Текст книги "Смерть геронтолога"

Автор книги: Феликс Кандель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

– За волшебников‚ друг мой! За волшебников‚ которые не желают худеть! Насытимся – и будем жить

Боря смотрит на него с восхищением. Боря говорит:

– Вот бы кого – взамен Сасона! Для придания бодрости притихшим и заглохшим.

К вечеру квартира геронтолога Сасона полнится необъяснимым шорохом. По окнам‚ по стенам‚ по мебели прыгает свет потайного фонарика: это старики приходят напоследок‚ чтобы подпитать надежду. Поскрипывает за холодильником сверчок‚ которого Сасон запустил для уюта. Ткёт паутину паук‚ которого Сасон привадил. Прошныривает понизу юркая ящерка‚ которую Сасон оберегал. Квартира заряжена для игр‚ и в ней по вечерам сам собой включается телевизор. Девяносто седьмой канал: для подросших и подрастающих стариков‚ способных умиляться на позабытых кумиров отлетевшей юности. А может‚ это канал для домовых‚ которым Сасон продлевал жизнь? С такого станет. Отключат машину искусственного дыхания‚ про геронтолога забудут: как же рожать детей‚ которым к старости недостанет Сасона?

Боря прозревает:

– Запчасти! Нужны запасные части! Чтобы было три глаза: один выбили – два осталось. Три ноги – одну на подмену‚ три почки‚ две печени...

Нюма подхватывает:

– Три глаза – это великолепно! Два спят‚ третий читает.

Горбун слышит их разговор:

– Переведите и мне.

Нюма переводит на иврит.

– Будь у человека три глаза‚ – повторяет горбун‚ – один можно отдать слепому. Три ноги – одну подарить безногому. Два органа зачатия – один тому‚ кто мучается бесплодными попытками. Хоть раз в месяц.

Они смотрят на него. Он смотрит на них:

– Не жалейте меня‚ не надо. Жизнь прожита‚ неспешная жизнь; имеются и результаты‚ хотя и немногие. Защищал обиженных. Примирял враждующих. Однажды мне предлагали даже взятку. Я подумал тогда: неужто от меня что-то зависит?

– А мне ни разу не предлагали‚ – говорит Нюма. – От меня никогда ничего не зависело.

Горбун смотрит внимательно:

– Так не бывает. От вас зависит такое‚ за что не дают взятки.

– Браво! – восклицает Боря Кугель.

Некая женщина с явными телесными совершенствами проходит вдоль стойки‚ набирая еду на поднос‚ – у Нюмы округляются глаза. Было время – они выбегали посреди ночи на кухню‚ жадные‚ голодные и азартные‚ разваливали батон во всю длину‚ мазали маслом‚ заталкивали внутрь содержимое холодильника‚ откусывали по очереди с двух сторон‚ ненасытные в желаниях своих‚ чтобы поскорее вернуться в комнату‚ к нескончаемым баталиям на широченном ложе‚ купленном обдуманно‚ наперекор моде и насмешкам. Крепконогая и крутобокая‚ синеокая и густобровая‚ на щеках и на локтях ямочки‚ – выбирает салат из огурцов‚ пяток маслин‚ бутылочку минеральной воды. Поколебавшись‚ добавляет невидную горбушку хлеба.

– Посмотрите‚ Боря. Эта женщина была некогда моей женой.

– Хорошая женщина‚ – говорит Боря‚ разглядывая подробности. – Ее фамилия – Еврейсон?

– Почему Еврейсон?

– Так мне кажется. А муж у нее дантист. Столько дантистов понаехало: где взять на всех зубы?

– Про мужа не знаю. Ее зовут Мирьям. Но можно и Маша.

Боря вздрагивает. "Помолись за Машу‚ Боря..."

– По-моему‚ она беременна.

Нюма потрясен.

– Вы шутите!

– Беременна‚ беременна. У меня чутье.

– Она не хотела‚ – говорит Нюма. – Портить фигуру.

Женщина подсаживается к ним. Радостью переполнена – через край.

– Иду с проверки‚ – говорит. – У нас будет мальчик.

– Мальчик‚ – повторяет Нюма.

– Столько мечтали! Так надеялись! – Смотрит на Нюму: – Извини...

