Текст книги "Пролетая над самим собой"
Автор книги: Евгений Табачников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)
Ученье – свет. Первый Московский медицинский институт имени Сеченова
Каким-то чудом я поступил в 1-й ММИ имени Сеченова. В это не верил никто, и я в том числе. Если существовало везение, то оно проявило себя полностью на вступительных экзаменах и преследовало меня всю студенческую жизнь. Группа, куда меня занесло, подобралась необычная: более половины не добрались до финишной ленточки – врачебного диплома. А начиналось так весело…
Первая встреча с преподавателем нового предмета «Социальная гигиена». Заходит тетя приятной наружности, здоровается и начинает знакомиться со студентами. «Зубок, садитесь, Маркович, садитесь. Лившиц, садитесь, Линдберг, садитесь, Разинский, хорошо, садитесь. Молодой человек, не вертитесь. Ваша фамилия? «Русский», – краснея отвечает тот. «Я не национальность спрашиваю, а фамилию!!!» Все хором: «Его фамилия – Русский!» И дальше… «Фишер, с вами я уже познакомилась раньше, садитесь и успокойтесь. С остальными и так ясно, разберусь по ходу занятий».
Евгений Табачников после сдачи экзамена по биохимии. 2-й курс
Геннадий Лившиц и Игорь Фишер остаются моими друзьями на протяжении всей жизни, а к Игорю я могу отнести в полной мере слова поэта «Мой первый друг, мой друг бесценный!». Это человек, понимающий меня с полуслова на протяжении пятидесяти лет, которому можно доверять и довериться. Что может быть дороже и важнее в жизни и дружбе? Для каждого из нас!
Так вот, вернемся к институтской поре… Староста потока, отслуживший в армии и поработавший на производстве Паша Михайлов, нещадно фиксировал все прогулы лекций. На высшем совете группы пришли к мысли устроить достойную выпивку и сгладить напряжение, грозившее некоторым из нас значительными проблемами, вплоть до исключения из альма-матер за хронические прогулы. Решили двинуть в парк культуры имени Горького, в «Пльзень», сараеобразный огромный пивзал, попить пивка. Официанты скользят, нагруженные кружками с темным и плотным, светлым и легким знаменитым чешским пивечком, они же из-под полы предлагают вяленого лещика и воблочку.
После пары кружек, закусывая шпекачками – восхитительными колбасками, толстенькими, как сардельки, но с жирком, крестообразно надрезанными с обеих сторон, горячими и шипящими, – меня как одного из самых злостных прогульщиков снаряжают за «водярой» к ближайшей станции метро. Минут через сорок, проплутав по аллеям и выходя пару раз на злачный бильярдный павильон, я повстречал грустно плетущуюся навстречу группу моих собутыльников в сопровождении дружинников и наряда милиции. Оказалось, проводился рейд для выявления «стиляг», а такие среди нас оказались. Пока мои друзья «бодались» с властью, доказывая правду-матку, замели всех. С трудом удалось избежать 15 суток ареста. Вечер надолго остался в памяти участников застолья, а водка пригодилась в качестве подарка от чистого сердца сержанту милиции, руководившему задержанием.
Телефонный звонок к нам домой. «Простите, – говорит в трубке вежливым голосом молодой человек. – Вы не подскажете, где можно найти Евгения?» «А что случилось?» – взволнованно спрашивает мама. «Дело в том, что сегодня важное лабораторное занятие по химии, изучаем растворение жидкости в жидкости. А его нет…» Прихожу домой – скандал, мол, только начал учиться и опять за свое. Прогуливаешь. Мои оправдания не принимаются. Ну как объяснить, что сегодня пятница, «пивной день» в Столешниковом переулке, а я пропускаю. Вот меня товарищи по группе и призвали «к порядку».
В нашей студенческой жизни многие позволяли себе с друзьями и в ресторан зайти, если имели при себе рублей пятнадцать. С такой суммой можно смело идти даже в ресторан первой наценочной категории. На «поесть-попить» уходило рублей десять (салат, горячее, водка, пиво, закуска, минералка). Если после трапезы вы не хотели тащиться выпимши, то можно с шиком поехать домой на… такси (1 километр – 20 копеек). А имея 25 рублей в кармане, можно было вообще «ни в чем себе не отказывать».
Самым интересным учебным событием для меня оказалось приглашение участвовать в институтской команде КВН, негласным девизом которого был и остается известный афоризм: «Умные любят дурачиться, дураки – умничать».
