Текст книги "Смерть геронтолога"

Автор книги: Феликс Кандель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

СМЕРТЬ ГЕРОНТОЛОГА

роман

 

Часть первая
ДОМ НА ОБРЫВЕ

1

Улица затаилась посреди строений своей неотличимостью и секретов чужим не раскрывает.

С улицы это выглядит как обычный дом‚ каких немало в округе: один подъезд‚ пять этажей‚ дождевые подтёки на каменной кладке‚ заброшенный газон на входе.

Дом был когда-то новым‚ жильцы помоложе‚ заботы помельче‚ врата надежды поскрипывали‚ казалось‚ неподалеку‚ приманивая обещанием‚ спасение – запоздавшей росой – готовилось оживить травы‚ однако газон во все времена оставался общим‚ а оттого он ничей‚ оттого неухожен. С развёрстого мусорного хранилища‚ что приткнулось у тротуара‚ ветром заносит на газон пластиковые мешочки‚ которые живут вечно и не уходят в перегной. Мешочки пакостно шуршат на деревьях‚ будто сговариваются на очередное непотребство‚ запутываются в цеплючей жимолости‚ по утрам‚ от обильной росы‚ покорно распластываются у подъезда‚ а через них перешагивают‚ чтобы не поскользнуться. Но природа сильна и способна на многое – лишь бы ей не мешали. Розы буйствуют на газоне‚ расплескивая без корысти лепестковую свою красоту. Жимолость завивает ржавую ограду и дурманит ароматами. Гранатовое дерево исправно цветет и плодоносит‚ а крупные‚ темно-бордовые гранаты лопаются на ветвях от мощной своей переспелости‚ нехотя опадают на землю. По кромке газона строем лезут наружу непородные нарциссы‚ потомки чудесных созданий‚ которых привезли из-за моря в дар этому городу. Потомки выродившихся потомков.

Через дорогу располагается лавочка Лёвы Блюма‚ который знает каждого жильца в этом доме‚ потому что все должны ему и все записаны в его книге. Почти все. Блюм обладает благородством души и долги не требует до конца месяца‚ а с некоторых еще неделю‚ ибо народ по соседству живет небогатый. К благородству примешивается и расчет‚ так как покупатели могут пойти за угол‚ в лавочку к Мордехаю Шимони‚ тоже получить в долг. Когда никого нет‚ – а это случается частенько‚ – Блюм сидит на стуле у дверей и оглядывает дом напротив‚ с первого до последнего его этажа. Редкие мысли‚ как дымка на небе‚ неспешно проплывают в голове‚ не оставляя тени и не орошая благодатным дождем. Чудится Лёве заснеженная опушка редкого ельника‚ видится Лёве смытый силуэт вдалеке ангелом-охранителем‚ слышится крик в промозглой ночи – остережением и спасением.

Броня Блюм‚ жена Лёвы‚ сидит у окна на первом этаже‚ глядит на мужа изо дня в день‚ из года в год. Лёва стареет на ее глазах‚ плешивеет‚ припудривается пылью‚ морщины прокладывают по лицу траншеи с ходами сообщений‚ будто к старости он пытается от кого-то оборониться. Видится Броне трюм крохотного суденышка‚ досчатые занозистые нары‚ юноша во мраке‚ склонившийся над ней‚ узкобёдрый и жаднорукий. Юноша ищет тепло‚ самую его малость‚ после стужи тех ужасов отогревается в женских объятиях. Чудится Броне покачивание на нарах‚ как покачивание на волнах‚ пугающее падение в бездны с восторженным взлетом под облака‚ первая боль с первым облегчением – не пережить заново. К полуденной молитве Броня приходит в лавочку‚ осторожно переступая опухшими за жизнь ногами‚ занимает место за прилавком‚ а Лёва идет в синагогу на соседнюю улицу. Десяти человек обычно не набирается‚ и Блюм встает в дверях‚ чтобы зазвать на молитву прохожего мужчину старше тринадцати лет. Он зазывает молча‚ одним взглядом‚ и устоять невозможно. У соседней синагоги‚ неподалеку‚ встает Мордехай Шимони‚ его конкурент‚ у которого тоже не набирается десяти человек‚ – он тоже зазывает взглядом. Порой Лёве кажется: там‚ наверху‚ не принимают его молитвы и возвращают обратно на осмысление и доработку. Порой это кажется Шимони.