Она снится ему по сей день. В прежних обликах и соблазнах. Он просыпается в ночи возбужденный и растревоженный‚ ощущая ее прежними прикосновениями; в ладонях рук Нюмы Трахтенберга живут тайники ее тела‚ в памяти – стоны ее восторга. Он приходил заполночь с дежурства‚ а на кухонном столе ожидал старенький свитер‚ сохнувший на сквозняке. Она беспрерывно штопала тот свитер‚ штопала и стирала‚ чтобы обтягивал фигуру: было что обтягивать. Свитер вольготно раскидывался поперек стола‚ один рукав был опущен вниз‚ словно по команде смирно‚ другой – лихо отдавал честь эмалированной кастрюльке‚ поставленной взамен головы: не захочешь‚ а улыбнешься‚ скинешь усталость утомительного дня. Он проходил в комнату‚ раздевался‚ осторожно укладывался рядом‚ а она проборматывала во сне призывно-ласково‚ клала ногу ему на ногу. Так она спала: нога на его ноге‚ чтобы и во сне ощущать присутствие Нюмы Трахтенберга.

– Я не виновата‚ – говорит. – Я полюбила его и люблю до сих пор.

Ранним утром‚ в тот самый международный день‚ Нюма крадучись выскользнул из дверей и побежал по пустым улицам. На рынке‚ посреди возбужденной толпы‚ возвышался торговец в неохватной кепке‚ сытый‚ бархатистый‚ пришельцем с удачливой планеты‚ где по весне расцветают ранние мимозы. Вокруг прилавка бушевали страсти. Мужчины пихались локтями в просыпающемся раз в году рыцарском усердии‚ и Нюма – себе на удивление – пихался тоже. Торговец выдергивал из чемодана сплюснутую ветку‚ встряхивал‚ оправляя‚ выкликал‚ не задумываясь‚ орлиным клекотом: "Три рубля... Пять... Восэм..."‚ фаршировал деньгами длинный дамский чулок. С первого взгляда было заметно‚ что чулок надевали‚ и не раз. Нюма прибежал домой с веточкой мимозы‚ а на кровати лежала записка‚ написанная второпях на блокнотном оборвышке: "Когда вновь закричишь от радости – на этой кровати‚ с другой женщиной‚ значит с тобой я. Только не ешьте батоны по ночам: буду ревновать!" Она ушла от него в международный день‚ когда женщины борются за свои права‚ включая и это право – класть ногу на ту ногу‚ которую они выбирают: с тех пор Нюма один.

– Одного не прощу себе. Что ушла тайком. Не попрощавшись. – Поколебавшись‚ добавляет: – Я отбила его у жены... И беспокоилась эти годы‚ как бы другая не увела. Он такой. Он поддается.

Нюма молчит.

– Но теперь у нас мальчик...

Боря Кугель чувствует себя лишним. Боря пьет пиво и глядит на горбуна. Тот доедает курицу‚ встает из-за стола.

– Вы меня не видели‚ – говорит он и уходит по коридору.

Нюма его не видит. Нюма никого не замечает вокруг‚ ибо погружается в меланхолию‚ а иные скажут – в самого себя. Нет у Нюмы жены. Нет сына. И брата нет у него: один он у матери. Нет племянников – по той же причине. Нет у него дяди и тети‚ ибо мать его и отец его – единственные дети у своих родителей. Нет поэтому и двоюродных братьев. Друга тоже нет‚ нет подруги‚ – вот человек‚ которому жизнь не в жизнь.

– Где тот свитер? – спрашивает он‚ выныривая.

Она улыбается. Лихо отдает честь‚ будто эмалированной кастрюльке.

– Свитера нет. Я распустила его на нитки.

– Напрасно. Это ты сделала напрасно.

Смотрит на него внимательно. Кладет руку на руку:

– Нам хорошо было‚ Нюма. Помни это.

– Я ничего не помню‚ – упрямится он.

– Кого ты хочешь обмануть?

