Текст книги "Я буду держать тебя (СИ)"
Автор книги: Эйлин Торен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)
29
Тишина продолжалась очень долго.
Пока Дэна не срубило с силой. Впечатало в борт внутри одной из последних игр сезона.
Всё обрело звук – ора толпы ледовой арены. Всё обрело вкус – крови в его рту. Всё стало красочным и объёмным.
– Дэн, вставай, – орал ему Женёк, такой же легионер, играющий с ним в одной команде. С ним же жил в доме, снимая его, с двумя другими хоккеистами. – Сорока! Твою мать!
А у Дениса только одна мысль в голове – жаль, что он оставил крестик Ады, надо было взять с собой.
Он нашёл его в своей тренировочной форме, как вернулся в Калифорнию. Надел джерси, а его что-то больно кольнуло в бок. Снял и в сетке обнаружил крестик на оборванной цепочке.
Тот самый золотой простой крестик, что ей от мамы остался.
Денис хватанул воздух, зажмурился.
Он почувствовал в тот момент присутствие Ады. Будто она рядом. Вот тут стоит. Даже показалось, что на одежде остался её запах.
Воспоминания, которые закапывал внутри, хлынули наружу – она просто не хотела тогда, первого января, надевать это своё платье, от которого Денис слюной на неё капать был готов, поэтому Сорокин потянулся к вещам и достал наугад своё… оказался тренировочный джерси.
– Ты форму с собой возишь? – рассмеялась Ада.
– Потому что у меня только одна сумка и в ней вся моя жизнь, – пожал плечами, улыбаясь на её непринуждённое веселье.
Сука, это так банально.
И… он такой хуйнёй никогда не страдал – девкам свои шмотки не давал, потому что не знал их толком никого. И срать, что им так надо было натянуть на себя форму своего затрофеенного хоккеиста, или футболиста, или… да подставляй какое хочешь название вида спорта. Но в тот момент он словил приход от Ады одетой в его вещь.
Тот почти последний приход.
– Дэн? – вытащили его из мыслей о днище, куда Сорокин провалился моментом, коснувшись потери, которая оказывается стала неподъёмной.
– Иду, – отозвался он, убирая крестик и цепочку, надевая форму и отправляясь на тренировку.
Он починил цепочку. И стал носить крестик.
Сначала хотел вернуть, но… не смог.
И, не снимая его, все игры сезона откатал идеально. Игры разные – лёгкие и сложные, когда его пытались размазать по льду, когда чётко хотели лишь набить ебало.
Сорокин справлялся. Ни одной серьёзной травмы.
До сего момента.
Утром потерял цепочку в душе из-за сломавшегося замка. И потому оставил дома. А надо было взять. Надо было.
Он не понял – это холод от льда, на котором растянулся сейчас, или всё же страха, ставшего явью. Тот самый страх, который преследовал Дениса, что он не сможет больше… ничего!
– Жэка, – попросил приятеля, – там крестик у меня, золотой, в комнате, на столе, привезёшь?
– Ага, – пообещал тот, а Дэн отрубился.
Операция очередная. Привет костыли. Плюсом не хилый сотряс.
– Я починил замок, – расплылся в улыбке Женёк, отдавая Денису крестик и цепочку. – Марти сказала, что это больше на женское украшение похоже. Я ей сказал, чтобы она тебе об этом не говорила, – он рассмеялся, вспоминая свою девчонку.
– Так и есть, он не мой, – кивнул Сорокин, сжимая до боли в руке крестик.
– Подарок?
– Не, я спиздил.
– Да иди ты, – отмахнулся Женёк, привычный к шуткам Сороки. – Агент твой приходил? Я же Андерсона видел в коридоре, да?
– Ага, хотят меня обменять, – встретился с непонимающим взглядом приятеля Денис.
– Нах, ты вытянул команду в этом сезоне, после твоего возвращения стало намного легче играть…
– Только я проблемный, – ухмыльнулся без эмоций Сорокин.
