Текст книги "Пролетая над самим собой"

Автор книги: Евгений Табачников

Приют комедиантов, или Творческие посиделки в поселке советских писателей «Красная Пахра»

Рита Табачникова. 1939

Когда слухи об очередной возможной девальвации рубля стали беспокоить общественность, мама стала подготавливать Модеста. Первым делом, как будто вскользь, сообщила о случайной встрече в «Елисеевском» гастрономе с Марией Мироновой, и та, между прочим, настоятельно рекомендовала срочно вложить куда-то деньги. В качестве одного из вариантов посоветовала купить дачу в Красной Пахре, поселке советских писателей. На следующий день мама якобы разговаривала по телефону с певицей Гелей Великановой, и тоже про покупку дачи. Певица Капа (Капитолина Лазаренко) в «Филипповской» булочной, Сашенька Дыховичная и многие другие в течение недели встречались, звонили и говорили только об одном: «Купить дачу». Каково было наше удивление, когда вскоре Модест, с силой закрыв крышку рояля, четко произнес, что знает, что нужно делать с деньгами, – нужно срочно и немедленно построить или купить дачу. Началось следующее действие в пьесе, поставленной мамой под рабочим названием «Модест, ты гений!». Неделя, посвященная прозорливости, деловитости, находчивости Мони, проходила с успехом. Мама трудилась с полной отдачей, сообщая всем друзьям и знакомым об удивительных способностях, открывшихся у мужа.

Вскоре был приобретен совершенно случайно продававшийся участок в поселке Красная Пахра рядом с землей друга семьи – одессита и поэта Семена Кирсанова. Когда строился поселок, на этот сравнительно небольшой клочок земли в 13 соток свозился строительный мусор, часть его закопали в землю, часть вывезли на свалку, а остальное цементно-шлако-кирпичное чудо досталось нам за недорого.

Модест и Семен знали друг друга еще по довоенным одесским годам. Когда они в чем-то творчески не соглашались, то Семен выговаривал Модесту, что, во-первых, он старше (действительно старше – на семь лет), а во-вторых, портной выше, чем табачник (отец Кирсанова был портным, отец Модеста 40 лет проработал на Одесской табачной фабрике). Вообще если не вдаваться в детали поэтического творчества, да и жизненного пути поэта, то можно сказать, что он был экстравагантным, эпатажным, трогательным и нежным одновременно. От него впервые я услышал чудесные стихи Н. Олейникова:

 
Трудно думать обезьяне,
Мыслей нет – она поет.
Таракан сидит в стакане,
Ножку рыжую сосет.
 
 
Таракан к стеклу прижался
И глядит, едва дыша…
Он бы смерти не боялся,
Если б знал, что есть душа.
 

В его доме висели рисунки В. Маяковского, П. Пикассо, Д. Сикейроса. Он дружил с Асеевым, Маяковским, Д. Бурлюком, П. Нерудой, Л. Арагоном.

Появившись в Москве, моментально завоевал эстрадную популярность.

На одном из диспутов Виктор Шкловский заметил, что «если Полонский не знает Кирсанова, то это факт биографии Полонского, а не Кирсанова».

В «Литературном дневнике» Константин Кедров написал: «Представьте Кирсанова, сидящего в ЦДЛ (там, где до сих пор видна сделанная им надпись: “Съев блюдо из восьми миног, / не мни, что съеден осьминог”). Господин в английском костюме, в запонках, которые редко на ком увидишь. Еще бы, он был “выездняк”, а мы – “невыездные”! Он всегда воспринимался как центр, вокруг которого копошилась литературная челядь».

Вот с таким большим поэтом и человеком (хотя и маленького роста, шутка Э. Володарского) Модест в 1951 году написал одну из самых популярных и известных своих песен «У Черного моря». Специально для «Лёдички», то есть для Леонида Утесова и для одесситов, обожающих свой город, куда бы их ни забросила судьба.