В шкафу висели два платья‚ всего два‚ которые она примеряла по утрам. Наденет – разденет – снова наденет‚ потому что во время одевания она больше всего любила раздеваться на глазах у мужа. Посреди комнаты стояла наготове незастеленная кровать. Они никогда не застилали ту кровать‚ так как в любую минуту она могла пригодиться. Из гостей‚ из театра‚ откуда угодно‚ наплевав на друзей и приличия‚ они выскакивали вдруг на улицу‚ жадные и ненасытные‚ опрометью мчались домой‚ где их ожидало незастеленное широченное ложе, а на крыше уже подскакивал от нетерпения танцующий демон на петушиных ногах‚ в полноте чувств-желаний‚ взвихриваясь до облаков щедрой россыпью светлячков. Даже в такси – не утерпели‚ попросили остановиться‚ будто по делу‚ забежали в первый подъезд‚ прилипли губами‚ ногами‚ бормотали‚ хохотали‚ умирали от радости. А на двери вывеска: "Общество слепых". Охнула – им не увидеть! – рванула застежки‚ кнопки‚ пуговицы‚ ненужные остатки одежды‚ высвобождаясь из помех-приличий: им не увидеть‚ им не увидеть! Ехали потом дальше‚ чинно‚ пристойно‚ только черти скакали в глазах и пуговиц недоставало на блузке... У Нюмы тоже мог родиться мальчик.

Боря смотрит на них:

– Я перепишу‚ Нюма.

– Вы о чем‚ Боря?

– Я о своем.

Из будущего сочинения Бори Кугеля‚ бытописателя семьи Трахтенберг: "В одном доме‚ в одном подъезде‚ на одной лестничной площадке жили-были четыре соседа: забитый Оглоедов‚ затюканный Живоглотов‚ задавленный Горлохватов и не в меру обласканный Трахтенберг. Оглоедова топтала жена. Живоглотова грызла теща. Горлохватова заедали алименты. И только в квартире у Трахтенберга была тишь‚ гладь и невыразимый восторг. При пробуждении Трахтенберга ожидал поцелуй от супруги и легкий полезный завтрак. Уходя на работу‚ он получал другой поцелуй и корзинку с едой‚ густо насыщенной витаминами. Приходя с работы – третий поцелуй и удивительно вкусный ужин. Ложась в постель и обнимая дорогую супругу – долгий поцелуй на ночь‚ а в промежутке были еще многие объятия‚ наполненные бурным содержанием‚ что повергало Трахтенберга на необузданные поступки в тугих накрахмаленных простынях‚ за зашторенными окнами. Забитый Оглоедов‚ затюканный Живоглотов и задавленный Горлохватов завидовали смертной завистью не в меру обласканному Трахтенбергу‚ мечтая о том‚ как бы разрушить это безоблачное счастье и взамен него получать несчитаные поцелуи‚ которые повергали бы их на необузданные страсти. Но Оглоедова топтала жена‚ и ему было некогда. Живоглотова грызла теща‚ и он держал круговую оборону. Горлохватова заедали алименты‚ и сил не оставалось на прочее. Не в меру обласканный Трахтенберг пил по вечерам чай с вишневым вареньем без косточек‚ смотрел увлекательные программы по телевизору совместно с нежной своей супругой‚ которая посматривала на мужа влюбленными глазками‚ позванивала серебряными счастливыми колокольчиками‚ а соседи не могли в спокойствии выпить чай возле телевизора‚ полакомиться вареньем без косточек‚ ибо Оглоедова по вечерам топтала жена‚ Живоглотова после работы грызла теща‚ у Горлохватова отобрали телевизор за злостную неуплату алиментов. К ночи соседям становилось совсем погано‚ потому что через стенку доносились вздохи‚ стоны‚ восторженные бормотания‚ чмоканье неисчислимых поцелуев‚ получаемых не в меру обласканным Трахтенбергом‚ а ведь и они некогда вздыхали и чмокали не хуже других‚ потому что Оглоедов обожал несравненную Оглоедову‚ Живоглотов носил на руках неотразимую Живоглотову‚ а Горлохватов обожал и носил на руках сразу троих‚ из-за чего платил теперь алименты. Не выдержав этой ежедневной муки‚ забитый Оглоедов‚ затюканный Живоглотов и задавленный Горлохватов надумали соблазнить верную супругу‚ чтобы наставить Трахтенбергу ветвистые рога‚ сговорились стукнуть его молотком по макушке‚ переломать выступающие конечности‚ отравить стрихнином‚ удавить вместе с супругой‚ поджечь их квартиру во время необузданных чмоканий‚ залить водой и закидать негашеной известью‚ переехать в другой дом‚ в другой город‚ в иную страну‚ поменять‚ наконец‚ государственный строй‚ чтобы не в меру обласканным трахтенбергам не нашлось места в обновленном мире‚ но Оглоедова к тому времени затоптала жена‚ Живоглотова загрызла теща‚ Горлохватова заели алименты..."

– До свидания‚ Нюма.

– До свидания‚ Маша.