На втором этаже‚ над головой Брони‚ располагается единственный на весь дом балкон. На балконе стоит мангал. В мангале тлеет вечный огонь. В квартире живет нервный Ицик‚ владелец некрупного дела "Куплю всё и продам всё" – с ограниченной ответственностью и без покоя в душе. По утрам Ицик выходит из дома‚ как на битву‚ выкатывает на машине словно на тропу войны‚ гудя в ярости на замешкавшегося водителя‚ проскакивая под последнее отчаянное мигание желтоглазого светофора‚ и на шоссе не уступает никому. Раз уступишь‚ два уступишь – и отстанешь‚ и не догонишь‚ и затолкают‚ в характере‚ не дай Бог‚ отпечатается уступчивость‚ а от уступчивости ему смерть. Нервный Ицик не может этого допустить и вечный в душе страх заглушает наглостью на дороге и в жизни. Дед Ицика‚ праведный Менаше‚ говаривал частенько: "Распознайте испытания ваши"‚ – но как это сделать на скорости? Ответ может быть таков: притормози и осмотрись. Но возможен и иной ответ‚ если он вообще существует. Ицик начинал жизнь с мотоцикла‚ шустрого и увертливого‚ постепенно наливаясь плотью и беспокойством. Нервный Ицик перепробовал много дел: продавал семечки с фисташками‚ чистил ковры‚ развозил по домам минеральную воду‚ держал лавку с вывеской, на которой ивритскими буквами было написано "Бест маркет"‚ и теперешняя его коммерция не из последних. По вечерам Ицик жаждет покоя и расслабления от дневных боев‚ а потому оголяет волосатую грудь‚ вываливает живот поверх пестрых трусов‚ раздувает огонь в мангале и жарит на балконе бифштексы‚ жарит куриные ножки‚ печенку‚ пупки‚ крылышки и кебаб‚ – всё жарит‚ что румянится и шкворчит на углях и подъедается потом без остатка дружной супружеской парой. Жирные мясные запахи поднимаются кверху и обволакивают дом. Соседи сходят с ума. Но нервный Ицик пристроил балкон именно для этой цели и уступать не желает. Балкон громоздится от земли на рахитичных бетонных подпорках‚ и если бы это увидел архитектор‚ душу вложивший в проект‚ его бы хватила кондрашка.

На третьем этаже‚ над Ициком‚ пустует квартира‚ в которой практиковал Цви Сасон‚ врач-геронтолог. К нему приезжали со всего города. Про него рассказывали чудеса. Он укреплял слабосильных и поднимал расслабленных. На Сасона надеялись‚ – сначала‚ конечно‚ на Господа‚ а уж потом на него‚ – в Сасона верили все старики по округе и копили деньги на визит. Старость что детство‚ старики – малые дети‚ но никто не желает с ними играть. А у Сасона они с упоением играли в увлекательные игры‚ что подбавляло удовольствия и продлевало годы. Старики входили в подъезд усталой вереницей‚ шаркая изношенными за пенсию подошвами‚ а выходили с огнем в глазу‚ молодецки подрагивая мышцей ноги‚ на радостях покупали банку пива: Лёве Блюму некрупный‚ но верный доход. Геронтолог Сасон подвел стариков неожиданно‚ врасплох‚ в цветущем еще возрасте‚ подключенный к машине искусственного дыхания‚ и сокрушилась духом дряхлая клиентура – нет рецепта от неизбежного‚ по очереди стала умирать. А квартира стоит пустой‚ тягостным напоминанием; приходят порой несведущие клиенты‚ звонят в дверь‚ но ответа им не дождаться‚ и возвращаться назад недостаёт сил. "Знай такое дело‚ – сказал один из них‚ – я бы иначе состарился..."

