Текст книги "Смерть геронтолога"

Автор книги: Феликс Кандель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

4

С рассветом Лёва Блюм выходит из дома в неначатый еще день. С рассветом привозят газеты‚ сбрасывают возле двери ящики с молоком‚ и Лёва‚ покряхтывая‚ перетаскивает груз в лавочку. Это ему не по возрасту‚ и дело не такое уж прибыльное – стоило бы его прикрыть‚ но Лёва откладывает решение‚ чтобы продержаться на краю старости. "Ганцер кнакер"‚ – сказала бы жена его Броня‚ что в переводе означает "воротила"‚ "большой делец"‚ но Броня молчит‚ Броня давно замолчала‚ потому что за пятьдесят лет совместной жизни они переговорили уже обо всем‚ и эти слова она повторяла ему не раз: "ганцер кнакер".

Вышагивают с рассветом покорители мусорных баков на утреннее неспешное насыщение: сухие‚ зноем опаленные коты с кошками с треугольными‚ книзу заостренными мордами и безжалостным взглядом немигающих глаз. Проходит первый автобус. Невыспавшийся шофер понимающе взглядывает на Блюма‚ позевывая за компанию. Юркий погромыхивающий грузовичок увозит на скорости мусорное вместилище‚ разбрасывая на повороте арбузные корки и пластиковые бутылки. Драный в боях кот восседает поверху‚ увлекаемый в неведомые края‚ – охранителем помойных богатств. Сигнализация кричит не по делу из машины нервного Ицика: "Ой‚ украдут! Ох‚ помогите!.." Перебегает дорогу нечёсаная Ципора в халате и тапочках‚ поторапливает медлительного Блюма: молоко детям‚ сигареты Ицику‚ пачку молотого кофе – себе‚ на долгий день. "Готовь себя к старости‚ – хочет сказать Лёва Блюм. – Спасибо потом скажешь". Но Лёва молчит. Ципора молчит тоже.

Выходит из дома грустная Авива‚ с трудом втискивается в крохотную свою машину‚ без желания укатывает на работу. На улице‚ перед конторой‚ уже полно; очередь занимают с рассвета по неистребимой привычке‚ пихаются локтями‚ переругиваются‚ только что не пишут номера на ладонях несмываемым химическим карандашом. Авива проталкивается через толпу‚ и первыми к ней заходят две женщины‚ молодые на тело‚ старые на лицо. Обе в сарафанах и тапочках. Обе в цветастых косынках‚ концами которых утирают глаза и нос. Еврейская женщина Люба приехала из Сибири. Обжилась. Поскучала. Пригласила в гости закадычную подругу Глашу. Обнялись. Слепили на радостях пельмени. Откупорили бутылочку: "Со свиданьицем!" Спели на два голоса: "Самолет летит‚ а под ним вода. Уехал миленький и не сказал куда..." Поговорили по душам‚ заполночь. Поспорили до хрипоты‚ где лучше: здесь или в Сибири. Опять спели: "Самолет летит‚ а под ним овес. Уехал миленький и любовь увез..." Прикончили вторую бутылочку‚ с рассветом пришли в контору‚ спросили через переводчика: "Нельзя ли подруге Глаше остаться насовсем?" – "Нельзя"‚ – сказала Авива. "Ваши у нас жили‚ – по-русски укорила Глаша‚ – а нашим у вас так и нельзя?"

Выскальзывает из подъезда Нюма Трахтенберг‚ встает на остановке‚ отвернувшись от лавочки Лёвы Блюма‚ затылком ощущая его укоризненные взоры. Нюма покупает продукты в городе‚ в большом магазине‚ где не поздороваешься с продавцом‚ не поговоришь о погоде‚ не продадут в долг хлеб с кефиром. Сверх Нюминых сил – войти в лавочку Лёвы‚ посеяв несбыточные надежды‚ и купить на пару шекелей под неодобрительным взглядом хозяина‚ которому непременно надо заработать. Лёве не нажить богатств со своей торговли‚ Мордехаю Шимони не нажить тоже‚ а потому Нюме неловко смотреть в глаза Блюма‚ неловко – в глаза Шимони. В маленькой лавочке Нюма непременно покупает что-либо совсем ненужное‚ на приличную сумму‚ чтобы утешить хозяина, а в большом магазине можно затеряться среди прочих покупателей и выскользнуть на улицу без покупки.