Известно, что студенты-медики и раньше шутили на эстраде, ставили капустники, писали песни, например гимн 1-го ММИ, существующий и поныне, где есть такие слова: «В медицине всюду будут первыми Первого МоМИ выпускники!» С важным для всех нас, его выпускников, припевом:
Уходят вдаль московских улиц ленты,
С Москвою расстаются москвичи,
Пускай сегодня мы еще студенты…
Мы завтра настоящие врачи.
Первый медицинский ковал для страны таланты союзного значения: Григорий Офштейн, превратившийся в Горина, Аркадий Штейнбок, ставший Аркановым. Пройдет немного времени, и они, забросив стетоскопы и скальпели, выберут творческую деятельность. Горин и Арканов станут известными писателями и драматургами, Лившиц и Левенбук выйдут на эстрадные подмостки в роли конферансье, создадут легендарные радиопередачи. Ну а Алик Аксельрод вместе со Светланой Жильцовой станет вести КВН, пока всерьез не займется диссертацией и вернется в профессию анестезиолога и реаниматолога.
Участник команды КВН 1-го МОЛМИ (Московского ордена Ленина медицинский институт им. Сеченова). 1967
А пока на дворе КВН сезона 1966/1967, ознаменованный участием четырех команд: Перми, Днепропетровска, Одессы и нашей, представлявшей Москву. Команду Первого медицинского института возглавлял обаятельнейший и остроумный толстяк Матвей Левинтон, ставший впоследствии киноактером. Готовил нас один из отцов-основателей игры, придумавших Клуб веселых и находчивых еще в начале шестидесятых, – Алик Аксельрод. Мне поручили разрабатывать конкурс: придумай «самое-самое актуальное на сегодняшний день». Заканчивалось строительство Останкинской телебашни. Велись последние монтажные высотные работы. И мы выиграли, привезя бригадира, завершившего укладку последнего метра арматурного каркаса. Выхожу на сцену, руки мокрые, несу какую то «пургу», жюри признает нас победителями конкурса. Ура!!!
В финале сезона, в мае 1967 года, в знаменитом телетеатре на площади Журавлева Мотя Левинтон, который до этого никогда не проигрывал конкурса капитанов, уступает в острой борьбе Валерию Хайту. В результате – ничья, и Матвей и команда решают, что по справедливости надо отдать первенство гостям Москвы – одесситам. Мы в пролете. Занавес падает…
Ушли из жизни Гриша Горин, Алик Аксельрод, Матвей Левинтон и другие участники тех игр, но жизнь, как и игра, продолжается. На сцене ведущий – Александр Масляков, звучит знакомая мелодия, новые команды появляются на сцене…
Трудно себе представить, что, несмотря на, мягко выражаясь, бурную студенческую жизнь, с третьего курса у меня началась и другая, параллельная научно-клиническая работа – сначала на кафедре патологической физиологии, где разрабатывалась тема «Применение миорелаксантов в анестезиологии», а затем в течение нескольких лет – почти самостоятельная работа в 67-й городской больнице, в отделении анестезиологии и реанимации, под руководством профессора В. Жорова. После института я мечтал пойти работать по этой специальности. Мечты иногда сбываются…
ЦИТО – понять и простить
Моя официальная советская трудовая деятельность началась и закончилась в ординаторской отделения анестезиологии и реанимации Центрального института травматологии и ортопедии имени Н. Н. Приорова МЗ СССР. На первом этаже длинного неказистого здания помещался приемный покой с экстренной операционной и отделением интенсивной терапии, в котором день за днем на протяжении более чем 20 лет я и искал себя, пройдя путь от врача до младшего научного сотрудника.
Отделение возглавлял добрый, милый сангвиник, прошедший всю войну профессор Н. В. Меняйлов. Наша интенсивно-анестезиологическая команда насчитывала 10 трудоголиков, судя по количеству дежурств на лицо и объему операций в день.
Ординаторская маленькая, притом очень неудобная, перегороженная шкафом, занимала 12 квадратных метров. В углу справа от двери находился уютный закуток с раковиной, примерно полтора метра в ширину и столько же в глубину, на первый взгляд, совершенно незаметный. Рукомойник использовался не только по прямому назначению, но и выполнял роль писсуара для некоторых наиболее «воспитанных» членов коллектива. О таких «членах» не без профессиональной гордости говорил старший научный сотрудник Коля Миронов, сын известной на всю страну Зои Сергеевны Мироновой, профессора, главной эскулапши спортивной элиты СССР: «Только покойник не ссыт в рукомойник».
