Текст книги "Пролетая над самим собой"

Автор книги: Евгений Табачников

Соседями в даче № 6 слева от нас была семья очаровательного Ираклия Луарсабовича Андроникова и его супруги, милейшей Вивианы Абелевны и их домочадцев. Благородный, интеллигентный И. Л. был многолетним и близким другом Исидора. Их роднило многое, но особенно отношение к слову и, конечно, музыке. Сидя на кухне и не обращая ни на кого внимания, они делились своими планами и рассказами. Обсуждали современную литературную жизнь, и не только. Их возмущала лакировка действительности, постоянная фальшь, мнимое благополучие, расцветавшие в литературе и театре. Доверяя друг другу, наслаждаясь возможностью общения, они могли, не преувеличиваю, часами распевать арии из «Севильского цирюльника» и других опер.

Ираклий Андроников. Фото с посвящением Исидору Штоку

Трудно оценить вклад И. Л. Андроникова в советское литературоведение. Меня всегда пленял главным образом дар Андроникова-артиста. Устные рассказы И. Л. пользовались огромной популярностью, собирая концертные залы. Талант его необычаен и являл себя с особенным блеском, когда выступал Андроников не в большом зале, перед сотнями, а в комнате, перед двумя-тремя, от силы десятью зрителями. Я хорошо помню эти выступления. Нам, избранным, доставались волшебные минуты присутствия при рождении шедевров.

Поздним летним вечером Вивиана Абелевна попросила меня «поставить иголки» – у Ираклия Луарсабовича радикулит. В результате передо мной лежит двухтомник автора с дорогой для меня надписью: «Пришел, увидел, исцелил. И. А. в блаженстве пребывает…»

С младшей дочерью, Катей, по-домашнему Экой, Ирина дружила с малолетства. Как воспитанные девочки, они называли родителей друг друга по имени-отчеству. И. Л. и И. В. смешно пародировали их. Эти шаржи сопровождали их и давали пищу для все новых и новых шуток. «Ходит Ира с Экою, бродит Эка с Икою. Подержи мой ридикюль, а я пойду посикаю».

Другими обитателями дачи № 6 была семья сатирика Леонида Ленча и его верной спутницы Лили, с которыми мы также поддерживали дружеские отношения, где мне отводилась роль семейного доктора.

Сидя на просторной веранде, за вечерним чаем, приятно было слушать артистичного Л. Ленча, с блеском читавшего вслух главы своей новой повести «Черные погоны», воспоминания об отце, военном враче с трудной судьбой. Автор считал себя сатириком и юмористом, но самым удачным его произведением, на мой взгляд, стала эта автобиографическая повесть – рассказ пятнадцатилетнего гимназиста, переживающего муки первой любви на фоне событий Гражданской войны 1918–1920 годов на юге России.

Когда на прилавках книжных магазинов появилась повесть Валентина Катаева «Святой колодец», в один момент ставшая бестселлером, она горячо обсуждалась в кругах читающей интеллигенции. Валентин Петрович, как всегда в кепке в клетку, встречался с Исидором, и они отправлялись на традиционный променад по «большому кругу». Иногда удавалось и мне сопровождать их, наслаждаясь уровнем бесед и всегдашними шутками.

Однако после прочтения «Святого колодца» Исидор расстроился, но нашел в себе мужество искренне объяснить своему старинному другу Вале Катаеву негативное отношение к литературному шаржу: тому, как зло высмеяны Ленчик Ленч и Лиличка в повести, выведенные под именем супругов Козловичей. Исидор счел этот поступок недружеским и неделикатным.

Катаев описал, с присущим ему мастерством, наружность Ленча с его «клавишами зубов, пробором ото лба до затылка» и «интенсивно-розовым» лицом.

А издевательский и узнаваемый портрет Лилички оказался просто злым: «…Что касается мадам, то она была в узких и коротких штанах эластик, которые необыкновенно шли к ее стройно-склеротическим ногам с шишками на коленях…»

При этом сам «Ленчик» все равно продолжал хорошо относиться к «Катаичу», преклоняясь перед его талантом и награждая его творчество только превосходными эпитетами. Нашу семью подобная терпимость немного смущала, но ничего не попишешь: факты – упрямая вещь.