Строгий переросток‚ убогий разумом‚ молча протягивает список‚ задумчиво поглядывая раскосыми глазами‚ как Лёва наполняет вместительную корзину. "Ты‚ – говорит переросток и тычет в грудь пальцем. – Как ты живешь? Насыщенно или не очень? Я живу насыщенно..." Получает от Лёвы сосучку на палочке и уносит корзину‚ не выразив излишних эмоций. Переростка зовут Давид. Сын Блюма тоже Давид. Давид Мендл Борух. "Мы – заноза‚ – утверждает он. – Заноза в арабском мире сто лет подряд. Заноза беспокоит – это нормально. Занозу хотят вынуть – тоже нормально. Она может прикинуться своей‚ но это ей не поможет. А может вести себя так‚ как и положено занозе. Она есть. Она тут. Она никуда не денется. Привыкайте‚ и поскорее". Он прав‚ Давид Мендл Борух. Давиду возражают: "Мы устали от войн. Устали от взрывов. Требуется немедленное решение". Они правы. Давид говорит: "Нет немедленного решения". Он прав. "Вы устали? – говорит он. – Сядьте в сторонке и отдохните. Не мешайте тем‚ у кого есть еще силы". Опять он прав. Давиду отвечают: "Нет здесь сторонки‚ где можно было бы отсидеться". Они тоже правы.

За углом размещается школа. Дети в оранжевых жилетах регулируют движение на перекрестке: когда ехать машинам‚ когда школьникам переходить дорогу. Они выступают сонной обреченной походкой‚ за спиной обвисают тяжеленные ранцы‚ в которых запряталась невостребованная мудрость‚ а на перемене прибегут к Блюму за тягучими резиновыми сладостями‚ наспех дожевывая домашние бутерброды. "Что ж ты бросаешь хлеб‚ да еще с сыром? – в огорчении скажет Блюм. – Доешь на другой перемене". А тот ответит: "У меня еще есть". Дети не знают голода‚ и для Лёвы это неразрешимый вопрос: хорошо оно или плохо‚ когда в детстве не дано познать голод?

Вышагивает через дорогу диковинный мужчина на тощих журавлиных ногах‚ с выступающими на стороны коленками‚ покупает у Лёвы баночку простокваши. Затертые на заду шорты. Разношенные туфли. Рубаха‚ расстегнутая на груди. Видно со стороны‚ что к старости ненадолго вернулась легкость. Ловкость и упругость. Неутомимость и неутолимость. Пружинки в ногах и пузырьки в голове. Морщинистый хохотун Боря Кугель катает по больничным коридорам тележку с бельем‚ разносит по палатам подносы с едой. Доброволец Кугель заглядывает в палату к язвенникам‚ радостно приветствует с порога: "Сердечный привет желудочникам!" Заглядывает в кардиологию: "Желудочный привет сердечникам!" Боря прожил до старости‚ не поддаваясь никому: жене‚ жизни‚ самому себе‚ – этому не поддается и теперь. ("Называйте меня – Гуляющий по полям. Ищущий и обретающий – называйте. Восходящий из пустыни и Пребывающий в пути".) Он убегает из дома‚ когда надо что-то решать‚ и ночует у Нюмы Трахтенберга; возвращается назад‚ когда всё уже решено или отпало за ненадобностью. "Я никому‚ – повторяет Боря как заклинание. – Никому на свете! Не позволю испортить остаток моих дней..." Кугель не допускает посторонних в свое жилище‚ оберегая независимость‚ и Нюма завидует его самостоятельности‚ Нюма влюблен в него с первой их встречи в нескончаемых больничных коридорах. Среди великого множества стариков‚ к которым у него повышенный интерес‚ Нюма выбрал Борю Кугеля‚ Нюма желает быть таким же легким на исходе пути и просит открыть секрет. "Берегите силы‚ – советует Кугель. – Не воюйте с сержантами". – "И всё?" – "И всё".