 
Есть город, который я вижу во сне.
О, если б вы знали, как дорог
У Чёрного моря явившийся мне
В цветущих акациях город,
В цветущих акациях город
У Чёрного моря.
 

В. Урсуляк использовал эту песню в телесериале «Ликвидация», но следует заметить, что по сценарию фильма действие происходит в 1946 году, на пять лет раньше, чем она написана, что ни в коем случае не испортило впечатления от замечательной работы одного из талантливейших современных кинорежиссеров.

С Л. Утесовым и руководимым им Государственным оркестром РСФСР связано и имя одного из самых популярных артистов эстрады Евгения Петросяна, выходившего на сцену вместе с мэтром с 1964 по 1969 год в качестве конферансье. Мы познакомились позднее, в середине семидесятых. Женя уже тогда поражал эрудицией в различных областях, дисциплиной ума, точностью выражения мысли. Его библиофильские увлечения и интерес к живописи наглядно показали мне возможности настоящего, увлеченного коллекционера-исследователя. А спутница жизни и партнер на сцене Лена Степаненко, яркая и талантливая, удивительно музыкальная актриса с невероятно позитивной энергетикой, стала надежным другом нашей семьи и крестной внуков.

Леонид Утесов, Модест Табачников, Ростислав Плятт. Передача «Театральные встречи»

Другой друг отца, поэт Владимир Дыховичный, был обаятельным, веселым и спортивным человеком, с которым они написали песню «Одессит Мишка»:

 
Ты одессит, Мишка, а это значит,
Что не страшны тебе ни горе, ни беда,
Ведь ты моряк, Мишка, моряк не плачет
И не теряет бодрость духа никогда.
 

Это в полной мере относилось и к его характеру.

Владимир и его жена, в прошлом балерина, очаровательная Саша, как ее называли друзья, Александра Дыховичная, пустили нас к себе во времянку, пока шла постройка нашей дачи. Владимир Абрамович – советский «денди», нравившийся женщинам и умевший дружить по-настоящему, к величайшему сожалению, очень рано ушел из жизни – в 1963 году.

Иван Дыховичный, с которым мы в детстве тесно общались, написал о своем отце очень точно:

«Никогда не сдавался. В день смерти Сталина пошел кататься на лыжах на глазах у всего дома. Мама бежала за ним по лестнице с криком: “Что ты делаешь? Ты нас погубишь”. Он повернулся к ней в ярком свитере и с лыжами на плечах: “Я его ненавижу, ненавидел и буду ненавидеть”. Я слышал, как захлопнулась дверь нашего подъезда. Он вышел во двор. А мама осталась на лестнице со мной на ступеньках и громко зарыдала.

Его осуждали, что он одевался с иголочки. Называли космополитом. Обвиняли во всех грехах. В отличие от многих он не вступал в партию. Не выступал с осуждением своих коллег. Его не печатали. Клали фильмы, сделанные по его сценариям, на полку. Закрывали спектакли. Мы сдавали вещи в ломбард. А у него был вид денди».

Володя с Модестом, выпивая водочку под грибочки и восседая за деревянным столом в тени деревьев, устраивали великолепные импровизированные концерты при поддержке соавтора и соседа по даче Мориса Слободского, с которым они написали множество популярных песен, интермедий, водевилей, эстрадных программ для любимцев эстрады тех лет: М. Мироновой и А. Менакера, также соседей по даче, и А. Шурова с Н. Рыкуниным.

С детских лет Модест с вниманием относился к различным живым существам от птичек до собак, причем и тех и других очеловечивал по мере сил. Вспомнить только скворечник около нашей дачи на Красной Пахре, повешенный отцом. Прилетел скворец, принес червячка и кормит птенцов. Отец объясняет: мама-скворец отправила папу-скворца за пищей, и тот, конечно, понимает, что это его долг, отказать не может. Дальше – больше и в том же духе о взаимоотношениях в скворцовой семье.