Это тоже агент вспомнил.
После возвращения в строй, Дэна несло, тот самый локомотив, который никак не сходил с рельс – они с парнями устроили драку на парковке одного крутого ночного клуба, где праздновали возвращение Дениса. Драка случилась с местными из-за девок, понятно, и с применением оружия, не со стороны хоккеистов, конечно. Но и оттого Денис, за то, что уделал в кашу нападающих, продолжил играть, а не попал чилить на нары. Но ему влепили предупреждение, а ещё начальство настояло, чтобы он отправился к психотерапевту.
Поговорить о гневе. Точнее об отсутствии контроля над ним.
Но Сорокин прекрасно контролировал свой гнев. Не было у него с этим проблем – ему просто нравилось херачить. Пёрло. Другого не надо было. И не получалось. Особенно сейчас.
Он конечно, пытался спустить скорость свою с девками в том числе, но не торчило вообще – ни одна не задерживалась больше, чем на один трах, чаще всего жёсткий и быстрый. Он их даже не запоминал.
Сосредоточившись больше на физухе, на игре – и правда нельзя было спорить с мнением, что очень команде помог после возвращения.
А сейчас Дениса не устраивало быть шайбой, которую перекидывают, не собирался соглашаться на обмен. Пусть в сложившихся условиях и непонятных прогнозах по травме, ему может и не стоило выпендриваться.
– Что будешь делать?
– Полечу домой, Жэк, – ответил Сорока раньше, чем подумать успел.
Его подсознание выдало то, чего он безумно хотел.
Домой.
После ухода приятеля, Сорокин набрал знакомому агенту в Москве. Обрисовал ситуацию и…
“Они готовы, если восстановишься до начала тренировок, то тебе будут рады. Только, Дэн, до первой хероты с твоей стороны…”
“Понял”
– Эй, – Козырев развёл руками, когда после майских увидел уже почти не хромающего Дениса, приехавшего в гости на арену.
– Здаров, – ухмыльнулся Сорока, пожимая руку другу.
– Ну, не такая и плохая форма у тебя, – проговорил Николай, напоминая об их переписке, в которой друг ни в какую не разрешал приехать к нему в больницу, где в очередной раз доводил до психа своего травматолога.
– Ага, – согласился Денис.
Они ещё обсудили кое-какие дела, коснулись проблем с Витой её семейкой, изводивших друга и его занозу. И, когда на лёд вышли мелкие фигуристки, Сорокин понял, что замер в ожидании увидеть с девочками Аделаиду. Но нет, тренировала их другая тренер.
– Козырь, слушай, а Ида, она…
Дэн не спрашивал про неё, сколько переписывался или говорил с Николаем, но ни разу не спросил, даже когда обсуждали дела на арене, затрагивали самого Дениса и его предстоящее восстановление. Шутили, что Козырь его потренирует. Но ни разу Сорока не смог задать вопрос про Аделаиду.
Как не смог ей написать. Или, тем более, позвонить.
– А ты не знал? – нахмурился Козырев.
– Не знал чего? – Сорокина схватило в кишках.
– Она… ну…
– Козырь!
Дэн видел, как друга корячит, видел, что плохое что-то пытается сказать, что срубит Сороку, срубит обязательно.
И понеслись, как в калейдоскопе, жуткие мысли…
Она упала в этих её прыжках? Не встала? Её больше нет? Нет? Его демонёнка нет? Какого…
– У неё тётка умерла, в конце зимы и… – Николай нахмурился, – ноги отнялись, на нервах… она на больничном, – остальное Денис не слушал.
Он в истерике какой-то ехал к ней домой. У него самого ноги сейчас откажут.
Почему он подумал, что Ада умерла?
Почему вообще? Такое ему бы сказали. Но и… бля! Марго умерла?