Выскакивает из подъезда нервный Ицик‚ на скорости уносится в недостижимые дали‚ где покупают всё и с выгодой затем продают: рука на руле‚ телефон к уху. Рядом с ним и навстречу ему просвистывают на машинах иные Ицики‚ тоже нервные и тоже настырные‚ пилят шоссе рубчатыми колесами до иссыхания мозгов – туда-обратно‚ туда-обратно: либо они его перепилят‚ либо оно их. Ицик живет с Ципорой в любви и согласии‚ но с переносным телефоном у него особые отношения‚ на грани интимности. Телефон при Ицике постоянно: в машине и на улице‚ возле мангала и в туалете; даже в самые волнующие моменты Ицик прерывает отношения с женой‚ чтобы откликнуться на очередной призыв и не упустить выгодную сделку. Раз упустишь‚ два упустишь – и отстанешь‚ и не догонишь‚ в характере‚ не дай Бог‚ проявится безнадежность‚ а от безнадежности ему погибель. Ицик получает телефонные сигналы в любое время‚ а Ципора терпеливо ожидает в готовности‚ теплая и покладистая‚ понимая своего мужа и принимая таким‚ каков есть. Кто же еще примет его и поймет? "Ицик‚ – говаривал бывало дед‚ праведный Менаше‚ – недостающего не исчислить". Дед Ицика жил в жаркой земле при обильных водяных потоках‚ в местах влажных и затенённых‚ и жил он неплохо. У деда была лавка. У деда был ореховый сад‚ сад гранатовый и верный с того доход. Явился ему во сне Элиягу-пророк и сказал: "Сын мой! До коих пор будешь скитаться меж народов? Утеснён и унижен Израиль. Земля пребывает в запустении. Святой город разрушен. Его нужно отстроить‚ чтобы оживить сердца сокрушенных‚ привядших спрыснуть водой‚ а ты сидишь в праздности‚ молотую муку мелешь..." Опал цвет с граната. Опал с миндаля. Назавтра праведный Менаше продал лавку с садом‚ купил пяток ослов‚ нагрузил их поклажей‚ посадил сверху жену с детьми и отправился в путь по земле иссушенной‚ через пустынные неплодоносные края Гей‚ Ция и Нешия‚ покинутые людьми и населенные диким зверем. За полгода он добрался до земли Тевель‚ нуждающейся в поливе, где лес на горе‚ высеченные в скале колодцы‚ ручьи молока с финиковым медом‚ – и вкусил от плодов этой земли‚ вобравших вкус и аромат всех плодов мира. Он поселился в городе‚ обнесенном стенами‚ на который пришлось девять мер красоты – из десяти‚ отпущенных миру‚ девять мер мудрости и страдания‚ и разместил гнездо свое на скале. Дед Ицика торговал зеленью на рынке‚ а по вечерам‚ на исходе субботы‚ когда на небе появлялись первые три звезды‚ сходились соседи‚ и праведный Менаше рассказывал им поучительные истории. "Жила-была птица. Птица как птица‚ а у нее – три птенца‚ которые не научились еще летать. Понадобилось им переправиться через широкую и бурную реку; подхватила птица одного из птенцов и полетела. На середине реки она спрашивает: "Скажи‚ мой дорогой‚ когда я постарею‚ и не будет у меня больше сил‚ ты также возьмешь меня под крыло и понесешь через реку?" – "Конечно‚ мама‚ – ответил птенец. – Что за вопрос?" – "Ты лжец"‚ – со вздохом сказала птица‚ оттолкнула его от себя‚ а он упал в реку и утонул. Вернулась птица за вторым птенцом‚ подхватила его под крыло и полетела. На середине реки спрашивает: "Скажи‚ дорогой‚ когда я постарею‚ и не останется больше сил‚ ты тоже перенесешь меня через реку?" – "Конечно‚ мама‚ – ответил птенец. – Какие могут быть сомнения?" – "Ты лжешь"‚ – со вздохом сказала птица‚ оттолкнула его от себя‚ а он упал в бурные воды и утонул. Вернулась птица за третьим птенцом‚ подхватила его под крыло и..." На этом праведный Менаше замолкал и говорил после паузы: "Продолжение через неделю". Всю неделю соседи ломали головы‚ споря между собой об участи третьего птенца‚ а праведный Менаше торговал зеленью на рынке и секрета не раскрывал. На исходе следующей субботы‚ когда на небе появлялись первые три звезды‚ вновь сходились соседи‚ и дед Ицика досказывал ту историю: "Вернулась птица за третьим птенцом‚ подхватила его под крыло и полетела..."

Утро наступает. Покупателей больше нет. Лёва садится на стул возле двери и задремывает. Видится Лёве смытый расстоянием силуэт в заснеженной ночи‚ слышится крик-предупреждение. "Дорогой и уважаемый мною Лёва! – написали из дальней деревни на тетрадном листе в клеточку. – Твое сердечное письмо явилось для нас‚ как масличная ветвь в клюве голубя‚ принесшего Ною весть‚ что воды потопа сошли (Книга Бытия‚ глава 8‚ стих 11). Я очень благодарен тебе‚ что не забываешь меня и ставишь в почет в великом городе народов‚ посадив деревце в мою честь. Что я есть? Я недостоин этого. Почести в нашем прискорбном мире проходят со смертью‚ как туман. Я имею уже восемьдесят девять лет моей земной жизни. Алёна тоже слаба‚ но ходит еще с палкой в руках‚ пасет нашу корову. Я прочитал ей твое письмо‚ она плакала‚ как малое дитя‚ и приветствует тебя библейским текстом (Книга Чисел‚ глава 6‚ стих 24 и 26): "Да благословит тебя Господь и охранит тебя... Да обратит Господь лицо Свое к тебе и даст тебе мир..." Целую тебя. Твой Павко".