«Жена, полумертвая от жары, сидела сзади, заваленная покупками, я помещался рядом с шофером, а дети – Шакал и Гиена – помещались позади, положив лапы и подбородки на спинку моего сиденья, покрытого выгоревшим чехлом. Им тогда было – девочке одиннадцать, а мальчику девять, и я их в шутку называл Шакал и Гиена». Так описывал Валентин Петрович своих детей в повести «Святой колодец».

И. В. считал Валю – а для меня его мнение о литературе было непререкаемым – живым классиком, способным в своих произведениях «Святой колодец», «Трава забвения» (1967), «Кладбище в Скулянах» (1975) и «Алмазный мой венец» (1977) сконструировать огромный художественный космос. Я записал в дневнике со слов Исидора приблизительно следующее. «…все Валины книги содержат мысль о борьбе человека с небытием, о том, как личность преодолевает забвение и утверждает бессмертие. Они (книги) о жизни и смерти, в них лирический герой, наделенный богатством фантазии, существует как бы в своем космосе, между полюсами, где бездуховное всегда мертво, а духовное не знает смерти».

С другой стороны от нашего дома соседкой была Тамара Владимировна Иванова, урожденная Каширина, гражданская жена писателя Исаака Бабеля, актриса и переводчица, яркая во всех отношениях женщина. Она, всегда доброжелательная и приветливая, ежедневно поражала нас своей ухоженностью и стильными нарядами розового или синего цвета. Там же жил ее сын Вячеслав Всеволодович, по-домашнему Кома, Вячеслав Ива́нов, блестящий лингвист, и его сводный брат Миша. Они занимали три четверти дома, в котором с давних пор предоставили одну четвертую часть Лиле Ю. Брик и Василию Абгаровичу Катаняну, писателю и биографу В. Маяковского.

В 14:50 и 15:00 по московскому времени 26 апреля 1973 года появились на свет божий наши дети, разнояйцевые близнецы, названые Антоном и Владимиром. Жизнь подтверждала ежедневно и ежеминутно, что молодые люди совершено разные не только по внешнему виду, но и по темпераменту и даже менталитету. Появление детей на свет породило различные высказывания друзей нашей семьи; так, милейший Зиновий Гердт сообщил нам, что выведен новый человеческий вид – цыгреи (помесь цыганки, так как мама Ирины – актриса цыганского театра «Ромэн», и еврея).

Дети на дачном участке

Писатель Павел Катаев называл их Муслимом и Джоном. Артистка Театра сатиры Ольга Аросева, наша добрая знакомая и соседка по подъезду, а в то время участница популярнейшей телепередачи «Кабачок “13 стульев”» пани Моника, звала их Шустриком и Мямликом. Инна Генс и Вася Катанян величали «пупсиками».

Исидор Владимирович по-настоящему раскрылся и как замечательный дед, любивший и отчаянно баловавший близнецов и одновременно с этим восхищавшийся всеми их проделками и фразами.

Какую радость у драматурга вызвала игра, придуманная детьми! «Представляете, – с восторгом сообщал Исидор Ираклию Андроникову, – один говорит другому: “Давай плевать в дедушку”. Какие смышленые, однако!»

Первые шаги в сторону взросления. Учимся читать.

Преодолеваем первые детские книжки. Почти в каждом предложении Володя находит ошибку составителя текста. «Папа, посмотри, здесь написано ВО-РО-НЫ, – говорит он, делая ударение на последний слог… А такого слова вообще-то нет!»

С Юрием Синяковым и Светланой Тартаковской. «Посиделки» в Переделкине. 1977

Самое желанное для близнецов, когда они подросли, – походы с дедом в Дом творчества, где им в буфете позволялось покупать все, что им хотелось.

В дальнейшем педагогическую эстафету подхватил я, стараясь утихомирить и образовать мальчиков одновременно.