Сорокин представить не мог, что испытывала его девочка, его… сука! Его! Он же никак иначе её не воспринимал в своей голове.
Сколько вспоминал, сколько на селфи смотрел размытые, сделанные в том безумии встречи Нового года, где она не давала сделать фото и целовала его, потому ни одной фотки в фокусе.
Потом одну фотку Дэн нашёл на сайте клуба, где много звёзд на тусе той засветило своими лицами, и сам Сорокин, а вот Аделаида очень “удачно” в этот момент обнимала его и смеялась куда-то в шею, потому лица снова почти не было в кадре. Только шея эта, плечи, тонкие изящные руки, таким контрастом с лапами самого Дениса, обнимающего её – самую нужную ему женщину, другой не было, чтобы до сих пор все воспоминания, все эмоции на максималках.
Нужна причина, чтобы к ней ворваться?
Он набрал, но она не ответила. Ещё раз и снова нет ответа.
Может она не брала с незнакомых? Ведь Денис купил новый номер, вернувшись в Россию.
– Ада, привет, это Денис, – начал наговаривать голосовое в мессенджере, – прости, я… короче у меня твой крестик, он оказался в моих вещах, ты наверное искала. И… короче, я хотел приехать, отдать. Точнее сейчас заеду и отдам, хорошо? На пять минут.
Отправка этого сообщения стало каким-то болезненным испытанием, Денис даже порывался удалить сразу после отправки, но приехав к её дому, так и не сделал этого.
Хотя сообщение Ада не прослушала. И так и не перезвонила.
Сорокин замер за рулём, потом досчитал до десяти, потом ещё раз и всё же вышел.
Уже на этаже, выйдя из лифта, он осознал, что Ады может не быть здесь. Если она в затруднительном положении…
Ноги! У неё отнялись ноги!
Дэн даже не мог эту мысль как-то правильно осознать, она причиняла боль, где-то там, в самой его черепной коробке, отдавалась в позвоночник, и по сердцу елозила, что хоть вой.
Может Ада у мужа? Это было бы нормально, ну… Сорокин бы поступил так, да? Забрал её к себе, чтобы помогать. Так же правильно.
Или может муж здесь?
И Дэн завис перед дверью, не желая вмешиваться. Вторгаться в пространство, которое оставил добровольно, смирившись с тем, что Ада приняла решение вычеркнуть его из своей жизни.
Глянул в телефон – ничего…
Он развернулся к двери спиной. Снова набрал, замер считая длинные гудки. Без ответа.
А там… Аделаида почти смирилась с тем, что ей уже никто не поможет, что она проваливается куда-то, по этим мерзким ощущениям и сравнениям, под лёд, да, именно туда. Уходит в толщу воды, сейчас умирая, давая единственному оставшемуся родному человеку ломать её…
После того последнего выдоха, который она сделала, собравшись и попрощавшись с Денисом, давая ему возможность не думать ни о чём, кроме того, что было важно.
А игра важнее. Ему важно. Ида знала.
Если бы Денис тогда перезвонил, сразу после её прощания, то наверное услышал холодную и расчётливую взрослую женщину, которой Аделаида снова стала, придя в себя после безумия, в которое позволила себе провалится в новогоднюю ночь и почти два дня после неё.
Тогда, утонув в тумане иррационального, сумасшествии – отдалась во власть человека, который несколько часов назад показал настолько он может быть чудовищным и беспощадным.
Они как-то говорили с ним про спорт и Денис сказал, что если бы не хоккей, то он бы пошёл в бокс или в смешанные единоборства, посмеялся, что его чувства внутри огороженного бортами льда, мало чем отличались бы от чувств бойца внутри октагона.
Пошутил, что ему там самое место – зверь в клетке.
Переполненный кипящей, как лава, злобой зверь. Красивый и идеальный в своей сущности.