5

День катится чередом‚ подступая к полудню. Лёва спит возле лавочки‚ голову уронив на грудь‚ а жена его Броня сидит у закрытого окна и вздыхает безостановочно‚ который уж год подряд‚ вздохами сожаления‚ безответной жалобы‚ умудренной печали‚ – можно позавидовать такому постоянству‚ можно‚ конечно‚ и пожалеть. Вздохи просачиваются наружу через оконные щели‚ наполняют мир надувной резиновой игрушкой‚ но где-то травит неприметно через булавочный прокол‚ где-то непременно травит: крапивой зарастают могилы‚ бурьяном глушится память‚ вздохи растворяются без остатка в необогретых запредельных пространствах‚ легким инеем оседают на почве; со стороны кажется‚ что вздох – это уже не вздох‚ а обычный выдох – надобность организма. Вдох – выдох. Вдох – выдох. Для кого выдох‚ а для кого и вздох. Не вздохнешь – сердце разорвется воздушным шариком. Который ненароком взлетел в поднебесье. Внутри у которого нестерпимое давление‚ а вокруг бездушная пустота. "Крехцн‚ – шутил по поводу Лёва Блюм‚ когда было еще желание пошутить. – Ты у меня мадам Крехцн". "Крехцн" – в переводе на общее понимание – означает долгое "ох". Но может означать и иное.

Видит Броня‚ как ковыляет по мостовой крючком гнутая старуха на гнутых от старости ногах. Затертая кофта обвисает на плечах. Пузырятся панталоны до колен – голубые‚ в розовый цветочек‚ с драными кружевами понизу. Ноги перевиты вздутыми венами‚ глаза под опавшими веками глядят в землю‚ тяжеленные сумки оттягивают руки. Броня знает эту старуху‚ ее всякий знает: ходит по городу‚ ночует в подъездах. Бродяжка. Бездомница. Вещунья и драчливица‚ не признающая родства. Останавливает на улице прохожих‚ говорит треснувшим голосом: "Меня похитили. И просят за это выкуп". – "Велик ли выкуп?" – любопытствуют. "Два шекеля". Одни лезут в карман за деньгами‚ другие шарахаются в испуге‚ третьи веселятся: "Два шекеля? За такую умненькую‚ хорошенькую старушку? Это же даром!" Старуха входит в лавку‚ берет булку с баночкой простокваши‚ садится на стул рядом с Лёвой. Причмокивает с натугой‚ разжевывая тугую мякоть‚ потряхивает баночкой‚ высасывая содержимое‚ но Лёва ничего не слышит. Лёва спит. Покончив с едой‚ старуха задрёмывает. Ее руки держатся за сумки. Ее голова склоняется Лёве на плечо: она тоже спит.

А в квартире у Авивы звонит телефон. Умная машина отвечает доверительно грудным волнующим голосом‚ приберегаемым для заветного случая: "Сообщите всё‚ что у вас на душе‚ и я непременно откликнусь". Авива родилась и выросла в кибуце‚ работала в коровнике‚ и ходил рядом Йоси‚ большой‚ косматый‚ с буграми мужской силы‚ пропахший землей‚ навозом и травами. Он поднимал ее без усилий и вертел‚ укладывая на солому. Он брал ее без излишних игр‚ как бык берет себе подобную‚ и Авива обмякала от неизбывной бездумной мощи. Он завершал своё и отправлялся неспешно по очередным делам‚ оставляя Авиву в пустоте желаний возле теплых‚ шумно вздыхающих созданий. Потом они сговорились‚ ушли в обнимку в город‚ полный неучтенных соблазнов и недостижимых красоток‚ среди которых затерялась деревенская Авива. А когда обжилась‚ наконец‚ и свыклась‚ Йоси не оказалось рядом‚ Йоси ушел молча‚ без слов‚ – он всё делал молча‚ в коровнике и в доме‚ на соломе и в постели. Авива надумала отравиться‚ приготовила ядовитое зелье‚ но пасмурно в горах в декабре‚ знобко в доме‚ знобко на душе – решила прежде обогреться. Свернулась калачиком‚ всласть наплакавшись. Задремала под пуховым одеялом. Провела в тепле ночь‚ заспав плохое. А наутро солнышко проглянуло над горами: "Здравствуй‚ Авива!" – и полегчало. Через годы рассказала про то папе с мамой‚ и папа укорил неприметно: "Придешь на небо по собственной дурости‚ постучишь в ворота: здравствуйте‚ вот она я. А они в ответ: тебя кто звал? Нельзя так‚ Авива. Ты же культурная женщина. Ты разве приходишь в гости незваной? Иди назад‚ жди приглашения..." А Ривка‚ лучшая ее подруга‚ призналась: "От меня тоже ушел друг. Я тоже хотела отравиться. Весь день думала об этом‚ а к вечеру закрутилась и забыла". Авиве звонят теперь женатые ловеласы‚ чтобы насытить вожделение‚ но она не поддаётся на уговоры. Авиве звонят одинокие мужчины в поисках тепла‚ наговаривают с напором записывающей машине: "Я по объявлению. Меня интересуете вы‚ ваша внешность и ваша профессия. Давайте повидаемся‚ чтобы взглянуть друг на друга и уточнить намерения". Авива отправляется на встречу и смирно сидит на скамейке‚ уложив руки на коленях. Мужчина‚ наконец‚ появляется‚ очень даже неплохой мужчина‚ способный подарить отраду очень даже неплохой женщине‚ смехом наполнить ее уста‚ но Авива не решается завести разговор‚ и он топчется вокруг той скамейки‚ с нетерпением крутит головой‚ а потом уходит‚ проборматывая ругательства‚ даже не догадываясь‚ что эта полная‚ солидная женщина могла напечатать такое объявление: "Одинокая. Образованная. Интересная. Сто шестьдесят пять‚ тридцать плюс. С чувством юмора и романтическими наклонностями. Намерения серьезные".