На протяжении многих лет какие только собаки не побывали в нашем доме и на даче: от карликового доберман-пинчера до беспородной собачки, подаренной клоуном Борисом Вяткиным от его знаменитой Манюни, которую Моня выкармливал через соску и на специальной подушечке держал в семейной постели. Особенно стервозным характером отличилась болонка, которая постоянно скалилась и лаяла по любому поводу и без. Но собачьи идиллии заканчивались на редкость быстро. Так, болонка недели через две, искупавшись в ванной, отвергла полотенце и высушивание, примчалась с лаем и визгом в гостиную, впрыгнула на диван красного дерева, стала отряхиваться, брызги полетели на картины и мебель… Кокер-спаниель с проникновенным взглядом, названный Мусиком, занимал место около рояля, где рядом с пюпитром и нотами располагалось блюдце с маленькими кусочками колбаски, нарезанными рукой композитора. Во время работы, держа в зубах карандаш, мурлыкая что-то и наигрывая одной рукой, Моня не забывал отрываться, глядя влюбленными глазами на песика, и кидать ломтик…

«Не соблюдая церемоний, тебе вручаю образ Мони». Дружеский шарж И. Игина. 1960

Вскоре мама находила искренних любителей животных, желавших получить собаку. На этой оптимистической ноте собаководство прекращалось.

Мама, исполненная кипучей энергией и творческими планами Модеста, не останавливала своей деятельности ни на минуту, создавая при этом приятную, хотя и «мещанскую», атмосферу. К каждому у нее находился свой подход. Хотя обращение ко всем, от сантехника до главного режиссера, звучало примерно так: «Солнце мое, радость моя, почему же ты не зашел вчера починить засор в толчке?» или «Не пришел после генеральной репетиции пообедать?» Все чувствовали себя в нашем доме как в собственном или намного лучше. Вкусно, душевно. Рита всегда устроит непринужденную встречу, не расскажет жене о любовнице и наоборот. Поэтому Георгий Товстоногов, Рубен Агамирзян, Игорь Владимиров – лучшие режиссеры Ленинграда – всегда проводили у нас львиную часть своего московского времени, останавливаясь в городе и на даче. Ну и, конечно, понимание Модестом театра и творческая дружба с ним занимали не последнее место в их желании коротать время у нас, а не в гостинице. И как результат, создавалась прекрасная музыка, находившая дорогу в лучшие ленинградские спектакли: «Четвертый», «Иркутская история», «Шестой этаж», «Божественная комедия». Актеры ленинградских театров также часто гостили у нас: Зина Шарко, Ефим Копелян, неподражаемый Евгений Лебедев, которому Модест показал, как одесский алкоголик из его довоенной жизни пьет водку, держа стакан трясущимися руками, используя полотенце, переброшенное через шею, чтобы руки не дрожали. У Е. Лебедева этот отточенный до гротеска номер в спектакле «Энергичные люди» всегда вызывал бурю оваций в зрительном зале.

Одним словом, как говорила Фаина Раневская, «Под каждым павлиньим хвостом скрывается обыкновенная куриная жопка. Меньше пафоса, друзья!» С пафосом боролись как могли…

Модест Табачников, Георгий Товстоногов. У нас дома, работа над спектаклем «Иркутская история» по пьесе Алексея Арбузова в БДТ. 1960

Актер Олег Борисов приехал из Киева, и Георгий Товстоногов, поговорив с ним у нас на даче, позвал к себе в театр на просмотр, а позднее пригласил работать. В 1964 году Борисов окончательно перешел в труппу Ленинградского Большого драматического театра имени Горького, где под руководством Товстоногова актер создал яркие, запоминающиеся образы, например принц Гарри в «Короле Генрихе IV» У. Шекспира, Григорий Мелехов в «Тихом Доне» по М. Шолохову, Сиплый в «Оптимистической трагедии» Вс. Вишневского.