Он напугал её до обморози, но и она точно знала, что может им управлять. Это причиняло страдание и опьяняло восторгом. Двинуло голову, по-настоящему, словно отключило – Аделаида поменялась с Денисом местами, так ярко ощутила это, так ухнула в пропасть, что отрезвление, падение не могло бы быть безболезненным. Не могло…
И конечно стало.
Она упала и разбилась вдребезги.
Её хватило на единственный выдох, когда сбросила вызов, трусливо вычеркнув Дениса из жизни. Хватило на то, чтобы втянуть воздух и пройти на кухню. Выпить стакан воды.
Понять, осознать себя снова той, какой была раньше, до умопомрачения и до Сорокина…
Потом выйти в коридор и наткнуться глазами на его пальто.
Ида порывисто сдёрнула его с вешалки, попыталась обуться, с намерением добраться до Дениса и отдать ему вещь и не только.
Волной внутри поднялась злость, обида, потеря!.. Но так же сшибла с ног – Ида осела в коридоре, обнимая пальто и плача.
Ненадолго хватило решительности и запала…
Да… да! Она вернулась к себе прежней, но уже не нашла себя, потому что изменилась. Изменилась. Теперь точно не подняться и не пойти снова.
И в который раз её спасла Марго. Спасла, утешая, гладя по голове своими тёплыми руками и очень советуя набрать Денису, поговорить с ним. Что Ида, конечно большая девочка, но и поступила очень опрометчиво. Очень. Глупо. Пусть Марго всегда говорила, что понимает. Но…
А Ида упрямилась. Сквозь слёзы говорила, что не нужна ему такая, и уж конечно не будет навязываться.
Ни за что!
Марго только качала головой, гладила заплаканные щёки и приговаривала, что Ида дурочка. И никакая не взрослая. Совсем.
А третьего марта позвонили из пансионата и сказали, что Маргарита Петровна утром не проснулась. Накануне племянница говорила с ней и тётка пожаловалась на самочувствие, что не может найти себе места, а ещё на дурные сны.
Аделаида осталась одна.
Она хотела встать с кровати, хотела ехать в пансионат, не веря, что ей только что сказали, но… у неё отнялись ноги.
Если бы не Виталина, которая, как только Ида позвонила и сказала, что случилось, примчалась с Николаем – Ида не справилась бы.
Женщина была бесконечно благодарна тем, кто помог – папа Николая, Алексей. И Паша, который, конечно, поддержал, терпеливо был рядом, пусть Ида и не просила, но он последний родной человек.
Тем не менее и ему навязываться не хотела, просить о помощи, пусть и горе её перемешало, стиснуло, опустошило – она перестала ходить не из-за льда, она перестала ходить из-за осознания тотального внутреннего горя и пустоты. Потери смысла продолжать жить.
Это она нашла в себе, потому что ей прописали курс психотерапии. И Ида стоически слушала всё, что на онлайн-сессиях выговаривал ей доктор. Отвечала на болезненные вопросы, выворачивала душу.
А ещё упрямо работала над собой и пыталась, в который раз, договорится со своим телом. Почти получилось.
Она начала передвигаться по дому, опираясь на стены, а на улице лишь с палкой. За руль только не получалось вернуться. Но и на это, убеждала себя, нужно время.
И тут из пансионата позвонили и попросили приехать разобрать вещи Марго. Иде ничего не оставалось, как попросить помощи у Паши, потому что Николая ей тревожить было неудобно.
Только вот…
Зарецкий, конечно, приехал, без вопросов. Стоял и смотрел, как она одевается, вздохнул, когда она уронила футболку и потянулась полнять её. И, в очередной раз, не выдержал:
– Ида, может хватит? Пожалуйста, прошу, вернись домой. К чему всё это представление, что ты творишь? – он вернулся к обсуждению вопроса, которым изводил весь апрель. – Ида, я люблю тебя, мне надоело твоё упрямство и этот детский сад. Начни мыслить рационально. По-взрослому.