Бродит возле дома старик с томлением во взоре‚ неприметно взглядывает на вывеску: "Цви Сасон‚ врач-геронтолог". Геронтолог Сасон разгадал секрет скорого старения: выпадающие на пенсию‚ как выпадающие в осадок. Они чахнут и угасают‚ злятся и ворчат на нынешних‚ желая покомандовать напоследок‚ дать ценный совет‚ ибо не всякий подходит к могиле с обильной жатвой‚ в покое и довольстве души – от разумной работы и приметных жизненных возвышений. Пришел клиент с телефоном‚ сказал в разъяснение: "Вдруг позвонят‚ попросят помощи..." – "У вас?" – "У меня‚ конечно у меня‚ почему бы и нет? Вот‚ например: "Что нужно сделать для того‚ чтобы..." Я много думал над этим вопросом. Я думал‚ а никто не спрашивает". – "Им не надо"‚ – сказал Сасон. "Мне надо‚ – сказал клиент. – И я отвечу. Я обязательно отвечу. Что нужно сделать для того‚ чтобы... Алло! Алло!" – "Вам позвонят‚ – пообещал геронтолог Сасон. – И попросят помощи". Он приходил на прием. Ему звонили. С ним советовались: "Что нужно сделать для того‚ чтобы..." Он отвечал: кратко‚ разумно‚ убедительно. И молодел на глазах.

Выходит из подъезда Ципора: один ребенок в коляске‚ другой цепляется за подол. Ципора округлилась после родов‚ загрубели черты лица‚ проявилась уверенность – не в себе‚ нет – в налаженной семейной жизни. Первым родился Алон‚ и Ципора кормит его грудью по сей день – по неопытности жалостливого сердца. Алону три года‚ но он с удовольствием сосет маму‚ отпихивая младшую свою сестричку; Алон лезет к Ципоре за пазуху на улице‚ в гостях‚ в автобусе: "Дай сисю!" – отогнать невозможно. Поехали они в Эйлат‚ вышли на пляж‚ а там – сплошные сиси‚ без прикрытия. Увидел‚ с воплем помчался по берегу: "Дай сисю!.." Догнали и оттащили. Со вторым ребенком Ципора не повторяет ошибок‚ а с третьим будет совсем просто. Вот только Ицик разделается с заказами‚ и они полетят в Турцию‚ чартерным рейсом‚ со скидкой‚ без детей и телефона‚ и там‚ в отеле (а отель войдет в стоимость билета)‚ после ужина с вином (а ужин войдет в стоимость отеля)‚ они вернутся в свой номер и без помех сделают еще одного ребенка. Пусть это будет мальчик: нервный Ицик желает мальчика. Пусть будет девочка: Ципора на всё согласна‚ мягкогрудая и щедробёдрая‚ назначенная к неспешному зачатию и умелому опростанию. Но это‚ конечно‚ мечты; ребенка они опять сотворят мимоходом‚ в промежутке между телефонными звонками‚ ибо нервный Ицик никуда не поедет‚ ни в Турцию‚ ни в Грецию. Стоит отлучиться на пару дней‚ и упустил возможность‚ и перехватили сделку – мечту жизни‚ а безумный Шмулик‚ друг-конкурент‚ владелец прибыльного дела "Куплю всех и продам всех"‚ в который уж раз жмурится от удовольствия и пристраивает к дому новый этаж‚ обкладывая мрамором изнутри и снаружи. Шмулик не платит налоги‚ ни единого шекеля‚ и платить не собирается. "Они мне еще должны"‚ – уверяет безумный Шмулик‚ имея в виду банки‚ министерства‚ налоговое управление с таможней‚ службу социального страхования‚ муниципальный совет‚ электрическую компанию‚ почту и телефон‚ соседей ближних и соседей отдаленных‚ а также народ Израиля поодиночке и в совокупности‚ разбросанный по континентам и проживающий на этой земле. А нервный Ицик с утра до ночи гоняется за увилистой удачей‚ чтобы ухватить за хвост‚ но достаются ему малые перышки. И привкус во рту‚ вечный привкус на языке‚ будто лизнул клемму у батарейки. Ицик не застал те батарейки‚ Ицик не лизал их клеммы‚ а привкус устоялся надолго‚ кисловато-горький привкус неудачи. "Ицик‚ – говаривал дед‚ праведный Менаше. – Радуйся‚ но не смейся. Заботься‚ но не грусти. Про всё‚ что ни случается‚ нужно сказать: и это к лучшему".