Однако пора вернуться к строительству. Мама договорилась с прорабом, и он нашел работяг. Она же выполняла роль главного архитектора и руководила процессом строительства. Восседая с термосом под тентом на участке, где заканчивали укладку фундамента, Рита отдавала приказы тоном полководца. Не прошло и нескольких месяцев, как на веранде метров сорока, где стояло пианино, справляли новоселье: пел куплеты, танцуя, Андрей Миронов с папой Александром Менакером, исполняли песни Модеста Людмила Гурченко и Марк Бернес. Но шло время, уходили владельцы дач в другой мир или менялись их жизненные обстоятельства. Не прошли годы и события и мимо нас.

Последняя муза Кирсанова красавица Люся (Людмила Лукина) продала дачу после смерти мужа одному из самых талантливых и плодовитых сценаристов советского кино, непредсказуемому во всех отношениях Эдуарду Володарскому, по сценариям которого были сняты фильмы, ставшие любимыми и знаменитыми: «Проверка на дорогах», «Свой среди чужих…», «Мой друг Иван Лапшин» и многие другие.

Эдуард писал о себе так. «Я кидался в драку по любому поводу. Если мне казалось, что обидели или меня, или моего друга, то разницы не было большой, мужик передо мной сильный ли, слабый. Мне часто доставалось».

Завидев меня из-за забора, Э. В. кричал, приглашая зайти: «Медицина! Медицина, сделай милость, раздели одиночество, махнем по маленькой». Эдик редко болел. Не любил жаловаться на здоровье и обращаться к врачам. Если что-то беспокоило, то было одно лекарство, проверенное годами: «Надо рюмочку водки выпить – и все пройдет!» Со своей женой Фаридой Володарский познакомился еще в институте. Вместе они прожили более 40 лет, любили и понимали друг друга, но детей у них не было. Зато в доме всегда лаяли любимые собаки. Все это, однако, не мешало уходить Эдуарду в недельные запои, со скандалами, криками, воплями. Модест по этому поводу читал четверостишие запрещенного тогда поэта Игоря Холина из лирического цикла «Барачная лирика»:

 
Обозвала его заразой,
и он, как зверь, за эту фразу
подбил ей сразу оба глаза.
Она простила, но не сразу.
 

О том, что стих запрещен, и о том, что это Холин, я тогда и понятия не имел.

Когда начался роман Марины Влади и Владимира Высоцкого, то Э. Я. без всяких разрешений на строительство дал возможность другу построить небольшой красивый домик на своем участке. Потом Владимир ушел из жизни, отношения с Володарскими у Марины испортились. Она якобы настоятельно потребовала выделения себе участка со своим домом и обращалась с этим в московское правительство. Э. Я. высказался в свойственном ему грубом тоне, и актриса обиделась. В результате семья Володарских попросила сыновей Высоцкого разобрать дом и увезти его, что и свершилось незамедлительно.

В девяностых годах мы с женой приехали из Германии навестить маму. И услышали от нее и соседей занимательную историю, как Э. Я. решил исправить конфигурацию своего земельного владения. Выбрал время, когда старушка-соседка, то есть моя мама, отсутствовала, и перенес свой забор подальше от своего дома и поближе к нашему. Мама ничего сначала не заметила или не обратила внимания (зелень как зелень, яблони как яблони) – где они, до забора или за забором. А когда поняла, заволновалась, стала требовать восстановления границ. Но Э. Я. отказался от разговоров на эту тему. «Обыкновенные люди… в общем, напоминают прежних… квартирный вопрос только испортил их…»

Нашему дому была уготована судьба пограничного объекта с домом отдыха Госстроя. На нас кончался поселок, дальше стояли ворота, закрытые на замок. То есть с одной стороны располагался цвет советской интеллигенции. Люди, составлявшие этот цвет, назывались разными интересными именами, детально характеризующими свое время: «пайщиками», «членами ДСК».

Иногда на собраниях их называли «неплательщиками» и даже «злостными неплательщиками», «должниками», «платежеспособными», «неплатежеспособными». Их имена знала вся страна: гроссмейстер Александр Котов, академик Виктор Виноградов, журналист Олег Писаржевский, кинооператор Роман Кармен, сценарист Алексей Каплер, литературовед и переводчик Николай Вильмонт, кинорежиссер Михаил Ромм, писатели Григорий Бакланов, Владимир Россельс, Михаил Червинский, Юрий Бондарев, Юлиан Семенов и т. д. А с другой стороны находился сказочный дом отдыха Госстроя.