– Мы обсуждали развод, Паша, – напомнила ему Ида, замирая.
Муж никак не соглашался, никак не желал развестись, а болезнь её стала для него поводом, чтобы вообще делать вид, будто развод, всего лишь блажь жены, не больше. Ей становилось неизменно страшно рядом с ним таким – ком в горле застревал и хотелось провалиться на месте.
– Какой развод, Плотникава, ну зачем? – он шагнул к ней, вцепился в неё, обнимая, притягивая к себе, – ещё понял бы, если бы кто был у тебя, тогда ладно, хоть ясно, чего тебе не так. Но Ида, ты одна, детка, ты одна и так будет дальше. Будешь постоянно просить о помощи, но зачем просить, если можно вернуться? И я буду рядом.
– Паша, пусти, – пропищала Ида, когда он прижал ещё сильнее. А ей ничего не оставалось, как прижаться в ответ, ведь оттолкнуть его она физически была не способна, для этого нужно твёрдо стоять на ногах.
– Очень соскучился, – Зарецкий поцеловал в шею, потом в скулу. – Правда, хватит дурить! Я тебя люблю, столько времени вместе, задолбала вести себя, как стерва. Ты ею никогда не была, Ида. Тебе не идёт и… но в сексе, конечно, неплохо.
Она хватанула воздух, а Паша впился в губы жестоким поцелуем. Хотя очень давно не целовал её. Перестал намного раньше, чем она решила от него уйти. Иду встряхнуло, она в нескольких мгновениях, испытала столько всего – страх, обречённость, желание сдаться.
– Паша, нет, – выдохнула всё же, но Зарецкий только усмехнулся.
И женщина поняла, что проще сдаться, давая Паше волю делать, что ему хочется.
30
Телефонный звонок остался без ответа.
Надо было уйти.
Впервые Денис не находил в себе силы на какие-то активные действия, такие, чтобы потом расхлёбывать и включать дебила, оправдываясь.
Оглянулся на дверь.
Он просто не мог решиться нажать на дверной звонок или постучать.
Дверь, конечно, та же, замок дебильный. Название одно. И то и другое. Можно открыть с пинка.
Денису надо увидеть Аду. Надо отдать ей крестик её мамы, пусть у него ничего и не останется тогда. Или может она разрешит оставить? А он купит ей другой. Он думал об этом, даже заходил ювелирку в Сан-Хосе.
Сорокин ткнулся обречённо лбом в дверь и… снова не хера не закрыто!
Он шагнул в дом, где, на самом деле, поймал в свои руки тепло, такому, как он, неположенное, незаслуженное. Словил кошечку свою, маленькую, напуганную и шипящую, но стоило только обнять, прижать, как он затарахтела ласково и нежно…
Его Ада, его!
И он застыл. Дениса перекрыло от увиденного. Наверное, он был в том состоянии, когда можно бы натворить столько всего, что хватит не на одну спущенную нах жизнь, повторить подвиги папаши? Только Аделаида спасала его, спасала. Как-то без осознания этого – просто она была в его жизни и он очень сильно хотел уберечь её от всего жуткого, даже от себя самого, по итогу.
Ида выдохнула очередной утонувший в напоре мужа протест, жмурясь от обиды, что последний близкий человек, не слышит её, да и не услышит никогда, а в следующий момент Паша исчез. Она потеряла равновесие, слабые пока ещё ноги подкосило, и матрас, ставший наказанием последние недели, пока не могла нормально вставать с него, спас от падения на пол.
– Она сказала “нет”, – громыхнул Сорокин.
– Ты кто такой, – откуда-то из коридора гневно отозвался Павел.
– Съебал, нах, Павлик, – хрипер Денис и держался за воздух, реально.
Перекошенную недовольством рожу Зарецкого хотелось отрихтовать по полной. Но только – снова увидеть страх внутри Ады… Дэн не смог бы проварить это… не смог бы!