В квартире у Нюмы покряхтывает кресло и поскрипывает перо. Нюма Трахтенберг на работе‚ а за столом сидит Боря Кугель‚ водит пером по бумаге, мучаясь невысказанным словом: плохо написать также трудно, как и написать хорошо. Стол привезен оттуда: за ним так удобно сидеть. Кресло оттуда. И книги. Портрет над столом‚ голова к голове: папа Моисей с мамой Цилей‚ возле престарелой бабушки Муси‚ которая готовила форшмак‚ гефилте-кишке‚ струдель и цукер-леках‚ а также освященную традицией фаршированную рыбу‚ предмет неутомимых насмешек здешних лицедеев: эти ашкеназы – ха-ха! – едят скользкую‚ холодную‚ сладковатую рыбу под скользкой‚ холодной‚ краснобурой дрожалкой – ихса! Стоит на столе новенький компьютер‚ но Боря им не пользуется. "Я из другого века‚ – говорит Кугель. – Мне многое не по времени. Компьютер не для меня. Факс не для меня. Об интернете и говорить нечего". Боря макает перо в чернильницу, вписывает добавления в "Лексикон современных понятий": "безразмерная индивидуальность"‚ "приватизированное Я"‚ "человекоподобная жизнь" с "быстрорастворимой грустью"‚ "обезжиренные чувства" с "грубошерстной нежностью"‚ и наконец – "горячие ласки холодного копчения". Боря укладывает листы в папку‚ почесывает лоб‚ шею‚ живот – признак нескрываемого удовольствия‚ мурлычет под нос от полноты чувств: "Мы на лодочке катались: Сырдарья‚ Амударья..." На папке написано категорически: "Уничтожить после моей смерти! Но можно не уничтожать". На стене висит самодельный плакат‚ на котором выведено тушью: "Всякий человек содержит в себе всю Вселенную". Это написал Нюма‚ выяснив в подробностях у надежного человека. Нюма Трахтенберг тоже содержит в себе Вселенную‚ но этого как-то не ощущает в одиночестве существования. Однажды в тоске он заявился на стариковский сбор‚ где бурлил и пыхтел‚ дребезжал и подскакивал крышкой на закипающем чайнике шумный активист-общественник‚ что провел прежнюю блаженную жизнь посреди отчетов-заседаний‚ прений-одобрений‚ которые напридумало человечество поколениями буйных бездельников. "Экологически чистая душа идиота"‚ – определил бы по "Лексикону" Боря Кугель. "Гройсе гурништ"‚ – определила бы бабушка Муся‚ что в переводе с полузабытого означает "большое ничтожество"‚ однако "большое" здесь неприменимо‚ "большое" предполагает удаль‚ широту‚ размах‚ чего нельзя ожидать от ничтожества; точнее ему подходит – "неуёмное". И под указку неуёмного активиста пожилые и очень пожилые пришельцы выводили нестройными голосами: "Возьмемся за руки‚ друзья‚ чтоб не пропасть поодиночке..." Глаза отпахнутые. Глаза сощуренные. Доверчивые и подозрительные. Мудрые‚ усталые и больные. Растерянные. Изумленные. Затененные болью и страданием. Открывшиеся напоследок и закрывающиеся навсегда. "Молитесь за старость свою‚ – говаривала бабушка Муся. – Чтобы глаза видели‚ ноги ходили‚ рот пищу принимал". По окончании пения активист возгласил: "Намечается мероприятие. Для одиноких выходцев"‚ и Нюма эти замечательные слова забрал себе. "Биньямин"‚ – окликают его на работе. Мимоходом. Просто так. Но Биньямин – он же любимец Всевышнего. В уделе Биньямина располагался Храм и жертвенник Храма. Колено Биньямина превозмогало силы зла и отвращало пагубные повеления. "Я не Биньямин‚ – отвечает он. – До Биньямина надо еще дожить. Я Нюма‚ одинокий выходец".