Это совершенно райское место, куда мы в то далекое время имели возможность приходить, представляло собой большую ухоженную территорию с красивым, в классическом стиле, двухэтажным белокаменным зданием с колоннами на высоком берегу Десны. От дома к реке вела широкая каменная лестница в три пролета, внизу была лодочная станция. Вдоль берега шла прогулочная дорожка, отделенная от реки низкой белой балюстрадой. На острове в середине реки были круглые беседки с колоннами. Этот остров с берегами соединяли три мостика – один из них был крошечной копией Крымского моста. По другую сторону реки был пионерлагерь «Высота» – огромное квадратное деревянное сооружение.

Кроме этого, по архитектурно-ландшафтному проекту по широкому склону были высажены рядами сначала липы, потом березы, потом ели – три ленты разного зеленого цвета. Они тоже отражались в воде. Вот такая красота находилась у нас за забором, откуда приходили мой товарищ

Встреча Нового года в Красной Пахре. С Марком Минковым, Павлом Чухраем, Ириной Шток, Евгением Баранкиным. 1970-е

Саша Адабашьян, ставший впоследствии известным киносценаристом и режиссером, а тогда имевший прямое отношение к Госстрою СССР. Наша разновозрастная команда, руководимая «проказником» Володей Долинским, ставшим известным актером театра и кино, делилась на старших – Андрея Миронова, Шуру Червинского, Сашу Кармена и моих ближайших друзей – Романа Шейнина и Феликса Россельса с которыми устраивались пинг-понговые турниры, походы на реку и т. д. Все они приходили к нам на веранду, устраивая различные «праздники» для посвященных. Все это осталось только в памяти. Родители закрывали глаза на наши легкие выпивания и гуляния, особо не вмешиваясь и не контролируя. К нам практически ежевечерне приходили соседи и друзья, тепло относившиеся к Моне и его творчеству, а он, отвечая взаимностью, садился за инструмент, мама накрывала «закусон», все пели и веселились, иногда до поздней ночи…

Модест, прошедший войну и будучи человеком крайне прямым, порядочным, при этом свято верившим в дружбу, не любил все «противозаконное». Под этим подразумевалось, например, принятие кого-либо «по блату» в очередь на кооперативное жилье со стороны, по звонку. В то время когда его избрали председателем кооператива, «нужных людей», например из Министерства культуры, не могли протолкнуть на композиторские метры. Он честно отметал недостойных и идущих в обход очереди. Но когда строительство стало набирать обороты и замаячили ордера, его поблагодарили и быстренько переизбрали на более прагматичного председателя. Параллельно начинали вычеркиваться из репертуарных листов его произведения, перестали передаваться по радио, его песни исчезали с телевизионного экрана по каким-то непонятным для него причинам и вполне ясным для всех, кто был знаком с его принципиальной деятельностью на благо СК СССР и коллег.

Модест несколько раз не получал звание «Заслуженный деятель искусств РСФСР». Где-то в таинственных этажах власти, курирующих культуру, считали несвоевременным, недостойным или еще чем-нибудь. Отец переживал, расстраивался. И вот наконец с дружеской поддержкой моего товарища Алексея Николаевича Шибанова, трудившегося в этот период на Старой площади в аппарате ЦК КПСС референтом в отделе, композитор, песни, которого пела вся страна, уже тяжелобольной, получает наконец в 1976 году это отличие. Но порадоваться по-настоящему уже не сумел и зимой следующего года скончался.