Оглядывает себя в зеркале‚ подробно и придирчиво. Поправляет локон. Подкрашивает губы. Уходит‚ являя со спины соблазнительные достоинства. Они давно уже не для Нюмы‚ эти достоинства‚ но примириться невозможно. Есть в том глубинная несправедливость‚ будто запретили человеку прикасаться к самому себе‚ к бедру своему и груди‚ к иной округлости тела‚ скрытой одеждами от посторонних. Один получает права – другой их теряет.

– Нюма‚ – говорит Боря жалеючи. – Я вас понимаю.

Еда съедена‚ пиво выпито‚ сидеть за столом‚ вроде‚ незачем‚ но расставаться не хочется. Вновь появляется горбун. На нем рубашка с короткими рукавами‚ брюки в полоску.

– Когда я был маленьким‚ – говорит он‚ – мы жили далеко отсюда. За морем. Есть такая страна – Салоники.

– Не страна – город‚ – поправляет Нюма.

– Для взрослого город‚ для ребенка страна. Возле нашего дома стояла бойня‚ где красавец-козел водил коров в последний их путь. С утра до вечера шагал козел‚ с перерывом на обед‚ с утра до позднего вечера‚ а они доверяли ему и шли на убой. В обед козел с аппетитом ел‚ чтобы восстановить потраченные силы; по вечерам ему казалось‚ что он хорошо потрудился‚ и его жена покрикивала на козлят: "Тише‚ дети! Папа устал на работе..."

Идет к выходу. Боря бежит за ним.

– Ребе‚ вы куда?

Останавливается. Смотрит на Кугеля:

– Мир велик‚ Борис. Горести наши ничтожны. Мы волшебники‚ друг мой‚ и мы за козлами не пойдем.

Горбун выходит на улицу‚ медленно шагает к автобусной остановке. Поворачивается. Разводит на прощание руками:

– На удобрение земли сгожусь. На прочее-разное. Разве оплакивают человека‚ прежде чем похоронен?..

Автобус уходит в город. Боря в потрясении смотрит вослед. Нюма идет к стойке‚ приносит курицу‚ пиво с хумусом.

– Гуляем‚ Боря?

– Гуляем‚ Нюма. Предлагаю тост. Чтобы всегда было так‚ как нам кажется!

Чокаются со звоном. Пьют пиво. На них поглядывают редкие посетители. На них поглядывают врачи‚ которые ужинают перед дежурством. У врачей собственные заботы‚ простым смертным не по плечу.

– Я пошел‚ – с неохотой говорит один. – У меня вскрытие.

– Ничего‚ – говорят другие. – Он подождет.

Смех врачей‚ юмор врачей: кому это под силу? Боря предлагает:

– Зададим тему. Исследуем пути и способы. "Чего заслуживает это поколение?"

Тема стоит того‚ чтобы поговорить. Заслуживает большего это поколение или большего оно не заслуживает? Спор затягивается. Страсти накаляются. Хорошо бы выяснить у знающего человека‚ но прозорливый Нисан гонит на скорости в случайном направлении‚ чтобы разрядиться на исходе дня; в машине сидит Аснат‚ его жена‚ в машине сидят дети‚ вобравшие в себя многие ветви изгнания. У Нисана имеется переносной телефон‚ и Нюма с Борей звонят из автомата: "Чего заслуживает это поколение?" Нисан не удивляется вопросу. Нисан останавливает машину на обочине‚ разъясняет иносказанием: "Десять тысяч злодеев выискивают мерзости на путях тьмы. Десять тысяч ленивцев копят зависть по вялости своей природы‚ неутоленную в пустоте болтовни. Десять тысяч производителей с обилием детородного семени озабочены потребностями тела. Десять тысяч несведуших пребывают в горделивой уверенности‚ которую не поколебать. Десять тысяч с умалённым разумом берутся за врачевание души‚ тела и нравов. Десять тысяч беспечных рассчитывают на чудо‚ что безусловно запрещено. Один вопрошающий крохотными шажками продвигается к пониманию: и малая заслуга – заслуга". – "Поехали"‚ – говорят дети‚ наделенные темпераментом. "Постоим"‚ – говорит Аснат‚ наделенная невозмутимостью. Нюма повторяет вопрос: "Чего заслуживает это поколение?" Нисан трогается с места‚ стремительно набирая скорость. В ответ слышится обнадеживающее‚ с частыми потрескиваниями: "Человек лишь немногим умален перед ангелами. Ты‚ Биньямин‚ тоже". – "А Борис?" – "И Борис..." Нисан выходит из зоны слышимости. Связь прерывается. И подступает вечер‚ который в больнице тягостнее ночи.