На четвертом этаже‚ над пустующей квартирой‚ проглядывает в окне печальный женский профиль. Там живет неприметная Авива‚ подобная увядающей траве на склоне‚ которая в свободное от работы время населяет собственное одиночество. Это она выдумала себе жениха‚ отправила его за алмазами в Африку‚ писала туда письма‚ получала ответы и пересказывала их Ривке‚ лучшей своей подруге‚ а та слушала‚ не перебивала‚ думая лишь о том‚ как же Авива вывернется‚ когда жениху подойдет срок возвращаться. За месяц до его приезда Авива села на диету и спустила двадцать килограммов. За день до его прилета она явилась к подруге зарёванная и несчастная: упал вертолет‚ и жених разбился. "Поторопила свое счастье‚ – сказала Ривка. – Зачем было ему прилетать? Сидел бы себе в Африке‚ искал алмазы‚ писал тебе письма..." Авива отгоревала безутешно пару месяцев‚ в слезах набрала новые двадцать килограммов‚ а потом у нее объявился друг-моряк‚ которого она отправила в плавание в бурный‚ коварный океан‚ и Ривка ждет со дня на день‚ когда этот моряк сгинет в морских пучинах. Авиве уже под сорок. Она ведет себя неприметно‚ одевается неярко‚ ходит по стеночке‚ садится с краешка‚ но в ней накоплено столько нерастраченных желаний‚ что это ощущается с расстояния‚ как потрескивание мощного электрического заряда‚ и подруги на всякий случай оберегают своих мужей. Одиночество – это звон в ушах от тишины. Одиночество – когда не с кем поссориться. Авива бродит по квартире в полноте желаний‚ являя в окне скорбный силуэт. По дивану на цыпочках гуляет кот невозможной аметистовой красоты‚ будто рисованный пастелью‚ невозможных телодвижений‚ будто на уроке в балетном классе‚ изумрудными зрачками‚ сквозь приспущенные пепельные веки неотрывно смотрит на клетку. Кота зовут Хумус. В клетке дремлет на жердочке разноцветный попугай: один глаз закрыт‚ другой следит за котом. Попугая зовут Сумсум. Когда приходил гость‚ Сумсум‚ бывало‚ пробуждался‚ орал с жердочки: "Открой клетку... Открой клетку... Ну открой‚ дур-рак!" Был взрыв на улице. И были жертвы. Разлетевшиеся на стороны‚ неопознаваемые части того‚ что дышало минуту назад‚ улыбалось‚ ело с удовольствием мороженое. Мужчины в черных одеяниях – пейсы заложены за уши – собирали останки до последней кровавой крошечки‚ промокали туалетной бумагой‚ складывали в пластиковые пакеты‚ чтобы похоронить с честью. Авива увидела по телевизору ту кровь‚ слезы‚ обмороки на кладбищах; Хумус увидел вместе с ней‚ не проявив интереса в ледяной кошачьей обособленности‚ и Сумсум‚ конечно‚ углядел тот ужас‚ отчего испугался и замолчал. Авива понесла его к ветеринару‚ а он сказал: "Я прошел три войны. Горел в танке. Подрывался на мине. Хоронил друзей. А после взрыва – руки дрожали: сын был на той улице. Мог быть. На той улице и в то время. Что же ты хочешь от птицы!.." Поболтать теперь не с кем‚ и Авива часами думает сосредоточенно‚ наморщив лоб‚ говорит вдруг: "Если тебе клялись когда-то‚ с пылом‚ с любовью‚ а потом охладели‚ – что за беда? Клялись искренне в тот момент‚ с желанием выполнить клятву‚ а это главное..." А кто клялся и кто охладел – неизвестно.

На пятом этаже‚ под крышей‚ затаился Нюма Трахтенберг‚ пришелец и поселенец‚ обладатель несуразных достоинств. Все вокруг непременно желают похудеть‚ один Нюма‚ худой от рождения‚ ненавидит малость свою и неприметность: приходится надевать ремень и полосатые подтяжки‚ чтобы не спадали брюки. С таким носом и такой фамилией Нюме бы оказаться в вольных степных краях‚ где посвист казачий‚ храп лошадиный: вот бы потешились от души! Нос пропадает без надобности‚ фамилия пропадает‚ – здесь про него говорят: "Этот русский..." Ходят слухи‚ что эти "русские" привозят в багаже неисчислимые богатства‚ редчайшие сокровища‚ ковры-иконы‚ серебро-эмали‚ которые продают задешево‚ и нервный Ицик – "Куплю всё и продам всё" – первым заявился к пришельцу. Что же оказалось? Нюма Трахтенберг узнал перед отъездом от верного человека: чтобы купленное поле стало твоим, следует обойти его после уплаты денег. Чтобы страна стала твоей‚ следует пройти по ней из конца в конец. Так поступил Авраам‚ пройдя по земле Ханаан в завязи добрых умыслов‚ так поступит и Нюма. Он привез в багаже резиновые сапоги‚ чтобы в любую погоду‚ по любой грязи обойти эту землю вдоль и поперек. Привез берестяное лукошко: набрать заодно грибов. Не забыл и палатку: спать в походах. Компас и переносной примус. Брезента кусок: от сырости. Топорик: рубить лапник. Фонарь с набором батареек. "Там есть грибы?" – спросил таможенник. "Там есть всё"‚ – ответил Нюма. "Видел я эту страну‚ – сказал другой таможенник. – Один номер на карте‚ даже название не умещается. Какие тебе грибы..." И не пропустил нож-тесак‚ с которым Нюма собирался ходить на зверя.