Сидим с писателем Григорием Баклановым у него на участке, выпиваем, поминая Модеста, с которым у него сложились теплые отношения еще с тех пор, когда он вместе со своим ближайшим другом-фронтовиком и тоже артиллеристом Юрием Бондаревым стали частыми гостями на нашей, соседской с ними, даче. Пройдут годы, жизненные взгляды разведут их по разным сторонам идеологических баррикад, и дружба закончится, а пока слушаем песни Мони, записанные на магнитофонную ленту. Григорий Яковлевич говорит, что создана целая система передачи из поколения в поколение понятий о добре и зле, понятий о благовидных поступках и неблаговидных. Это называется «воспитание». Человек не рождается мерзавцем, он просто бывает дурно воспитан.

Все-таки на этом свете есть очень много порядочных людей. А те, что совершают неблаговидные поступки… так лучше не иметь с ними дело, не знакомиться.

Среди наших друзей были Татьяна Правдина и Зиновий Гердт – Зяма, как его звали друзья и домашние. Неординарный, замечательный человек. Тонкий, добрейший, удивительно душевный, знакомый с Исидором Штоком еще с довоенной поры, он в 1953 году в его «Чертовой мельнице» у Образцова в кукольном театре исполнил роли Черта первого разряда и Люциуса. Уже закончилось «дело врачей», но «оттепель» еще не наступила. И этот спектакль был идеологическим прорывом на театральной сцене Москвы.

А спустя восемь лет в спектакле «Божественная комедия» блестяще сыграл Адама, наивного и непослушного, стремящегося жить своим умом, без оглядки на авторитеты и указания сверху. Прекрасный актер, на творческих возможностях которого строился почти весь репертуар кукольного театра. Проникновенный драматический артист и, конечно, потрясающий чтец.

В 1963 году его друг Давид Самойлов написал стихотворение «Давай поедем в город», которое он исполнял на одном дыхании, придавая тексту особенную интимность и глубину.

Дина Рубина написала позднее:

«Это бенефис Зиновия Гердта в 1996 году… все еще живы…

Уставший, уже уходящий Зиновий Гердт читает “Давай поедем в город” Давида Самойлова. И как читает! “О, как я поздно понял, зачем я существую…” Спустя несколько недель после смерти Зиновия Гердта я смотрела по телевизору его последний вечер. Сцену, усыпанную опавшими осенними листьями, взгляд Гердта – трагический, устремленный уже куда-то поверх людей, – взгляд человека, осознающего свой уход. И последнее героическое усилие – когда он, уже не встававший две недели, вдруг поднялся с кресла, сделал несколько шагов по авансцене и с неистовой силой подлинного таланта прочел стихи Давида Самойлова:

 
Давай поедем в город,
Где мы с тобой бывали.
Года, как чемоданы,
Оставим на вокзале.
 
 
Года пускай хранятся,
А нам храниться поздно.
Нам будет чуть печально,
Но бодро и морозно.
 
 
Уже дозрела осень
До синего налива.
Дым, облако и птица
Летят неторопливо.
 
 
Ждут снега. Листопады
Недавно отшуршали.
Огромно и просторно
В осеннем полушарье.
 
 
И всё, что было зыбко,
Растрепанно и розно,
Мороз скрепил слюною,
Как ласточкины гнезда.
 
 
И вот ноябрь на свете,
Огромный, просветленный,
И кажется, что город
Стоит ненаселенный, —
 
 
Так много сверху неба,
Садов и гнезд вороньих,
Что и не замечаешь
Людей, как посторонних.
 
 
О, как я поздно понял,
Зачем я существую!
Зачем гоняет сердце
По жилам кровь живую.
 
 
И что порой напрасно
Давал страстям улечься!..
И что нельзя беречься,
И что нельзя беречься…
 

Зиновий Гердт переписывает новые стихи Давида Самойлова. Пярну

Река, лес и пляж нынче отошли новым владельцам. Поэтому поселок «Советский писатель», ранее известный также как Красная Пахра, перестал быть дачным местом, превратившись в респектабельный район загородных домов за высокими заборами. Гипсовые балюстрады осыпались, беседки почти разрушились… На территорию санатория никого больше не пускают. Кругом надписи, сообщающие: «Прохода нет». И нет больше с нами этих прекрасных и талантливых людей…