7

К вечеру затихают палаты. Еда съедена‚ лекарства приняты‚ процедуры закончены‚ свет под потолком приглушен‚ но спать еще рано‚ и каждый пребывает наедине со скорбью‚ с болью своей и тоской‚ с надеждой-опасениями‚ в проигрышном‚ возможно‚ положении‚ ибо надежда – она одна‚ а опасений много. Праотец Яаков попросил Всевышнего‚ чтобы человек не умирал внезапно‚ но прежде поболел перед уходом‚ отдал наставления дому своему‚ неспешно благословил детей. "Очень хорошо‚ – сказал Всевышний. – Начнем с тебя..." Больные множатся. Палаты полны. Привозят очередного страдальца‚ который не привел в порядок свои дела‚ не захлопнул напоследок врата обиды‚ не умалил сам себя‚ – кладут пока что на проходе. В надежде на то‚ что к утру чья-то душа освободит тело‚ палату‚ землю.

Вечером слышна музыка издалека. Проходит скрипач по коридорам‚ старый скрипач с потухшим взором. Возможно‚ он слеп. Возможно‚ ему знакома наощупь каждая щербинка в полу. Музыка приближается‚ как надвигается спасение: имеющий сердце да поймет. Музыка снимает боль‚ разгоняет скорбь‚ отодвигает тоску: усталые души временно обретают покой. Скрипач неухожен. Туфли его требуют замены. Рубашка – стирки. Брюки – иголки с ниткой‚ чтобы укоротить и обузить. Старуха-бродяжка шагает за скрипачом‚ позабыв про свои сумки. Следом бежит молоденькая сестричка: "Тебе не велено!" – "Оставь ее"‚ – говорит другая. Пора уж сказать: в прежней жизни бродяжка была актрисой. Переиграла всякие роли‚ от куртизанки до королевы. Отыграв в первом акте‚ перебегала‚ бывало‚ через дорогу к закадычным друзьям‚ неузнаваемая в гриме и костюме‚ пила у них чай‚ играла в карты‚ к третьему акту возвращалась назад‚ чтобы умереть на сцене. Многие роли заканчивались смертью‚ и она с гордостью говорила: "Я подготовлена. Мне теперь нипочем"‚ – к старости оказалось не так. Утром – зачем вставать? В полдень – для чего обедать? К ночи – ради кого ложиться в постель? Сколько раз заканчивала жизнь красиво‚ под аплодисменты – без зрителей не получалось. Пошла к геронтологу Сасону‚ а тот‚ поразмыслив‚ велел всё бросить и уйти из дома‚ чтобы поселиться на улице. "Не жить‚ – уточнил. – Выживать. На это потребуются силы. Силы продлят годы". Сасон подобрал затертую кофту‚ голубые панталоны в розовый цветочек‚ повелел подшить понизу драные кружева; выбрал и реквизит – две ободранные сумки‚ прорепетировал походку‚ гнутую крючком спину‚ манеру поведения‚ выпустил в многолюдье‚ на тротуар‚ сам шел следом‚ потирал ладонь о ладонь. "Какой будет текст?" – спросила по актерской привычке. "Нет текста. Говори‚ что думаешь". Это ее последняя роль‚ самая долгая‚ самая‚ пожалуй‚ успешная. Ходит по улицам в образе бродяжки. Таскает тяжеленные сумки. Говорит то‚ что думает‚ поэтому никто ее не понимает. В конце коридора она спрашивает скрипача: "Ты тоже от Сасона?" Скрипач не отвечает. Проходит дальше‚ на другие этажи‚ к иным страдальцам‚ музыкой огораживая живых‚ и возвращаются по палатам тоска с болью‚ задавленные слезы в подушку.