Над квартирой Трахтенберга располагается плоская крыша‚ откуда припекает в жаркие дни. На крыше стоят бойлеры и короба под стеклом для уловления солнечной ярости. Оттуда видно далеко. А на цыпочках еще дальше. Живут под крышей люди с нечистыми устами‚ посреди ломаных понятий‚ преданные суете и поддающиеся ночному страху‚ упорствующие в закоренелой дерзости и в пресыщении рождающие грех. Пресыщение невелико‚ но грех заметен‚ и небесные источники питания закрыты для них. Алчущим недостает мяса. Горделивым недостает сомнения. Гневливым – покойной мудрости. Нет праведников под той крышей‚ и Голос не звучит для них с Небес.

Но... Но!

Неприметный с улицы дом высится на обрыве над крутобоким провалом. Опадают книзу горы Иудейские‚ незастроенные пространства простираются до беспредельности‚ а на крыше‚ спиной привалившись к бойлеру‚ сидит зачарованный свидетель‚ вознесенный над всеобщим пониманием‚ высматривает с высоты слепыми своими глазами в чистоте побуждений и безмятежности упований. Оттуда – из пустыни – подступает опасность и тьма к вечеру. Оттуда приходит рассвет‚ принося освобождение. Там чудеса валяются на песке‚ и через них перешагивают. Кто перешагивает‚ а кто спотыкается...

2

Из сочинений Бори Кугеля‚ человека и пенсионера:

В одном доме‚ в одном подъезде‚ на одной лестничной площадке жили-слыли четыре соседа: Картинкин‚ Корзинкин‚ Картонкин и маленький Трахтенберг.

Картинкин-Корзинкин-Картонкин жили большими‚ шумными семьями с детьми и тещами‚ ели за обедом борщ‚ рагу с биточками‚ селедку домашнего приготовления‚ а маленький Трахтенберг покупал в магазине плавленый сырок "Дружба"‚ который не лез в горло‚ сто граммов отдельной колбасы‚ от которой начиналась изжога‚ и всё это съедал в одиночестве‚ запивая водой из-под крана‚ за пустым столом с липкой клеенкой‚ потому что ушла от него любимая его жена Трахтенберг Е.П.‚ в девичестве Собачонкина‚ по второму мужу – Рычалова.

Картинкин-Корзинкин-Картонкин дружили семьями и заходили друг к другу попить чайку с вишневым вареньем‚ посмотреть по телевизору футбол или хоккей‚ а маленький Трахтенберг не мог пригласить их в гости из-за отсутствия необходимых принадлежностей‚ потому что‚ уходя от него‚ любимая его жена Трахтенберг Е.П. – в девичестве Собачонкина‚ по третьему мужу Горлохватова – унесла с собой вишневое варенье‚ заварочный чайник и цветной телевизор.

Картинкин-Корзинкин-Картонкин пренебрегали Трахтенбергом‚ не приглашали в гости‚ не заходили к нему на огонек‚ а если и обращались изредка‚ только по делу: "Товарищ Трахтенберг‚ с вас два рубля за уборку подъезда". Это была вечная его рана‚ на которую то и дело сыпали соль‚ и когда он сидел вечерами в пустой комнате‚ слушая через стенку их дружные вопли‚ ему становилось совсем погано‚ потому что и он некогда кричал от радости‚ гоняясь по квартире и настигая на диване игривую и аппетитную Трахтенберг Е.П.‚ в девичестве Собачонкину‚ по четвертому мужу – Живоглотову.

Чего он только ни делал‚ маленький Трахтенберг‚ чтобы пробить их неприязнь‚ но Картинкин-Корзинкин-Картонкин стояли намертво и на дружбу не поддавались. Он даже пошел как-то в милицию и попросил девичью фамилию жены‚ чтобы жили в любви и согласии на одной лестничной площадке Картинкин‚ Корзинкин‚ Картонкин и маленький Собачонкин‚ но они всё равно не звали его в гости‚ не заходили на огонек‚ а если и обращались‚ только по необходимости: "Вениамин Моисеевич‚ с вас рубль на озеленение". И тогда он опять пошел в ту же милицию и забрал заявление о перемене фамилии‚ потому что ушла от него любимая его жена Трахтенберг Е.П.‚ по пятому мужу – Оглоедова‚ а становиться Собачонкиным было теперь незачем из-за отсутствия любви и дружбы соседей.

Так он и жил рядом с ними‚ так и страдал рядом с ними‚ готовый полюбить и покаяться‚ принять и простить‚ а затем не выдержал одинокой жизни на общей лестничной площадке и пошел в нужную ему организацию: просить разрешение на выезд в любом – от этой площадки – направлении. Глядь! – а там стоят в очереди дружной‚ единой семьей Картинкин-Корзинкин-Картонкин с детьми и тещами нужной национальной принадлежности. "Как?! – закричал Трахтенберг. – И вы наши?.." А они на это: "Гражданин Собачонкин‚ не примазывайтесь".