На крыше‚ спиной привалившись к бойлеру‚ сидит зачарованный свидетель в согласии с собственными помыслами‚ глядя вдаль невидящими глазами. Что поднимается к нему из пустыни? Возвышение из пустыни. Разъединение из пустыни. Истребление и смерть. Видения‚ превышающие понимание. Потери и утраты в оцепенении духа. Пророчество – оно тоже из пустыни. Знамения с чудесами‚ о которых не рассказать. А из окна повторяется в неисчислимый раз‚ с невозможной надеждой на удачу: "Сообщите всё‚ что у вас на душе‚ и я непременно откликнусь..."

6

Из сочинений Бори Кугеля‚ исследователя человеческой природы:

Нюма Трахтенберг худ и неприметен до крайности‚ а потому не любит бывать у врача. Врач скажет: "Раздевайтесь"‚ Нюма снимет пиджак – и что? что останется от него? где и сколько? Не будет же врач ходить по комнате в поисках места‚ куда можно приложить ухо и сказать: "Дышите". Нюма Трахтенберг так худ‚ что способен почесать позвоночник со стороны живота. Нюма так неприметен‚ что на него не поглядывают женщины‚ даже разведенные: "Эльф. Эльф и только! А с эльфа какая корысть?.." И лишь одинокие‚ внуками позабытые бабушки ценят Нюму за ненасытную его прожорливость: не успел войти – пирог на столе; Нюму Трахтенберга обожают мастерицы кухонного ремесла‚ которые в век диеты оказались не у дел.

У Нюмы всё падает из рук‚ и он страдает от этого. В нем мечется неловкий человечек‚ в отчаянии заламывая руки: "Не давайте мне. Споткнусь и уроню". Или: "Не просите: я позабуду. Не поручайте: ошибусь и перепутаю..." Человечек втайне обижается на безобидные шутки‚ утешаясь воспоминаниями: "Не хуже‚ чем у других"‚ ибо и он некогда кричал от восторга‚ настигая на диване игривую и аппетитную Трахтенберг Е.П.‚ в девичестве Собачонкину‚ по последнему выездному мужу мадам Еврейсон. "Как вы к себе относитесь?" – взглядом вопрошает человечек. И ему отвечают без запинки – походкой‚ осанкой‚ разворотом плеч: "Серьезно отношусь. С уважением. Доверяю без оглядки. Надо будет – пойду с собой в разведку". – "А я... – вздыхает человечек. – С опасением". И это примерно так. Однажды Нюму пригласили на радио‚ включили микрофон‚ оставили один на один со Вселенной. Он сидел в студии за двойной дверью‚ будто в кабинете у большого начальника‚ и никакой звук не доносился оттуда‚ где вздыхало и шевелилось остальное человечество. Нюма отвечал с опаской на нехитрые вопросы; всякое неосторожное слово срывалось с антенной вышки и уносилось прочь до Полярной звезды‚ до Большой и Малой Медведицы‚ а невозможные на вид инопланетяне ловили это слово своими чувствительными антеннами‚ расшифровывали-растолковывали‚ по Нюминому случайному слову судили о земле-матушке. Он долго потом тревожился‚ размышляя о превратностях толкований‚ тревожится по сей час.

В один из дней на Нюму напрыгнул городской сумасшедший с блокнотом‚ завопил на всю улицу: "Трудности есть?" – "Трудности есть. Как нам без трудностей?" Тот бурно возрадовался: "Годится! Мне заказали трагедию! Разворот с фотографией! Рассказывайте – и покороче". – "Нет трагедии‚ – пояснил Нюма. – Есть сложности". – "Настроение чемоданное?" – спросил сумасшедший‚ на что-то еще надеясь. "Вовсе нет"‚ – ответил Нюма Трахтенберг‚ ибо знал наверняка‚ тем чувством‚ которое дается не всякому: кто не сошел с поезда‚ тому и жить проездом. Общий вагон со скрипучими полками‚ перекипевшая вода с накипью из помятого бака‚ опостылевшая еда в промасленных кулечках‚ пыль на зубах‚ навечно волглые простыни‚ бездумный взгляд из окна на проплывающие мимо полустанки и колготные пересадочные станции. Сидя на чемоданах‚ не откроешься небу‚ земля не откроется тебе, а оттого вечно будешь недобирать. Цвет этих пространств. Их воздух. Горы напротив‚ прочерченные по багрянцу заката. Русла дождевых рек‚ где по февралю поспешает опушиться горьковатый розовато-пенный миндаль – в немом изумлении от прелести своих совершенств. Кому он являет восторг в потаённых укрытиях гор‚ где некому на него глядеть? Небу являет‚ одному только небу‚ – вот пример для Нюмы Трахтенберга. "Я выбросил свои чемоданы. Приехал. Распаковал. И выбросил на помойку". Разворот с фотографией уплывал из-под рук‚ заодно уплывал некрупный заработок‚ но сумасшедший не желал сдаваться и‚ торжествуя‚ выпалил домашнюю заготовку: "В следующей! Жизни! Что бы вы пожелали?" Нюма сказал‚ слабо улыбаясь: "В следующей жизни я желал бы родиться здесь". – "Сумасшедший! – изумился сумасшедший. – Вы собираетесь снова стать евреем?" – "Кем же еще?" – "Я знаю?.. Шведом‚ к примеру". "Шведом" – это Нюму убило. "Шведом" – как косточкой по темечку. "Я не могу вообразить себя шведом. Что такое швед?" – "Швед – это хорошо‚ – сказал тот с придыханием. – Швед – это устойчиво". – "Откуда вы знаете? Можно вообразить себя в Швеции‚ но не шведом". Сумасшедший поскучнел на глазах: "Ваша история для газеты не годится. Им нужна трагедия. Желательно со смертельным исходом". И тогда в дело вмешался Боря Кугель‚ который всегда наготове: "Будет тебе трагедия. Записывай". И продиктовал с расстановкой‚ почесываясь от удовольствия: "Наилучшие решения жизненных проблем возникают после того‚ как становится невозможным их воплощение". – "Это трагедия?" – спросил тот ошарашенно. "Это трагедия‚ – сказал Боря. – И тебе за нее хорошо заплатят".