– Ты чё реально ёбыря себе нашла? Сучка, Ида… – дальше она не слышала.
Денису понадобился всего шаг, чтобы смести плюющегося ядом Зарецкого, а потом второй шаг, чтобы оттеснить его к двери.
– Ещё раз погонишь на мою бабу, уёбок, я сделаю так, что ты до конца своих дней будешь изъясняться с помощью карандашика и бумажки, уяснил? – немного пережми Сорока, так Павел уже сейчас не очень болтливым бы стал.
– Твою бабу? – попытался всё же что-то выдавить из себя он.
– Но только если не решишь к ней тянуть свои руки, – продолжил Дэн, игнорируя возглас, а больше всего хотелось лбом въебать в переносицу этого мудня, – или покажешься мне на глаза. Тогда и карандашик не поможет. А теперь скажи спасибо, что жив, Павлик, и иди ебать свою малолетку.
Разница в комплекции была достаточно внушительной, только Сорока никогда не имел дурной привычки, недооценивать противника, потому попытку Зарецкого прописать ему в корпус отсёк, всего одним движением оттолкнув от себя. Сила оказалась достаточной, чтобы муж Ады долетел до лифта, где ухватился за проём, останавливая своё падение.
Кажется ещё раз попытался спросить у Дениса, кто он такой. Но взгляд Сорокина, перекошенное лицо и бешенство осязаемое – разумное в Зарецком пересилило и, развернувшись в сторону лестницы, он свалил.
Дэн со злостью захлопнул дверь, так же в два шага преодолел расстояние отделявшее его от сжавшейся на полу возле своей кровати Аделаиды.
– Кошечка, тише, малыш, – он сел на корточки перед ней, протянул руки, коснулся и она вздрогнула, подпрыгнула в истерике, вцепилась в него в ужасе, отталкивая. – Это я, Ада, Денис, девочка моя…
По крайней мере у него получилось прижать её к себе. Расплакавшуюся. И Сорокин отпустил, принимая слёзы, давая ей возможность выплакать испуг, стащил одеяло, укутывая её и устраиваясь так, чтобы ей было удобно у него в руках. Надеясь, что, когда она придёт в себя, не попросит его уйти.
Потому что Денис не сможет.
В нём была решительность согласия с ней. Раньше.
Вот тогда, когда у него не было выбора, когда ему надо было сесть в ебучий самолёт, чтобы лететь через океан и играть в хоккей.
Да, он хотел играть. Он столько сделал для того, чтобы оказаться там, чтобы играть на равных с одними из лучших… В основном составе, а не быть отправленным в фарм-клуб, или сидеть на скамейке.
И Денису отчаянно надо было иметь возможность выброса той невыносимой боли от потери, бурлящей ярости понимания, что быть может важнее и нужнее человека в его жизни не случится. И ещё это дикое принятие – он впервые не шёл против, а смирился с кем-то, склонил голову, потому что верил, что ей, его Аде, будет правильнее без него.
Она успокоилась, перестала плакать. Очнулась и дёрнулась из рук Сорокина.
– Т-ш-ш-ш, – погладил по спине, волосам и не пустил.
Всё это время он тонул в осязании обретённого вновь тепла, вдыхал нужный, как воздух запах, рассматривал её – изменившуюся.
Ада стала меньше, худее, волосы она не красила больше, они за эти месяцы отрасли – все седые, но ей шли. Он бы сказал, что невероятно красивая… его злючка-кошка.
Только в руках у него маленькая, разбитая вдребезги, женщина.
– Денис? – шепнула она, притрагиваясь к щеке, не веря, что он реальный.
– Эй… – с болью заставил себя улыбнуться.
– Что ты тут делаешь?
– Я тебе звонил, сообщение наговорил… я пришёл крестик вернуть, – проговорил он сипло, не то, что хотел. Совсем не то. Абсолютно.
Показал на шею, где носил украшение Ады.