В глазах, обращенных внутрь, предстают другие, не менее счастливые картины незабвенных дней прошедшей жизни…

Затаив дыхание наша семья с экскурсоводом бродит по царскосельскому Лицею, где учились знаменитые люди России. Монотонный голос вещает: «Надо особенно отметить, что становление пера поэта происходило также в лицейский период, тогда же произошло и формирование его литературных вкусов и предпочтений. Значительную роль в этом процессе сыграли лицейские друзья Пушкина (А. Дельвиг, И. Пущин, В. Кюхельбекер.) Во всем творчестве А. С. Пушкина актуальны темы дружбы и лицейского братства; на протяжении всей жизни в его лирике появляются образы друзей». Неожиданно Володя относительно громко говорит, подходя к окну: «Вот были бы у меня крылья. Взял бы и улетел отсюда немедленно». Наступает пауза…

Мы предпринимали различные попытки поднять интеллектуальный уровень близнецов, привлекая посильные возможности друзей. Так, например, французским с ними стала заниматься умнейшая Катя Устинова, математикой – прирожденный педагог Галя Синякова. При этом Сережа Устинов, в ту пору известный журналист «Московского комсомольца», в скором времени ставший писателем и не менее удачливым бизнесменом, давал уроки жизни нам с Ириной.

Детишки вообще вели себя по-разному. В школе, например, нам объясняли преподаватели, что если бы у них учился только один Володя, то, конечно, все считали бы, что данный ребенок из неблагополучной семьи. Единственной возможностью привести детей в норму, на наш взгляд, были физические спортивные нагрузки, но и после изнуряющих тренировок у них оставались силы мутыжить друг друга. Ни нравоучительные беседы, ни запреты не давали результатов. В результате педагогической деятельности ко мне прикрепились два имени: одно, относительно лирическое, – Песталоцци в честь швейцарского педагога-гуманиста, второе, гораздо менее приятное, – палач Барбье по имени печально известного французского нациста.

Как-то раз зашел к нам на огонек Павел Чухрай. Сидим, выпиваем понемногу, разговариваем о жизни нашей бренной. На диване расположились «крошки», им в это время было лет по девять. Скрючившись, переставляют фигуры на шахматной доске, изображая мыслительный процесс. Тут Павел мне и говорит: «Евгений, смотри, твои труды воспитателя-надомника не пропали даром… Вот как оно повернулось». Дети сидят чинно, играют. Минут пять спустя, совершенно неожиданно для нас, спокойный Антон рывком сбрасывает фигуры с доски, вмиг складывает ее и обрушивает на голову Володи. Крики, сопли, рукоприкладство. Воспитательный эксперимент – коту под хвост.

А вскоре наступил переходный, «козлиный» возраст. Оскорбительно независимое отношение не только к родным и близким, но и к любым авторитетам. И с этим приходилось мириться и терпеть… терпеть.

Когда детишки еще только учились делать первые шаги по переделкинской травке, для помощи Ирине по хозяйству и присмотра за близнецами требовалась няня или домашняя работница. Женщина, помогавшая по хозяйству, уехала к себе на родину посреди летних каникул, и бытовые проблемы сразу накрыли нас с головой. И мы дали объявление в газету.

Через несколько дней, примерно в два часа после полудня, когда через поле до нас докатился колокольный звон, в калитку нашей дачи вошла подпрыгивающей походкой невысокая женщина лет эдак пятидесяти пяти. Одежда на ней была самая что ни на есть простая: неяркий платок, приталенный короткий пиджачок, видавший виды, юбка ниже колен да ботинки не по сезону, войлочные «прощай молодость». В руках маленький чемоданчик. Я не обладаю хорошей памятью на лица, но ее внешность, озорные глаза, манеру держаться и вышеописанную одежду удалось запомнить навсегда. «Клавдия Степановна, прошу любить и жаловать», – представилась она довольно уверенно.

За три дня, прошедших после подачи объявления, мы получили один дурацкий звонок, и воцарилась тишина, не предвещавшая ничего хорошего. И вот наконец вариант! Женщина сразу произвела на нас положительное впечатление, хотя ждали мы и хотели видеть в доме не такого человека. Клавдия Степановна рассказала, что работы не боится, трудилась в общепите, зарплата устраивает. Может приступить хоть сейчас. Эти слова прозвучали как праздничный финальный аккорд, не оставляя шансов на раздумье.