7

К вечеру заполняется дом от основания до крыши. Загораются огни за окнами: у кого с надеждой‚ у кого по привычке. Огни приманивают усталые души‚ притомившиеся за день‚ квартиры принимают хозяев‚ которые ушли поутру и вернулись без ощутимых потерь. С облегчением потрескивает кровать: "Наконец-то..." С неодобрением бурчит холодильник: "Куда их носит? Ну‚ куда? Еды в доме – на месяц хватит..." С обидой низвергается вода в унитазе: "Стараешься для них‚ стараешься..." Квартира принимает хозяина‚ будто жена принимает непутевого мужа‚ чтобы накормить‚ ублажить‚ уберечь до рассвета‚ когда он снова выпрыгнет из дома‚ как прыгают десантники из глубин обогретого самолета в обледенело опасный мир. Где падает кирпич с крыши. Сбивает грузовик на мостовой. Травит насмерть некачественная еда в кафе. Случайная связь заражает постыдной болезнью‚ чтобы погубить в мучениях. "Господи‚ – вздыхает Броня Блюм. – Своей смертью умереть не дадут. Послушаешь радио‚ посмотришь телевизор‚ и квартиру убирать неохота..."

К вечеру Броня готовит мужу голубцы в соусе‚ фаршированную куриную шейку‚ чернослив с картофелем‚ но это не добавляет аппетита. За ужином Лёва Блюм без интереса сидит за столом‚ вилкой без охоты ковыряет в тарелке. К старости вся еда становится не горячей – подогретой‚ а оттого во рту пресно‚ на душе тошно‚ и невозможно поверить‚ что грыз с остервенением пареную брюкву‚ которую тайком приносила хозяйка: за ушами трещало. Лёва прятался в сарае под завалами соломы‚ узником запоздавшей надежды‚ а к нему прокрадывался хозяин дома‚ неприметно склонял к своей вере: "Я тоже еврей. Только я духовный еврей..." В один из дней Лёва сказал так: "Разве это по совести? Разве по совести оказывать давление на того‚ кто зависит от тебя? Где вы были‚ когда убивали мою семью? Почему в ярости не разметали убийц и не пришли со словами утешения к тем‚ которых покинул весь мир? Сидели в своих домах‚ молились по нашей Книге‚ а в это время на ваших глазах уничтожали избранный народ". Он плакал. Он просил прощения. Он бормотал в смятении: "Ты прав. Ты прав..." Снится Лёве: бежит по городку‚ по Плацовой его улице‚ мимо красавицы-синагоги‚ обращенной в конюшню‚ мимо опустелого здания бывшего "Человеколюбивого общества"‚ через княжеский парк с горбатыми мостиками‚ оранжереями‚ гротами любви и беседками наслаждений‚ а повсюду распахиваются окна-двери‚ высовываются соседи‚ пальцами указывают на невозможное: "Жид! Жид!.." Вся земля пребывает в покое – лишь Лёва мечется в страхе‚ истомлённый страданиями‚ прячется по лесам-оврагам‚ заползает в барсучьи норы‚ заваливает вход валежником‚ а за ним охотятся‚ его выслеживают и травят собаками несминаемые кожаные люди в скрипучих кожаных сапогах: пропадающий пусть пропадёт. Сколько лет прошло‚ а сны не меняются‚ во снах Лёве показывают то‚ чем наполнено его сердце. "Дорогой Лёва‚ – написали на тетрадной бумаге в клеточку‚ – меня обличает совесть. Я мог сделать больше для твоего народа во дни бедствия..."