Это не тот путь... – кричат с отдаленного верблюда. – Это не тот‚ не тот! Нельзя поперек понятий!

– Можно‚ – отвечает горбун. – Нужно. Именно поперек. Выход – вхожу. Вход – выхожу. Это и есть нынешнее испытание. Это – других не будет.

Караван останавливается. Верблюды‚ подламывая ноги‚ с облегчением укладываются на песке. Горбун возглашает:

– "Чудо изнутри чуда". Дивертисмент блуждающих душ! Немые и озвученные. Цветные и черно-белые.

Завеса отпахивается‚ выказывая декорацию в мареве изменчивости. Киоск с товарами. Мужчина за стеклом в несмелых колыханиях.

– Кто такой? – спрашивают его.

– Беспокойный Хаим. Сын праведного Менаше. Отец нервного Ицика.

– Чем торгуем‚ Хаим?

– Цветными песками. Развесными и в упаковках.

– Кто же здесь покупает?

– Никто не покупает. Это не коммерция‚ а наказание – быть миражом.

Горбун разъясняет:

– Это‚ действительно‚ наказание. Иметь и не обладать. Желать и не завершить. Сострадать и не утешить.

– Почему так?

– Землю покинувший в беспокойстве – в беспокойстве пребудет. Спрашивается: как долго? Достаточно долго. Землю покинувший в ладу с миром обретет упокоение. Что значит: в ладу с миром? Это – в ладу с собой. Вопросы есть?

– Есть. Он тут один?

Хаим отвечает:

– Если бы! Нас много‚ да и пустых киосков достаточно. Для безумного Шмулика‚ который купил всех и продал всех. Для недостижимого Дуду‚ который скоро умрет: самое время – подобрать киоск и разложить товар. Для сына моего Ицика‚ если не утихнет.

– Этот утихнет‚ – обещает некто из глубин паланкина. – И довольно скоро. Ему послано. С уведомлением о вручении. "Тобой недовольны‚ Ицик..."

Шевеление в глубинах каравана. Шарканье подошвами. Нервный Ицик сползает с верблюда и осторожно приближается к киоску. Следы остаются на песке: бурые‚ розовые‚ светлосизые‚ в синеву с прозеленью.

– Близко не подходить‚ – просит горбун. – Чтобы не сдуть дыханием.

Беспокойный Хаим вглядывается в незнакомого мужчину‚ говорит неуверенно:

– Ему было сорок минут от роду‚ когда мне показали... Крохотный. Головка круглая. Ладошки розовые. Ухватился за палец – не отпускает... Но я торопился. В тот раз я куда-то торопился...

Всхлипывает:

– Это ты‚ Ицик?..

Ицик спрашивает недоверчиво:

– Где дед мой? Праведный Менаше? Возле которого всегда покой...

Возникает Менаше‚ словно вызванный настойчивым зовом: в цветных колыханиях‚ на краю миража‚ подошвами не тревожа пески. Возле него‚ перебирая тонкими ножками‚ горбится осел-недоросток с тяжеленной кладью на спине. Праведный Менаше мечтал в прежние годы‚ раскладывая по прилавку свеклу с капустой: "Насыплю полные мешки земли. Нагружу осла. И повезу по городам-странам‚ где страдает народ мой". – "Продавать?" – загорались соседи-торговцы. "Не продавать – раздавать‚ чтобы насыпали щепотку на глаза умершего‚ насыпали под голову – покоиться на святой земле. За этакое благое дело ангелы понесут на руках‚ чтобы не преломилась нога моя‚ не споткнулся осел мой". Так мечталось праведному Менаше‚ однако жизнь распорядилась иначе; ее‚ жизни‚ достало на прокорм детей с внуками‚ а на мечты не достало: творимому в мираже миражом оставаться. Праведный Менаше грустно вздыхает и завершает прежний рассказ‚ будто дома‚ на исходе субботы‚ когда на небе появлялись первые три звезды‚ сходились соседи‚ и он досказывал ту историю‚ в которой горькая правда замешана на иссушающей мудрости:

– Вернулась птица за третьим птенцом‚ подхватила его и полетела. На середине реки спрашивает: "Скажи‚ мой милый‚ когда я постарею и недостанет сил‚ ты тоже возьмешь меня под крыло и перенесешь через реку?" – "Нет‚ мама‚ – ответил третий птенец. – Как же я это сделаю? Ведь у меня будут собственные птенцы‚ – их я и понесу через поток". – "Дорогой мой! – воскликнула птица. – Ты единственный сказал правду". И перенесла его на другой берег..."

Менаше замолкает и вместе с ослом неспеша размывается в цветной взвешенности.

– Дед! – кричит Ицик и бежит к нему. – Можно к тебе? Можно с тобой? По городам-странам...

За Ициком бежит горбун:

– Не прикасаться! Не нарушать авторский замысел!..