Володя Табачников, Светлана Тартаковская, Ирина Шток, Антон Табачников. Серебряный Бор, 1983

«Вот ваша комната, к сожалению, маленькая (метра три квадратных, кровать и подоконник), оставайтесь».

Мы быстро подружились и уже через несколько дней слушали ее присказки, исполняемые на мотив различных популярных песен. Утром «Каша манная, ночь туманная» или более лирический вариант: «Ночь туманная, каша манная». Вскоре выяснилось, что Степановна курит… Но курит не в доме и папиросы. В конце войны водила полуторки в тылу, вот и пристрастилась, объяснила она с грустью. Отступать некуда, курит так курит. С детьми все равно не занимается, ну и ладно. Еще через несколько дней Ирина обратила внимание на некое алкогольное амбре, появившееся в ореоле Степановны после ее командировки на станцию за молоком. После вопроса «Что это значит?» получили ответ: «Толкалась в магазине, надышалась или надышали».

На семейном совете созрело решение: «Подождать и не делать скоропалительных выводов». Меня она называла Женьшенем. Я охотно откликался. Приезд наших друзей воспринимала как праздник, со всеми крайне приветлива, но снова появлялся знакомый алкогольный ореол. Во время застолья, не успевал гость как следует поесть, Степановна внезапно выхватывала тарелку у него из-под носа и отправляла в раковину. Сказывалась производственная привычка – работа посудомойкой в кафе на открытом воздухе около футбольной арены «Лужники». «Посуды мало, а клиент после футбола так и прет», – комментировала она. Постепенно пристрастие к «вину», как она любовно называла водку, стало очевидно. Удалось разгадать ребус, заданный Степановной. Как можно поддать, если в доме алкоголь спрятан под ключ в буфете, а в магазин за два километра не посылают? Все оказалось проще простого. На участке в дупле дуба нашелся тайничок, откуда при желании осуществлялся «глоток-другой – для аппетита не повредит никому». После принятия «глотка» Степановна, помыв посуду, в лирическом настроении садилась к окну и начинала исполнять репертуар Сличенко, которого любила. На все мои просьбы, угрозы «вытурить в два счета» Степановна мирно сообщала: «Женьшень, я свою норму знаю». Так с переменным успехом продолжалось несколько лет. Мы к ней привыкли, дети росли, но однажды «певунья взяла лишнего», закурила в кровати и уснула. Все обошлось малыми потерями – сильным испугом, и у моей мамы немножко обгорели волосы. На этом службе Степановны в нашей семье пришел конец, мы расстались. И она навсегда исчезла из нашей жизни.

Исидор работал в Переделкине в основном в летние месяцы, в остальное время творческой лабораторией служила московская квартира. Кроме этого, будучи по-настоящему воспитанным человеком, он постоянно думал о том, не мешает ли он кому-нибудь. Поэтому рождение близнецов принесло в нашу семью одновременно с огромной радостью некоторые неудобства для работы, в которой постоянно находился Исидор. Дети обладали завидной возможностью рыдать на разные голоса, причем умудрялись делать это поочередно… Когда один успокаивался и казалось, что наступила блаженная, давно ожидаемая всеми членами фамилии тишина, начинал вопить другой, давая, по-видимому, первому набраться сил, чтобы через какое-то время заголосить с удвоенной мощью. Драматург некоторое время делал вид, что детские вопли не мешают работе, а, наоборот, насыщают новыми эмоциями, но вскоре сломался и круто ушел в творческую депрессию. Тогда-то и свела меня совершенно случайно судьба с Виктором Уриным, поэтом и гражданином… Но об этом поподробнее.

Если посмотреть на нашу жизнь глазами рядового советского гражданина, то проживание семьи из семи человек на одной площади да еще в трехкомнатной квартире – совершенно нормальное явление для Страны Советов.