В пятницу к вечеру крохотный раввин обходит этажи. Он стар и виден на просвет. У него встрепанная седая борода и взгляд снизу вбок. В каждом отделении раввин молится в честь субботы‚ пьет виноградный напиток из бумажного стаканчика. К его приходу выставляют на стол подсвечники; женщины в больничных халатах выходят из палат‚ зажигают субботние свечи. Броня зажигает две‚ как положено: "Благословен Ты‚ Господи‚ Боже наш‚ Царь вселенной..."‚ закрыв глаза‚ навевает на лицо тепло огоньков‚ просит‚ шевеля губами‚ мира‚ покоя‚ благополучия – Лёве‚ мужу своему‚ сыну Давиду‚ отличному от прочих детей‚ жене его Хане‚ которой скоро рожать‚ внукам с правнуками‚ которые не замедлят появиться‚ просит выздоровления самой себе. Старуха-бродяжка говорит несмело: "И мне дайте..."‚ зажигает у кровати две свечи‚ смотрит‚ не отрываясь‚ на утекающий воск: на глазах слеза. Раввин обещает на прощание: "Молниеносно избавление Господне..."‚ с одышкой шагает в другое отделение‚ чтобы и там помолиться в честь субботы‚ вновь глотнуть виноградный напиток. Раввин пьет сок на каждом этаже‚ крохотный раввин пьян от сока.

Суббота. Старик располагается на стуле на самом припеке‚ посреди шумного перекрестка‚ – меховой штраймель на голове‚ праздничная капота на плечах‚ – укоризненно грозит пальцем мимоезжему водителю: "Шабес... Шабес!" Суббота. Чадолюбивые отцы‚ благословенные потомством‚ возвращаются из синагоги. Мамы в шляпках катят по домам коляски. Мальчики в белых рубашках идут следом‚ девочки в тяжелых‚ до пола‚ юбках. Усаживаются за трапезу. Поют хором‚ взрослыми и детскими голосами‚ отстукивают по столу ладонями – вино подрагивает в серебряных бокалах‚ сладкое‚ густое‚ бордовое. Суббота. Лёва Блюм остается на субботу в больнице‚ спит в комнате напротив‚ на лежаке для процедур. Ночью проходит врач‚ накрывает его одеялом. Ночью Лёва идет к Броне‚ сидит возле нее. Взбулькивает кислород в шланге у арабской женщины. Задремывает женщина-подросток. Бродяжка проборматывает во сне: "Нет‚ не подыскивай красивых слов..."‚ – возможно‚ из Шекспира. За стойкой в коридоре слышится приглушенный голос: это медицинская сестра‚ прикрыв трубку рукой‚ объясняет мужу‚ как успокоить ребенка. Служитель в халате – бодр‚ румян‚ крепок – катит к лифту каталку‚ без интереса слушает больного. Тот говорит с подушек: "Я долго болею. Так долго‚ что довелось мне‚ живому‚ увидеть привыкание к моему исчезновению. Уже теперь они ведут себя так‚ будто меня нет". Женщина с потерянными глазами‚ похрустывая пальцами‚ ходит по коридору до изнеможения‚ взад-вперед‚ на мгновение останавливается перед дверью с табличкой "Операционная": беда‚ ужас‚ проклятие века‚ плоть плоть выгрызает – червяком в яблоке. Можно изменить имя больного‚ запутав ангела смерти‚ можно добавить дополнительное имя – тоже‚ говорят‚ помогает: кто составит‚ наконец‚ "Книгу страданий" с полным их перечнем? Женщина с потерянными глазами встает у окна в полстены‚ уложив руки на подоконник. На улице туман. В тумане исчезают дальние предметы‚ но проступает взамен ближнее‚ на что обычно не обращаешь внимания. Лицо в стекле. Незнакомое лицо смотрит на нее внимательно в ожидании слова‚ жеста‚ поступка. Слова сказаны. Поступки совершены. Жест отчаяния слишком уж театрален.

Авива сидит в комнате ожиданий возле родильного отделения. Ривка‚ лучшая ее подруга‚ в муках и сомнениях разрешается от бремени. Мужа у Ривки нет; был друг‚ который не пожелал потомства‚ но она решилась на исходе материнства. Авива ждет с вечера‚ думая о своем ребенке‚ которого она способна еще родить‚ и о муже‚ которого‚ возможно‚ не будет. В комнате расположились мужчины – молодые и с сединой в бороде. Один молится‚ другой задрёмывает на диване‚ третий читает псалмы. Полумрак. Потрескивание свечей. Долгие ожидания с негромкими разговорами: "Сказал Израиль Всевышнему: "Вот‚ дети наши – гаранты наши". Сказал Всевышний Израилю: "Да будет так! Дети ваши – гаранты дел ваших. Ты забудешь Меня‚ Я забуду детей твоих..." Прогорают свечи на столике. Громоздкий автомат в углу выдает чай‚ кофе с молоком‚ кофе без молока. Выходит женщина. Выносят ребенка. Окружающие говорят: "В добрый час! Для Торы‚ брака и хороших дел..."