Интубация трахеи во время наркоза. ЦИТО. 1972
На маленьком диванчике у стены в позе лотоса, как петух на шесте, восседал круглолицый толстенький человек – доктор Петр Матвеев. На батарее под окном пованивали его шерстяные носки. Петр передвигался исключительно на велосипеде, стараясь использовать этот вид транспорта и в заснеженные московские зимы: «Без спорта мы никуда». Но его девизом были и другие слова: «Не спешите выполнять поручения, их может выполнить за вас кто-нибудь другой». Он принципиально никогда не отступал от этого правила.
У окна, опершись массивным задом на письменный стол, привычно что-то важное вынимая из носа, философствовал Валерий Шемов. Валерий был яркой фигурой не только нашего коллектива, но и Одинцовского района Московской области, где его знала в прямом смысле каждая собака. «Ребя, – обращался Валерий к коллегам, – вчерась к нам в сельпо завезли плодово-ягодную бормотуху за рубль 29 коп, в народе называемую “Мечта Мичурина”, а пьется она, сучара, как вино, что за рубль 35 коп. Уссаться можно…» В Валериной фигуре все напоминало Гаргантюа, кроме того, наш исполин обладал испитым лицом удивительно красочного буро-сине-красного цвета. При этом наш коллега всегда был нежен, внимателен и загадочен с пациентами, если, конечно, в этот день мог соответствовать высокому званию советского врача.
Нездоровые и просто больные совершенно искрение (о, загадка советской души!) любили его. Доктор, с позволения сказать, Айболит, мог часами после работы говорить ни о чем, активно жестикулируя, принося мужикам в палату заветную четвертинку, и писать липовые справки нуждающимся. В общем, свой в доску врач.
Деятельность отделения держалась на плечах русских кариатид: Надежды Ивановны, Марины Петровны, Валентины Ивановны и Алевтины Ивановны. Доброта и сострадание, квалификация и желание работать ставили их на несколько голов выше нас, местных атлантов, с постоянными жалобами на хирургов, которые «записали, козлы, еще один наркоз на свою и на нашу голову».
В 1970–1980-е годы в ЦИТО хирургические и ортопедические отделения возглавляли настоящие знатоки своего дела. Делая «анестезиологическое пособие», или, по-простому, давая наркоз на операциях с участием профессоров К. М. Сиваша, А. В. Каплана, О. Н. Гудушаури, наблюдая за виртуозной техникой, за разработкой новых аппаратов и суставов, невольно погружаясь в атмосферу «операционного театра», я получал заряд оптимизма и жизненной энергии.
Профессор Сиваш, могучий, красивый, вальяжный мужчина, у которого дрель в руке казалась маленьким смычком, обладал удивительным глазомером и техникой работы со скальпелем, без предварительной разметки отправлял спицы точно в то место, куда нужно, и головка искусственного сустава легко находила свое законное место в вертлужной впадине. При этом операция длилась не больше двух часов. По каким-то известным только ему причинам давление у пациентов оставалось стабильным, а кровотечение – минимальным. Работать с ним и его ассистентом доктором Борисом Морозовым было одно удовольствие. Всегда доброжелательный с коллегами, Сиваш острил даже во время сложных ситуаций.
Со мной разговор обычно начинался после утренних приветствий одной и той же фразой: «Ты никогда не хотел стать композитором?», а дальше, не получив ответ, сразу шел короткий припев, исполняемый словно бы хриплым голосом Л. Утесова, – «У Черного моря…»
Как своего личного анестезиолога – а с профессором у нас сложились доверительные рабочие отношения – Константин Митрофанович приглашал меня на свои фирменные операции по эндопротезированию тазобедренного сустава в другие города и даже в Четвертое управление (кремлевские больницы), куда без специального пропуска нельзя даже ступить на порог.
Послеоперационные осложнения встречались крайне редко, и люди, обретя новый тазобедренный «сустав Сиваша», долгие годы не только передвигались без болей, но и играли в футбол или катались на велосипеде.
К. М. просто и доходчиво, в совершенно своей манере общался с пациентами и их родственниками. Например, на вопрос, как прошла операция, родственники получали следующие ответы: «Если лучше, то будет вредно» или «Не забывайте, что лучшее – это враг хорошего».