Но, к сожалению, теснота и вопли молодого поколения влияли на творческий процесс не лучшим образом. Он (процесс) внезапно затих, и стало понятно, что для создания новых пьес необходима дополнительная жилплощадь, без круглосуточного плача. И вскоре путем сложных ухищрений (звонков, встреч, инсайдерской информации от должностных лиц) нам удалось купить однокомнатную квартиру неподалеку, в соседнем доме. В ней ранее творил и проживал писатель, впоследствии носивший красивое определение, понятное только гражданам страны, день и ночь строившим светлое завтра, – «невозвращенец». Товарищ писатель получил все нужные характеристики и уехал в туристическую поездку в капиталистическую страну. И там попросил политического убежища. Его имя отныне не произносили, а книги изъяли из библиотек.

Вскоре на горизонте поиска появился индивидуум, хронически нуждающийся в деньгах и готовый с доплатой поменять свою двухкомнатную на нашу однокомнатную. Этим жаждущим оказался широко известный в узких кругах поэт Виктор Урин. Спустя несколько месяцев ордер на новую жилплощадь приятно ласкал глаз, а из однокомнатной квартиры убраны наши вещи. Все ждали команды на переезд в новое жилье. Наличные деньги, конечно, были отданы поэту по договоренности и без расписки, мы же, по выражению Исидора, «порядочные люди и к тому же члены одного творческого союза». Но тут выяснилось, что поэт нашел оригинальный подход и вместо того, чтобы переехать из своей квартиры в нашу однокомнатную, отбыл с деньгами в неизвестном направлении, строго-настрого велев консьержке не подпускать посторонних лиц к его собственности. При этом стали известны нюансы обмена с доплатой, а именно: если в течение двух недель новый жилец не прописывается по адресу, то начинаются проблемы с ордером. Все заволновались, и тут пришлось поближе ознакомиться с человеческой и творческой биографией поэта, а узнав ее детали, все приуныли… Заранее хочу сказать, что, несмотря на ветеранские заслуги, ранения на фронте и творческие успехи, которые я несомненно уважаю, мне довелось узнать Урина только с одной, негативно-говенной стороны. Итак, подробнее о моем герое.

Поэт родом из Харькова обитал в мире грез и придуманной для себя реальности, отмечая, к примеру, Новый год в мае или октябре. Во время Великой Отечественной действительно воевал в танковых войсках, был контужен и ранен в плечо. Автор нескольких стихотворных сборников. Один из них нашелся в библиотеке Исидора с дарственной надписью «На вечную память другу».

«По колымской трассе – к полюсу холода» – путевой дневник путешествия автора по Колыме. Другая книга повествовала, как легковая машина-вездеход проехала через всю страну, и называлась «179 дней в автомобиле».

Виктор Аркадьевич не просто бороздил родные просторы необъятной страны и вел путевой стиходневник – в нем проснулся орнитолог и зоолог. Поэт привез из творческой командировки орла и варана. На крыше его машины сидел несчастный царь птиц, привязанный к багажнику. Как только поэт трогался, в смысле двигался, с места на автомобиле, орел вынужденно махал крыльями. На большой скорости стихотворец приводил в ужас не только птицу, но и всех окружающих. Встречные автомобилисты шарахались в сторону, увидев летящего на них орла. В дневное время птица, прикованная к батарее отопления, коротала ночи в ванной комнате нашей потенциальной квартиры вместе с вараном, спящим в ванне. По-видимому, поэт отказывал себе в водных процедурах, так как вонь стояла страшная не только в квартире, но и в подъезде.