И ушло время‚ и пришло время‚ и теперь уже далеко-далеко‚ в непостижимом зарубежье‚ на одной земле‚ под одним небом живут прежние соседи: Картинкер‚ Корзинкер‚ Картонкер и маленький Трахтенберг‚ готовый полюбить и покаяться‚ простить и принять‚ но которого они не замечают‚ не приглашают в гости‚ не заходят на огонек‚ а если и пересекаются кой-когда на улице или в магазине‚ недоуменно поднимают брови и кривят губы‚ что в переводе с малопонятного означает: "Господи‚ за что нам такое наказание?" Наказание Картинкеру‚ наказание Корзинкеру‚ наказание Картонкеру‚ а также игривой и аппетитной Трахтенберг Е.П.: в девичестве Собачонкина‚ по последнему выездному мужу – мадам Еврейсон...

3

Как это началось? Нюма заболел и болел долго‚ тяжко‚ беспросветно‚ с одышкой и тупой болью‚ будто жестокая ледяная ладонь сжимала сердце равнодушно и неумолимо. Вот надавит посильнее – и привет. Он лежал сутками на диване‚ боясь шелохнуться‚ и всяким утром – после пробуждения – прислушивался к тому‚ что происходило внутри. Была тишина‚ покой‚ сумасшедшая надежда‚ что заспал‚ наконец‚ ту боль‚ но при первом же шевелении тяжкая рука укладывалась на сердце‚ и всё повторялось заново‚ до удушья и рваных сердцебиений‚ когда комок взмывал кверху и затыкал горло. Пришел‚ наконец‚ доктор с саквояжиком‚ старый‚ кустистый‚ с лучистыми озорными глазками‚ похожий на деда-лесовика из непролазных чащоб. Ощупал‚ обстукал‚ расчертил грифелем живот и грудь‚ помечая области сердца‚ легких и печени‚ прислонил мохнатое ухо к Нюминой груди‚ затих‚ как заснул‚ лицом к лицу. Нюма не дышал‚ и доктор не дышал тоже. Из докторского носа торчали кустики седых волос. Ресницы безжизненно опадали. Сеточки мелких морщин напоминали старинный‚ побывавший в долгом употреблении фарфоровый сосуд. Потом доктор приоткрыл глаз‚ как кольнул лучиком‚ спросил врасплох: "Уезжать не собираетесь?.." Были сборы: Всевышний колеблет судьбы человеческие. Была незнакомая страна: в длину пять часов езды‚ в ширину – час. Страна‚ которую не приметишь на картах рядом с громадой прежнего места жительства. И по неведению казалось‚ будто ехать Нюме на пляж в ходовые месяцы‚ когда завалы тел на песке – тюленями на лежбище‚ давка на берегу‚ каша в море‚ шум‚ крики и галдеж. Нюма даже не понимал с расстояния‚ как же здесь тренируют летчиков сверхзвуковых самолетов: не успел разогнаться‚ и ты уже в другом государстве. Но вот он проехал по земле‚ вот он прошел по горам с впадины на косогор‚ обходя валуны с проклюнувшимися на них цикламенами‚ посидел в тени у капельного источника‚ попил водицы‚ скопившейся в выемке‚ размял в ладонях плод хлебного дерева‚ углядел непуганую куропатку на склоне‚ орла в вышине‚ ящерку на камне‚ послушал весомую тишину‚ что наполняла просторы его пребывания‚ ощутил размах после стесненности‚ и явилось ему понимание‚ одним из первых: для человека бесполезны расстояния‚ которые ему не охватить. Человеку нужны территории‚ которые можно обойти пешком. Которые хочется обойти пешком.