Как-то, придя в кабинет, расположенный в музее ЦИТО, от жены удачно прооперированного больного после цветов, благодарностей и пожеланий доктору долгих лет жизни на ниве служения ортопедии прозвучали слова: «Не знаем, как вас и отблагодарить?!» На что последовал ясный ответ эскулапа: «С тех пор как финикийцы изобрели деньги, все стало предельно просто! Это знают даже анестезиологи», – и показал в мою сторону.
Прошу читателя отметить, что за подобные слова можно было как минимум лишиться места заведующего отделением, а при плохом раскладе заработать выговор по партийной линии. Партийно-профсоюзный контроль чувствовался всегда и во всем, простираясь от личной жизни (как вы можете, вы же советский врач, а изменяете жене) до возможности написания диссертации, не говоря уже о поездки «за бугор» – за границу…
Как-то совершенно неожиданно появилась райская возможность поплыть на круизном лайнере с женой. Встал вопрос, как лучше и внушительнее представить супругу для проверяющих и допускающих органов. «Доброжелатели» посоветовали вместо невзрачной формулировки «домашняя хозяйка» написать «периодически работает на международных торговых выставках переводчицей», что соответствовало действительности. Подобная самодеятельность в заполнении анкеты стоило ей 10 лет штампа «невыездная». Наш товарищ, занявший к этому времени пост в идеологическом отделе ЦК КПСС, рассказал, что решили на всякий случай не выпускать за границу молодую женщину, работающую с возможными секретами технического свойства. Хотя надо прямо заметить, что инженерные познания Ирины заканчивались на отличии болта от винта. Мои успехи в выездном направлении оказались куда значительнее, хотя не обошлось и без нервотрепки. Я принес свое заявление в партком родного института, где меня знала каждая собака, так как анестезиолог трудится и в приемном отделении, и в реанимации, и с разными хирургическими бригадами практически во всех отделениях ЦИТО. Секретарь парткома В. Н. Мельникова, женщина значительная и суровая, сообщила собравшимся, понуро глядя в бумаги, о том, что Евгению Мансуровичу предоставляется честь и институт рекомендует для зарубежной поездки. Голос с места тихо, но внятно поправил: «Не Мансуровича, а Манусовича по паспорту, хотя его отец известен как Модест Табачников». Вера Михайловна попросила не перебивать и неожиданно сообщила, что сама знает, что я не татарин, а еврей. «Кто за, кто против – единогласно». «Ехай, Манусыч, посмотри, как там у них», – по-доброму добавил зам. директора по хозяйственной части.
…Плывем на круизном красавце корабле «Александр Пушкин» по северным морям и странам, подплываем к столице Дании, Копенгагену. Все ждут именно этой вылазки на берег. От предыдущих туристов, плывших по данному маршруту, известно, где выгоднее всего продать баночки черной икры, специально взятые многими пассажирами не для себя, а для продажи и пополнения скудных личных валютных резервов. Из матюгальника на весь корабль помощник капитана сообщает о новых правилах выхода на сушу. Женщинам разрешено взять только дамские сумочки, мужчинам – отдыхать на берегу с сигаретами, папиросами и зажигалкой. Сумки хозяйственные, пакеты категорически запрещается брать с собой. При этих невразумительных словах корабль охватывает волнение, близкое к панике. Народ сразу приуныл. В каюте зам. главного инженера колбасного комбината имени А. И. Микояна, серьезного пожилого товарища кавказской национальности, где собралось восемь смелых и отважных туристов, слышатся нецензурные выражения вроде «маму их, не на тех напали!» и т. д. Вскоре решение найдено – пригодился бесценный опыт, накопленный на Родине. Нужно делать так же, как и на комбинате, когда выносится продукция, – передает опыт «микояновец». Берутся колготки, всовывается одна пара в другую для прочности… В колготные ноги складываются столбиком банки икры. Одна из наших спутниц, корпулентная, с прической, тогда именуемой в народе «хала», заведующая отделом одного из столичных гастрономов, цепляет это сооружение на шею, сверху на даму натягивают демисезонное пальто, так чтобы икорка оказалась в рукавах. Друзья немедленно сообщили руководству круиза о плохом самочувствии женщины, но при этом ее страстном желании все равно посмотреть город. Она громогласно заявила, что платила за экскурсию и ей необходимо увидеть Русалочку, сидящую на камне в гавани. Ей сын рассказывал, как этому символу не только Копенгагена, но и всей Дании, несчастной Русалочке, доставалось от каких-то вандалов и что однажды ей и вовсе снесли голову, и статую пришлось создавать заново. Очень она ее жалеет, как женщина женщину, и вообще сыну обещала с ней сфотографироваться.