– Я думала, что потеряла, – она провела пальцем по перекладине. Закусила губу.
– Я нашёл, в форме. Ты наверное, когда снимала… – Ада едва заметно, будто в трансе, согласно повела головой. – Я носил. На играх он меня берёг.
– А травма? – спросила она и Денис понял, что следила за играми, или быть может за новостями про него.
– Я не надел. Замок сломался, – зачем-то оправдался Сорокин. – И…
– Мама говорила, что он счастливый, – прошептала Ада, причиняя боль, невыносимую, и оглушая.
– Я бы не отдал, – вытолкнул из себя признание Денис. И его прорвало. – Это только предлог, чтобы тебя увидеть, – он обнял её лицо, всмотрелся в глаза. – Я подыхаю без тебя, понимаешь? Загибаюсь. У меня ничего не осталось, только фотки в телефоне, где тебя не видно, фотка со стенда десятилетней давности и этот крестик… я бы тебе его не отдал!
– Фотка со стенда? – почему-то зацепилась за это Аделаида. Нахмурилась.
– Да, я забрал из той коробки, помнишь? И… Ада, поехали, поехали со мной, домой, пожалуйста! – у него защипало глаза, когда она всмотрелась в него, снова начиная плакать и замотала головой.
– Я не могу, Денис, я не могу, – болезненное отрицание.
Ида правда не могла. Она на него смотрела, он её обнимал, и сердце громыхало – он пришёл, пришёл, она же так ждала.
На самом деле ждала.
Это его пальто дурацкое – не снимала, спала в нём, особенно, когда Марго не стало. Иде было так плохо, так отчаянно плохо, а эта вещь Дениса спасала, она рыдала и очень хотела, чтобы её просто обняли. Нет, чтобы ОН её обнял, как делал это, и пошутил. Пошутил. Нелепо и пошло. Заставил улыбнуться.
– Ада…
– Я же старая, Денис, десять лет, и дальше, – она так хотела, чтобы он понял, чтобы услышал.
Это же безумие, что он предлагает. Она инвалид. Переломанная. Ей зачем портить ему жизнь? Она сопротивлялась этому тогда, когда была нормальной, куда ни шло, здоровой. А сейчас?
– Ещё десять и мне уже будет пятьдесят, а ты… ты… У меня, знаешь, отнялись ноги. Нервное. И сейчас легче, но врачи говорят, что такое может повторится, понимаешь? А если меня не отпустит?
– Плевать, Ада, малыш, я же сам… вот я мог не встать и, кто ещё из нас через десять лет ползать будет? – снова шутка дурацкая и этот его пофигизм. – Это не важно, слышишь?
– Нет, – упрямый мальчишка, что ж такое! – Я была у психотерапевта, понимаешь? Из-за ног, – пояснила она, когда увидела в глазах Сорокина недоумение, – мне прописали терапию, психотерапию. И… вот… она мне сказала, что мы с тобой, я и ты – я просто компенсирую отсутствие ребёнка, Денис, это… не правильно… не нормально.
Сорокин расплылся в такой дикой и радостной улыбке. Потом попытался скрыть её, но не смог и рассмеялся. Открыто. Как Ида невероятно скучала по его смеху – так никто не смеялся. Только он.
– Денис? – тем не менее нахмурилась. Смешно ему…
– Прикинь, ты прикинь, – всё не мог успокоится. – Я же тоже ходил, ну, к мозгоправу. Контроль гневом, уссаться… словно я не умею его контролировать. Дебилы… но, пох, не то! Прикинь – я сказал про тебя, ну не конкретно. Бля, как у них получается всё это вытаскивать? Бля… Короче, он мне загнал, что типа это у меня, ну скучаю по тебе, хочу к тебе, чувства мои – потому что материнского внимания не хватило, поэтому встало на женщину постарше. Слышь?
И он снова загоготал, и слёзы эти из глаз уже просто без контроля.