Мама Авивы грустит посреди ночи. Внуков желает мама‚ но внуков пока нет. Прошлое в кибуце приучило к равенству – в пищевом и вещевом довольствии‚ не более. А она-то‚ наивная‚ думала: разделят всеобщую радость‚ разделят всеобщую тоску – честно‚ по справедливости‚ поровну на каждого: это мне‚ это тебе‚ это ему‚ как поровну на всех солнце‚ поровну дождь‚ и воздух тоже на всех. Но бессильной оказалась арифметика‚ умножение-деление‚ бессильны строгие‚ неподкупные пропорции: несбыточное не сбывается‚ невозвратимое не возвращается‚ невосполнимое зияет беззубым старческим провалом. Все товарки ушли в свой срок‚ последней – баба Роза из Полтавы‚ наставница-командирша‚ отправленная сюда в обмен на палестинских коммунистов‚ от которых избавлялись англичане. Немощную бабу Розу перекладывали с матраца на каталку‚ возили в ванную‚ кормили‚ подкладывали судно‚ – самое время отжить своё‚ хлопнув напоследок дверью-пистолетом‚ как и подобает командирше. Осталась на столе записка: "Не хочу быть беспомощной. Не могу быть зависимой". Остался переполох в кибуце: старики примерили к себе подобный исход‚ их дети оскорбились за такое к ним недоверие. Кибуц не спасает от печали‚ и мама Авивы томится в одиночестве; ей бы купать‚ кормить‚ убаюкивать‚ – ключ к утробе в руках Всевышнего. Когда Ривка разрешится от бремени‚ Авива станет ей помогать: мир опасен‚ дети человеческие нуждаются в обережении. Мама Авивы поможет тоже.

К утру Ривка родит девочку‚ покажет ее подруге‚ и та поедет‚ наконец‚ домой. Авива возвратится к себе‚ включит по привычке умную машину‚ а та скажет тусклым голосом‚ неокрашенным ожиданием: "Мы с вами соседи по телефонному справочнику. Может‚ повидаемся?" У Авивы потекут слезы‚ которые не остановить. Авива зарыдает горько и безутешно. Отплакавшись‚ отключит машину. За ненадобностью.

8

Ночь. Спит город. Спят страдальцы по палатам. Спят газели на горах: один глаз сомкнут‚ другой открыт. Спят скорпионы с ехиднами: какие сны видят скорпионы? Спят орлы‚ накормив детенышей трепещущей плотью. Спят шакалы‚ накушавшись мертвечины. Спят ангелы в Небесах‚ если им дарован сон. Спит Нюма Трахтенберг.

– Биньямин‚ – сказал прозорливый Нисан. – От нас сокрыты тайны‚ очевидные для других. Постарайся‚ друг мой! Обрати усилия разума‚ и тебе откроется.

Ступеньки вниз. Квадратом помещение. Цветное великолепие поверху. Солнечные лучи проходят через стекла‚ делая их желтыми‚ восторженно алыми‚ густозелеными. Буйство красок: каждый цвет словно призывает к молитве. Буйство фантазии: каждый символ призывает к познанию. Нисан разъяснил Нюме. Нюма пересказал Боре. Боря записывает по памяти в тиши ночи. "Превратности судеб" – таково название:

"Знай‚ Биньямин‚ – уверяет прозорливый Нисан. – Привычки наши – следствие страстей‚ торопливости и ублажения плоти. Человек смотрит на мир сквозь прикрытые веки‚ а оттого многого не замечает. Приподними веки‚ Биньямин. Посмотри внимательно. Вглядись так‚ чтобы закружилась голова и смешались понятия. Накопи мудрость и исторгни ее". Нюма смотрит – долго и сосредоточенно. Голова кружится. Понятия смешиваются. Нисан продолжает: "Не воспринимай их в отдельности‚ Биньямин. Постарайся объединить этих диковинных птиц с рыбами‚ солнце в лучистой оправе‚ синь света‚ перетекающую в голубизну вод‚ в грозовое фиолетовое удушье. Ты чувствуешь зной‚ Биньямин? Кисеёй на лице. Покровом на плечах. Он вещественен‚ этот зной‚ его можно потрогать‚ развесить‚ порциями упаковать в коробки. Скорбит‚ поникла земля. Возносится к небу рыжая птица ярости. Скалит зубы день подступающий‚ мнимым милосердием торжествует жестокость‚ – но луч в бурной воде‚ светлый луч в глубине‚ покойная желтизна изобилия‚ лошадь в ленивой задумчивости‚ обитающая в садах‚ свечи в подсвечниках‚ подсвечники без свечей: для будущих‚ не народившихся еще младенцев. Взгляни на огоньки во множестве: теплота дома‚ семьи‚ земли вожделенной‚ – здесь и твоя тоска‚ Биньямин‚ теперешняя твоя бесприютность. Смотри дальше. Смотри – не отвлекайся. Ты осязаешь эту мощь‚ мощь цвета‚ силы‚ ярости? Гнев свиреп подобно бурливым водам‚ слово неистово‚ ярость в непомерном излиянии: уж если крик – до хрипоты‚ уж если красное – до черноты. Множится число убийц. Робеют сердца. Слезам угнетенных нет утешителя. Этот шар – земной ли он? для игры ли он? Шар земной для игры‚ смрад до удушья‚ гниль на месте цветения‚ добрые дела на потраву‚ причитания на площадях‚ и не схорониться в пещерах-чащобах‚ ибо на смену утомившемуся притеснителю поспешает отдохнувший‚ жестокий и стремительный‚ в превосходстве иных нравов. Ты видишь эти корабли‚ Биньямин? На них корабельщики‚ бороздящие море. Плывут мимо от пределов кривизны‚ путем морским‚ неприметным‚ причаливают в надежной гавани‚ где зелень буйствует‚ посевы напоённые‚ обильны влагой небеса‚ полны водами источники великой бездны. Земля отзывается хлебу‚ и вину‚ и маслу; холмы красны от винограда‚ долины белы от овец‚ зубы ослепительны от молока. Елей сочится из оливок‚ сок потоками струится по лозе‚ еды досыта и одежды прочные; каждый – друг королю‚ но и король – друг каждому. Посмотри‚ Биньямин: он голубой‚ этот цвет‚ в голосе тишины‚ в чистоте и покое. Голубое подобно морю. Море подобно небу. Небо подобно Престолу Славы. Радость и веселие‚ благодарность и песнопения. Куда подевался страх‚ где подстерегает беда? Вот они – малым вкраплением в стороне‚ скопищем вероломных на подходе. Красные птицы настораживают‚ но скакуны из царских табунов наготове для битвы‚ чтобы притупить зубы теснителю‚ врага поразить ужасом‚ отстоять дом на свету‚ стол под скатертью‚ свечи в подсвечнике. Но всё недолговечно‚ Биньямин‚ знай это тоже. Переполнилась мера терпения. Завтрашний день позавидует вчерашнему. Избыток величия‚ остаток могущества – тенью отлетевшей птицы. И будет в тот день‚ день ярости и разорения: лист скукоженный и почва иссохшая‚ зелень без чистоты-покоя‚ будто перемешаются в смятении мысли с ощущениями‚ огонь выжрет дома и воду вылижет‚ отсохнет протянутая рука‚ сметет со света метла уничтожения; оставшийся долг – сможем ли погасить страданиями? Мечутся красные птицы. Солнце испускает багряные лучи. Небо затворилось‚ и нет более дождя. Перепуганная овца выглядывает из укрытия: истребиться ли земле голодом? Удел всякой плоти – падалью на дороге? Не так это‚ Биньямин! "Не для пустоты сотворил Он землю..." Вслушайся: прошумела листва‚ прогнулись ветви деревьев‚ небесное воинство поспешает на подмогу; вот‚ облако поднимается с моря‚ закат тучливый‚ северный ветер приносит влагу‚ разлив вод для истомленных душ. И снова зелень‚ Биньямин‚ травы обильные, отдохновение глазу. Пасутся стада. Закрома полны. Рассветы осеняют поверху. Птицы – шумнокрылые создания – в покое и довольстве. Город в золоте‚ Биньямин‚ краса совершенная‚ благословенный дождями‚ тенью и росой‚ – отсюда уже нет дорог; город‚ слитый воедино‚ щит спасения твоего‚ ростком плодоносным над источником‚ – жилы земель сходятся к нему. Отстроены развалины‚ насажены виноградники; это твой город‚ Биньямин‚ младший мой сын‚ "сын скорби"‚ "сын правой руки моей". Подставь плечо‚ Биньямин. Ноша нелегка..."