Нюме Трахтенбергу известно‚ что этажом ниже живет одинокая женщина по имени Авива‚ и это его волнует. Авива – социальный работник. У Авивы на учете много несчастных. Одних бьют мужья. Другие колятся. Третьи убегают из дома‚ а думают – от себя. Четвертые решают сложный вопрос: слетать в Катманду или застрелиться. Пятые – это русские: их совсем не поймешь. Даже с переводчиком. Унылый‚ потёртый‚ бедами комканный старик с разрушенным лицом и железными зубами‚ конопатый от неисчислимых некогда чирьев‚ перекрученный – одни жилы‚ машет пучком зелени перед носом такого же потёртого‚ неотличимого от него двойника‚ хрипит в перегоревшей ярости: "Этот лук я буду сажать на твоей могиле!.." Первый – бывший арестант: загублены годы на лесоповале. Второй – бывший следователь: загублено здоровье на бесконечных ночных допросах. Оба получают одинаковое пособие. Оба в очереди‚ плечом к плечу‚ в несбыточном ожидании казенной квартиры‚ коротая время в разгадывании кроссвордов. Авива страдает за своих подопечных. Авива страдает и от них. Где-то сотворилось землетрясение‚ могучие его толчки‚ содрогание глубинных недр‚ и наплыла нежданная волна‚ обрушившись на мелководье с шумом-грохотом‚ нехотя откатилась назад‚ оставив выброшенных на этот берег‚ диковинных и необъяснимых. Которым надо обвыкать. К которым надо привыкать. Это нашествие "русских" изменило облик земли: иные лица с походками‚ иная память‚ биотоки души и тела‚ музыка речи на улице. Мама у Авивы живет в кибуце. Мама Авиву утешает: "Когда мы появились‚ тоже страдали от нашего нашествия". – "Я не появилась‚ – говорит Авива. – Я здесь родилась".

Авиве кажется‚ что в квартире под ней слышны по вечерам голоса‚ – но кто поверит одинокой женщине‚ страдающей от наплыва желаний? В квартире под ней практиковал геронтолог Сасон‚ притягивая всяких и отовсюду‚ ибо разгадал великую тайну: ходят по свету люди‚ чьи умственные способности превышают меру их надобности. С такими труднее всего. С такими надо долго разговаривать‚ чтобы распознать уныние вяло текущей жизни. Пришел рохля‚ спун‚ снулый тускляк – от скудости дел и узости речи. Сдутый‚ обмякший – мешком ненаполненным‚ будто мыши выели содержимое‚ бобовое с фасолевым‚ оставив порожнюю шелуху. Сел. Посопел всласть. На лице апатия‚ в мозгах порожняк. "Что у человека за дума?" Молчал. Выдыхал. Думы не было никакой. Сасон сказал: "Первый сеанс через неделю. Останетесь довольны". Через неделю его завели в комнату. Включили прибор под потолком. И спун стал отбрасывать не свою тень. Бравую‚ боевую‚ крутоплечую‚ как винты подкрутили и понаставили подпорки. Это его утешило‚ но как-то вяло. И вяло умилило: "Надо жену позвать. Пусть посмотрит". Тень согласно кивнула головой‚ и спун возжелал большего. "Мне недодали‚ – сказал. – Всю жизнь недодавали. Желаю заново". И геронтолог Сасон сотворил для него такую жизнь‚ где все были вокруг него‚ а он в центре. Позвонил Курода-сан из Токио: "Ах‚ как я тебе завидую!" Позвонил Боб Симпсон из штата Огайо: "Вот жизнь‚ достойная подражания!" Позвонил Санчо Марчелло Альварес из Монтевидео – за тем же делом. Но это недешево стоило.