Поддерживаемая товарищами, дама бережно сводится по трапу на берег и загружается в автобус, где на задних сиденьях происходит выемка икры, предназначенной к продаже. Дальнейшее движется по договоренному сценарию: в свободное от экскурсии время икра продается в рыбных ресторанах дружественного города, а доллары делятся пропорционально банкам и активности участников все тем же «микояновцем». Родные теперь могут ждать не только красочных впечатлений, но джинсов и магнитофонов. Вперед, к новым свершениям…
Школа-интернат при ЦИТО для детей, больных сколиозом
Но вернемся в стены родного института. Диссертация далась мне, без ложной скромности, непросто. Но не надо о грустном и вырванных двух годах жизни. Мой старший товарищ по ЦИТО иммунолог и просто хороший человек Сандрик писал: «Не гневайся, Табачников-малютка. Ты и наука – это просто шутка. Но верю, доберешься до защиты. Лишь берегись ангины и орхита». Для непосвященных поясняю: орхит – воспаление яичка, практически всегда является осложнением какого-то инфекционно-воспалительного заболевания.
Защитив диссертацию «Комбинированная нарконейролептаналгезия при операциях на опорно-двигательном аппарате» в 1973 году, в 28 лет, я стал одним из самых молодых кандидатов наук в родном институте, получив еще и пять свидетельств на различные научные изобретения. При этом я оставался «подающим надежды младшим научным сотрудником» и, учитывая национальность, не имел особых надежд сделать карьеру в ближайшие годы. Получить звание старшего научного сотрудника можно было и не мечтать, что в переводе на язык цифр значило, что прыгнуть с зарплаты в 175 рублей грязными (без вычетов) на зарплату в 300 рублей не удастся. Как у А. Райкина: «Зарплата хорошая, но маленькая».
Поэтому трудовые будни на операционной ниве с разными хирургическими отделениями радовали меня все меньше и меньше, так как зарплата – хорошая, но маленькая… а желания в жизни были тоже хорошие, но большие.
Решение расти над собой пришло неожиданно Для этого пришлось усовершенствоваться, посещая курсы акупунктуры сначала под руководством российских светил в этой области, а потом самого Гаваа Лувсана, одного из наиболее авторитетных специалистов в области традиционной восточной медицины, заброшенного из монгольских степей прямо в кремлевские палаты белокаменные, где бывший кочевник лечил верхний эшелон – в прямом и переносном смысле – небожителей великой державы.
Получив диплом врача-специалиста по акупунктуре и круто изменив собственную жизнь, я стал частнопрактикующим доктором с далеко идущими планами.
Лиля Юрьевна Брик, с которой нас связывали годы дружбы, любовно величала меня «плисовым врачом», наверное, за постоянное ношение одних и тех же вельветовых штанов во все времена года. Теперь распорядок рабочего времени строго подчинялся успехам на фронте врачевания страждущих. Поэтому, проведя одну или в крайнем случае две операции, я, заплатив кому-нибудь из свободных врачей по десять рублей за оставшиеся по плану на день наркозы, двигался в сторону выхода.
«Земную жизнь пройдя до половины, / Я очутился в сумрачном лесу» – Данте, «Божественная комедия». Со мною случилось иначе. Я стоял на пороге открытия новой жизни…
Итак, в белом халате или зеленой робе с небольшим пакетом в руках, стараясь перед этим обязательно попасть на глаза шефу и показав, что «угораю на работе», пройдя по длинным коридорам, я оказывался у служебного выхода. Дальше надо было, не привлекая внимания трудящихся, прошмыгнуть через проходную или, наоборот, вальяжно, неспешно, здороваясь за руку с вахтером, интересуясь здоровьем его жены и всем своим видом показывая значительность и творческую необходимость выхода за пределы вверенного им учреждения в рабочее время, прошествовать на улицу Приорова. Там, подальше от недобрых глаз, на тихой улочке или в тупичке, у магазинчика можно было начинать вторую часть мармезонского балета…
Садясь за руль ВАЗ-06, я, если дело было зимой, доставал пыжиковую шапку из-под сиденья автомобиля. Находясь там, она, с одной стороны, оставалась в более сохранном состоянии, чем в гардеробе, а с другой – не мозолила глаза сослуживцам: мол, без году неделя работает (почти десять лет в ЦИТО), и гляди, уже новый «пыжик»! О машине тоже знали не все сослуживцы.
И я выдвигался в сторону достойного приработка…