– Су-у-ука, Ада, бля, мы же идеальная пара, пиздец, два ебанутые на всю бошку! Одиночества! Мамочка и сын?
Аделаида сначала захлебнулась в какой-то обиде, горькой и наивно-детской, но потом её потянуло за Сорокиным – это просто истерика, пережитое, стресс и… она тоже рассмеялась.
Уткнулась в Дениса и смеялась в голос.
– Ада, эй, Ада, – он снова обнял её лицо, заставил посмотреть на него. Серьёзный. Очень. – Срать на всех? И на то, что это там такое по их мнению. Мне без тебя плохо. Я… я же обещал, что буду держать тебя. Ноги – херня, я тебя буду носить на руках. И… не поедешь со мной, я буду на коврике спать, потому что дверь у тебя дерьмо. Не дам никому тебя обидеть. Слышишь?
– Охранять собрался? – всхлипнула она, снова погладив крестик.
– Да, да! А крестик не отдам, – он говорил ерунду, но так грозно.
– А я тебе тогда пальто не отдам… – шепнула она, устраивая ладони на широкой груди.
– Что? – не понял Денис, теряя запал суровости и решительности.
– Ну или… надо в химчистку отнести, а то оно всё в слезах и соплях, – прошептала Ада. – Но и зачем тебе пальто в Калифорнии твоей?
– Чё? – он помотал головой, упрямо. – Я остаюсь, я никуда не поеду. Я говорю. Без тебя точно не поеду. Я тогда хотел сказать “поехали со мной”, но ты…
– Я даже не могу развестись, потому что… – последнее, что она могла бы сказать, пустой довод, упрямый скорее. Глупый.
Денис напрягся всем телом.
Ида ничего не слышала из того, что случилось между Сорокиным и Зарецким – её оглушило непониманием, как такое с ней могло случится, что Паша, её Пашка, родной, любимый, так с ней хотел поступить… а потом она оказалась в руках Сорокина и отпустило. Словно лавиной сошло, снесло все стены, за которыми она пряталась. Пыталась. Безуспешно.
– Это я исправлю, – обрубил, прижимая к себе.
Только в его руках можно спрятаться?
– Ебать… это снег? – выдохнул Дэн.
Аделаида глянула в окно.
– Зацени, снег, бля в мае, это я удачно вернулся, да? Зимой не дождался, а тут… – Сорока ухмыльнулся, слегка тряхнул женщину в своих руках, – как говорят? Никуда теперь тебе не деться, понимаешь? Мне там сверху снега насыпали в конце весны, где моё пальто?
И Сорокин встал с ней на руках.
– И нах коврик, у меня правда в квартире нет ничего кроме кухни и кровати, но уж лучше твоей, точно, – он болтал, заворачивая её в своё пальто, а Ида стояла и давилась счастливыми слезами, глядя на него. – Это было первое, что купил. Я ещё, когда улетал, в квартиру вложился, на стадии котлована, прикинь. Вернулся, а тут оказывается можно не у кого-то кантоваться, а у себя. Ада?
Денис застыл, всматриваясь в неё. Он осознал, что снова жмёт, снова напирает. Ничем не лучше мужа её, долбака.
Как не убил… правда же, как у Сороки получилось не прибить его и даже не покалечить. Но ей бы плохо было, да? И сейчас – ему надо было, чтобы она согласилась.
– Мне тоже было очень плохо без тебя…
Из квартиры он её вынес. Закрыл дверь, утаскивая Аделаиду с собой. И лишь невероятно жалея, что не сделал это тогда второго января… только сейчас точно знал, что теперь никуда её не отпустит.
Это знала и Ада, когда Денис вынес её из подъезда, поставил возле машины и уставился в небо, а она обняла его, чувствуя себя счастливой.
Он обнял её в ответ.
“Я буду держать тебя… даже, когда не смогу стоять!”