Нервного Ицика настораживало‚ когда по лестнице поднимались старики‚ тусклые и погасшие‚ чтобы подзарядить у Сасона скисшие аккумуляторы. Это тревожило Ицика‚ приоткрывая оконце в нехоженые годы. Судьба вела Ицика‚ не иначе! Ему бы на улицу Хазан‚ а он приехал на Хазон. Ему бы дом семнадцать‚ а он выбрал седьмой. Ему бы пятый этаж‚ а он позвонил на четвертом. Дверь открыла Ципора‚ и Ицик возопил без колебаний: "Родник запечатанный! Ты-то мне и нужна!.." Она не соглашалась – он худел. Она колебалась – он страдал. Она согласилась – была свадьба. В зале под названием "Парадиз". Где зеркала до потолка‚ зеркала на потолке‚ искусственные лилии посреди неприхотливого завала камней‚ заманчиво журчащий родничок из запрятанной водопроводной трубы‚. Невеста была неотразима: нежная смуглость‚ доверчивая беззащитность‚ жгучие глаза в пол-лица‚ будто вынырнула из восточной сказки с шейхами‚ слугами‚ опахалами – газелью на холмах благовоний‚ да и на Ицике неплохо сидел кремовый костюм с атласными отворотами. На входе гостей ожидал бар: виски‚ джин с тоником‚ вермут с апельсиновым соком‚ кусочки сельди на палочках‚ маслины без косточек‚ вдоль нарезанные морковки и блюдо пряной тхины‚ в которую обмакивали сухое печенье; мальчики в черном торжественно разносили на подносах фалафельные шарики и некрупные сосиски в тесте. Была хупа. Ицик разбил стакан в память о разрушенном Храме. Гости уселись за столы‚ и понесли из кухни нескончаемой чередой: рыбу‚ и курицу порциями‚ и мясо ломтями‚ фаршированные перцы‚ рис‚ салаты‚ тертые яблоки с грецкими орехами‚ соленья невозможной остроты‚ кофе в маленьких чашечках и сладости‚ конечно же‚ сладости: ядовитого цвета желе на блюдечках‚ шоколадные муссы в розеточках‚ крохотные‚ на укус‚ пирожные. Все ели и скакали под музыку‚ и Ицик скакал с Ципорой‚ а потом молодых усадили на стулья‚ подняли к потолку‚ в танце закружили по залу: было до слез радостно и проглядывало далеко-далеко‚ до скончания дней. "И станет твоя жена‚ – сказал дед Ицика‚ праведный Менаше‚ – как плодовитая лоза в сокровенных покоях твоего дома..." Назавтра – после ночи отрады‚ когда в бурлении чувств‚ до утра‚ цокал коготочками по кровле танцующий демон крыш в туманных‚ взвихренных от восторга одеждах – они пошли в магазин и купили красавец-мангал с набором шампуров. На мангалы была скидка; хотелось купить два‚ для дома и для выездов на природу‚ но молодые решили повременить‚ а подаренные на свадьбу деньги вложили в киоск с семечками и орешками. Так посоветовал безумный Шмулик‚ друг-конкурент‚ владелец прибыльного дела "Куплю всех и продам всех"‚ а его советами Ицик дорожит. Еще в несмышлёные годы Шмулик наготовил из картона собственные деньги‚ раздал в детском саду‚ и они ходили наравне с официальными‚ по особому курсу‚ который Шмулик устанавливал по утрам‚ скупая у младенцев конфеты со жвачкой. Был скандал на весь детский сад‚ но Шмулика это не остановило и не остановит уже никогда. "Деньги хороши‚ когда их мало‚ – поясняет Шмулик. – Мало у других и много у меня. Вот и вся экономика". Безумный Шмулик обгоняет и затаптывает всякого‚ кто оказывается на пути‚ из-под носа перехватывает добычу в шныристых оборотах‚ а потому уже воздвиг дом-саркофаг: мрамор на лестнице‚ мрамор на полу‚ мрамор в ванной и туалете‚ беломраморные скамьи на газоне‚ чтобы поскорбеть при желании возле собственной гробницы‚ и две гипсовые пантеры на входе, купленные на арабском рынке, с электрическими лампочками изо рта – ни проглотить‚ ни выплюнуть. Ицик завидует безумному Шмулику. Ицик ходит его путями‚ но в квартире у него нет мрамора и нет пантер‚ а из излишеств стоит лишь аквариум‚ купленный для детей. В аквариуме рождается крохотная рыбка: два глаза и прозрачный хвостик. За ней охотятся рыбы побольше‚ а эта малявка уже знает‚ что надо спасаться от хищников. И Ицик знает не хуже.