Вот грустное и обидное: человек ест подобно скоту‚ выделяет отбросы подобно скоту‚ плодится и умирает наподобие скота. Вот славное и обнадеживающее: человек ступает как ангел‚ говорит как ангел‚ имеет разум подобно ангелу. Придет день – нервный Ицик отменит встречи‚ назначенные для того‚ чтобы купить всё и продать всё‚ отключит надоедливый телефон и ляжет в постель к жене своей Ципоре. Он погладит Ципору по плечу‚ а она проснется от позабытой ласки‚ теплая и доверчивая. Проведет рукой по спине‚ а она повернется к нему‚ готовая понять и принять. Прижмется плотнее плотного‚ как прижимался некогда к маме в поисках защиты‚ и на малое время Ципора станет его мамой. А потом она станет его женой‚ но они не будут спешить‚ заново знакомясь друг с другом‚ как в то‚ первое их обвыкание‚ когда лежало на полу белопенное платье возле кремового костюма с атласными отворотами‚ жгучие глаза в пол-лица глядели в доверчивой беззащитности. Те же глаза будут глядеть и на этот раз‚ как из манящей восточной сказки‚ и – словно в той сказке – Ицик обратится в могучего‚ великодушного шейха. Закружится по кровле танцующий демон крыш наедине с царственной радостью‚ а Ицик передаст Ципоре всего себя‚ сбереженного до нужного дня, получит ее такой‚ о которой не подозревал в суетной торопливости‚ соберет воедино и перельет в Ципору желание свое‚ преумноженное в глубинах тайников‚ нежность свою и ласку‚ чтобы приняла‚ преобразила в зримые формы‚ чтобы ребенок получился умным‚ красивым‚ удачливым‚ обогретым их чувством‚ ибо лаская Ципору в минуту зачатия‚ он обласкает и будущего своего сына. К его появлению Ицик купит лучшую краску с самыми лучшими кистями‚ в три слоя выкрасит стены с потолком‚ чтобы ребенка внесли в светлый дом. Крохотного. Круглоголового. С розовыми ладошками. Он ухватит отца за палец‚ и Ицик просидит возле него до вечера‚ утихая душой‚ а хотелось бы на всю жизнь. Имя ему дадут – Менаше...

7

Перерыв. Смена‚ возможно‚ декораций. Переодевание актеров для иного выхода. Кто он‚ творец миражей‚ поставщик мечтательных крайностей? На кого работает? Чьим желанием вызван к жизни? Вопрос вслух не задан‚ но разъяснение напрашивается‚ потаённому слову – неоглашённый ответ: "Сочинители миражей‚ музыки-художеств – посланцы иных сфер‚ существа с содранной кожей‚ чтобы острее воспринимать в обилии помыслов; надобность в их творениях – к расширению просторов духа". – "Знают ли сочинители о своем назначении?" – "Угадывают". – "Хотят ли туда‚ откуда присланы?" – "Очень даже хотят". – "Берут их?" – "Кое-кого берут. В зрелые еще годы. Оставляемые обрастают кожей‚ становясь неспособными к миражам‚ и доживают тут – в горестях‚ болезнях‚ иссушающей безвестности".

Поддувает ветерок‚ смывая прежние изображения. Проявляется по частям некая сущность без единого цветового пятнышка. Котомка за спиной. Суковатая палица. Фонарь в руке‚ в фонаре огонек. Строг. Суров. Несмеятелен. Внешне похож на паломника‚ только френч настораживает да фуражка с кокардой‚ знак Каина – пометой на рукаве. Встает у воображаемой рампы‚ властным жестом устанавливает тишину‚ вызывая вселенский озноб с зудом по коже:

– Слушайте вы‚ которые ничто! Потерянные для вечности‚ слушайте! Дерзнувшие коснуться основ‚ заслуживающие быть удавленными‚ – слушайте тоже!

– Это что?

Горбун разъясняет:

– Перед вами человек‚ в котором проклюнулась индивидуальность.

– Черно-белая?

– Какая есть.

Тот продолжает:

– Затвердите все. Затвердите навечно. Мир во зле лежит. В полнейшей порочности и совершенном бесстыдстве. Но путь мой... – Голос взбирается на немыслимые верха‚ которым откликаются народы и государства: – Путь наш – в возмездии истребления! Из обители света в прибежище тьмы! Через горы‚ пустыни‚ провалы до бездны‚ через скопления сладких и соленых вод. Я дойду‚ – обещает. – Огонь донесу. Омрачу дымом пожарища. От чистого огня сотворится чистое место!

Тишина осмыслений. Видения гибельной поры. Вот меч‚ проходящий по селениям. Бич‚ гуляющий по ребрам. Пламя‚ пробирающееся по строениям. Потоптан хлеб. Высохла грудь. Повергнуты в отчаяние уцелевшие. В скорби разорваны одежды. Ради чего вынашивать в чреве обреченных на пожрание? Взбулькивает от вожделения‚ гневный и распалённый‚ в праведной своей оголтелости:

– Сорвем происки! Покончим с проявлениями! Вооружась‚ начнем заново – совершенную расу с совершенными идеалами. Бог творит‚ а человек подновляет.

Спрашивают с опаской:

– У них получится?

Горбун откликается:

– У них получилось. Век прежний‚ как губка‚ насыщен кровью. Таким он состоялся. Таким ему оставаться – в хрониках и преданиях.

И все туманятся воспоминаниями.

Черно-белый преобразователь размывается неспеша‚ отправляясь на задание. Огонек в фонаре держится‚ исчезая последним. Снова поддувает ветерок‚ нагоняя наваждение. Ров без конца-края‚ засыпанный небрежно‚ неоглаженный лопатами‚ проросший по склонам несмелой зеленью. Разлом в глубины‚ осыпь‚ дождевая вымоина‚ – может‚ земля расселась от ужаса‚ а может‚ это и не разлом вовсе‚ но чей-то рот‚ перекошенный от крика? Миражные голоса разыгрывают с чувством:

– И бросили их в яму... Не бросили – опустили на веревках... Если бы на веревках... А в яме была вода... Не вода – болотная тина... И погрузились они в тину... По лодыжки... По горло! Так им сгубили жизнь в яме... Так‚ да не так. Поверху завалили глиной... Глиной‚ липучей глиной. Для пущего эффекта и вящего назидания...