Лёва Блюм тоже спасался от хищников в день бедствия и мрака: каждому свой срок и свой аквариум. Была опушка редкого ельника. Был крик-предостережение. Выстрелы на окраине городка. Стоны. Пьяные крики. Полыхание огней над крышами. А Лёва сидел под ёлкой‚ на голову сыпалась мокрота‚ будто кто-то плакал над ним‚ плакал за него; сердце Лёвы иссыхало от горя‚ спекаясь в камень: если проткнуть‚ и кровь бы не потекла. Ночью он пробрался к себе‚ но не нашел родителей‚ не нашел братьев-сестер‚ а на двери висел чей-то замок. Подобрал во дворе мешок‚ накинул на голову‚ чтобы уберечься от мокрого снега‚ взял в руки палку и ушел во мрак. "Кто там?" – спросили из-за двери. Ответил: "Бездомный человек ищет убежища". – "Мы не открываем по ночам". То была дальняя деревня. То было посреди разбойных лесов. В избе жили баптисты‚ у которых отец Лёвы скупал картофель. "Ну и времена наступили! – сказал Лёва. – Сын Израиля просит защиты‚ а ему отказывают". Дверь отворилась‚ и отворились сердца тех людей. Хозяин сказал: "Важного гостя привел Господь в наш дом. Вставай‚ жена‚ поблагодарим Создателя". Они опустились на колени и вознесли хвалу Тому‚ Кто доверил им приютить сына Израиля. Встали от молитвы. Усадили Лёву за стол. Поели картошки с молоком‚ а потом хозяин сказал: "Я вижу‚ ты грустный и озабоченный. Вот‚ я спою псалом Давида‚ быть может‚ он утешит тебя: "Бшув Адойной‚ бшув Адойной эс шивас Цийон..." – "Когда возвратил Господь пленников Сиона‚ были мы как во сне..." А хозяйка добавила: "Придет день‚ и будет у тебя семья‚ картошка с молоком на столе..." Изгнание искупает грех. Скитание искупает грех. Лёва Блюм пережил тот ужас с послевоенным скитанием‚ взошел‚ наконец‚ на корабль‚ чтобы обрести покой‚ и на палубе ему повстречалась тихая девушка Броня. Длинноногая и длиннорукая. Большеротая и большеглазая. С тоненькой фигуркой ребенка и тяжелой грудью женщины. С нежно-розовым отсветом на щеках‚ который пробивался изнутри‚ как затаившийся до поры огонь. Они плыли долго вдоль береговых извивов‚ прячась по бухточкам от английских катеров‚ и времени достало на сближение – с первой болью и первым облегчением. А впереди была незнакомая земля – затоптанной тропой меж материками‚ над которой держат путь перелетные птицы; впереди была непривычная для Лёвы война. Он бежал по полю с винтовкой в руках; из полицейского участка на бугре строчили по нему из пулеметов‚ а с горы наблюдали монахи-молчальники‚ не одобряя и не осуждая. Командир кричал команды на непонятном еще языке‚ но Лёва команд не понимал и потому‚ быть может‚ не взял тот участок. Его ранило в пах‚ и он лежал до ночи под свирепым солнцем‚ всхлипывая от боли. Печалилась земля. Восточный ветер поднимался из пустыни. Иссыхали источники в долине скорби‚ где расположилась на привале сытая смерть. Дыхание жизни покидало Лёву‚ а наглые мухи роились поверху‚ питаясь его слезами‚ потом и кровью. Лёва страдал от раны долгие годы‚ ибо нарушилось влечение плоти‚ а Броня ждала с великим терпением‚ чтобы пришло‚ наконец‚ покачивание на волнах с прежним облегчением. Ребенка назвали Давид. Давид Мендл Борух. Мендл – это отец Лёвы: сгинул во рву на окраине невидного польского городка. Борух – отец Брони: дымом вознесся в Треблинке‚ робким напоминанием Небесам‚ что на земле не всё благополучно. Давид Мендл Борух живет в религиозном поселении‚ родителей видит редко. Давид преподает в иешиве. У него три дочери‚ восемь сыновей‚ и Броня ведет список имен‚ чтобы не перепутать. Сарра. Ривка. Рахель. Иегуда. Дан. Эфраим и Шимон. Реувен и Иссахар. Звулун и Ашер. Когда старики навещают Давида‚ крутятся возле дома неисчислимые ребятишки – не распознать своих. Которые закричат: "Саба приехал! Савта!.." – те и внуки. Блюмы недосчитались с того помрачения многих и многих‚ но через пару поколений потомки Давида восполнят семейную потерю.

А гранаты на дереве лопаются от багровой своей переспелости. А зачарованный свидетель на крыше высасывает одному ему доступные голоса‚ что отзвучали‚ недозвучав: язык гор‚ шелест трав‚ шепот зверей‚ говор демонов‚ громовые раскаты с зависшими градинами‚ задержавшимися на века до будущего употребления. Звуки не пропадают. Звуки заносит песком вместе с развалинами великолепных строений‚ а когда откапывают те развалины‚ звуки пробуждаются от спячки. От слоя к слою. Сумей только распознать. Крики детей на улицах. Призывы царских глашатаев с городских возвышений. Блеяние коз‚ сбереженное в сохранности. Нескончаемый рокот каменных жерновов‚ что перемалывают ячменные зерна. Вопли разносчиков воды: "Вот вода для того‚ кому хочется пить! Вот вода!.." А к ночи – легкие шаги проверяющего караулы‚ негромкие отклики часовых‚ что высматривают в семь глаз: "Человек с Храмовой горы‚ мир тебе!" Сонные бормотания на крышах‚ тихие шаги по улице‚ голос спросонья: "Сторож‚ скоро ли утро?.." Сторож отвечает: "Скоро утро‚ но пока еще ночь". Луна заваливается за дальний косогор‚ небо сереет над горами Моава‚ глашатай взывает: "Вставайте ото сна‚ коэны‚ левиты‚ люди общины! Вставайте для служения!" Трижды трубят трубы. Ворота Храма открываются. И наступает рассвет...