И не только это отличало его скромный быт и фирменную особенность бытия. В квартире центральное, я бы сказал, парадное место занимал огромный, персон на шестнадцать, грубо сколоченный стол из подобранных на свалках неструганых досок. За ним пировали товарищи по перу, алкоголики-поэты и случайные посетители винных отделов соседних магазинов. Пролитое содержимое из разряда «бычки в томатном соусе» или «шпроты в масле», остатки сельди копченой и другие подобные радости застолья хозяин со свойственной ему любовью к гигиене не вытирал, а просто снимал рубанком верхнюю стружку. Рубанок валялся неподалеку, «приятно» воняя. Над столом висела лампа, придуманная мастером строки. Конструкция из металлических трубок напоминала кривого ежа. По замыслу создателя, на каждой трубе предполагалось выгравировать самую знаменитую поэтическую строку одного из народов, населяющих нашу планету. Ссылаясь на необходимость реализации столь нужной мировой культуре идеи, автор безуспешно пытался заполучить авансы в редакциях литературных журналов. Мировая поэзия ждала создания глобуса народов Земли, а позднее и Вселенной. Поэт хотел жить, писать и любить по-своему, по-урински.

Но нашу семью это не радовало и не вселяло оптимизма. А новая информации из СП и вовсе указывала на то, что ни денег, ни квартиры от поэта нам не видать. Моральный облик не выдерживал критики. Оказалось, что его денежные долги разным людям довольно значительны. И совсем недавно автор за разведение у себя в квартире костра на полу получил 15 суток ареста.

Нам поведали, что новая и далеко не первая жена нашего донжуана, отзывчивая женщина в годах, работающая лифтершей соседнего подъезда, родила сына, названного отцом в честь первого президента Сенегала Леопольда Седар Сенгора, поэта и политика – Сенгором. Принесли копию телеграммы из иностранной комиссии СП, отправленную президенту и заверенную в Союзе. Поэт просил коллегу-президента порадоваться за него и пригласить к себе. Урин чувствовал свою сопричастность с континентами и планетами и писал:

 
Еще вчера они мечтою были —
Межзвездные ракеты-корабли,
Ну, а сегодня в современной были
Луна всего лишь пригород Земли.
Как быть?
Как относиться нам друг к другу,
Когда такой взыскательный пример:
В раскосую, космическую вьюгу
Ушел гонец Союза ССР.
 

Гонец и правда ушел, причем с концами, оставив «на пыльных тропинках далеких планет» реальные грязные следы. О том, чтобы занять полагающуюся нам по обменному ордеру квартиру, не могло быть и речи.

Вообще выяснилось, что у нашего героя имеется некая постоянная тяга к полетам. На секции поэзии СП обсуждалось заявление Виктора Аркадьевича, который требовал, чтобы коллеги купили вертолет, на котором он, Урин сможет летать куда ему захочется. Решение секции: вертолет купить, разобрать, вставить винт Урину в одно место, и пускай летит, куда хочет. Такую резолюцию предложил поэт Ярослав Смеляков.

Не прошло и нескольких дней поле исчезновения «гонца», как позвонила детская поэтесса, жившая под его квартирой, поведавшая о странных звуках сверху. Исидор Владимирович сразу выдвинулся по адресу, а я, находившийся на другом конце города, помчался к «дому с привидениями». Примчавшись спустя час и поднявшись на седьмой этаж, стал настойчиво звонить в квартиру. Послышались голоса, шаги, дверь приоткрылась, и чуть показалась лохматая голова, достававшая мне до подбородка. Лохматый взвизгнул: «Убирайся отсюда на…!» Мне удалось просунуть ногу в щель и, рванув дверь со всей силы, оказаться в прихожей. Не хочется останавливаться на подробностях «разговора с поэтом» и лохматой головой, принадлежавшей его секретарю, все время стоявшему в воинственной позе китайского монаха, но, по-видимому, не обладавшему никакими возможностями и знаниями восточных единоборств. Я снял очки, и началось побоище. За мной была правда и молодость. За ними – наглость и хамство. Стоявший у окна в комнате Исидор с белым от волнения лицом молил, чтобы я сейчас же прекратил насилие и «не переступал грань»… Позднее выяснилось, что на все мирные просьбы Исидора, чтобы товарищ поэт оставил жилплощадь, им был получен твердый ответ: «Никогда». Но после физического воздействия ситуация кардинально изменилась, и, получив свое сполна, дуэт сдался. Победа была за мною… На следующий день Виктор Урин лично принес нам ордер, и мы заняли новую жилплощадь. Однако поэтические сентенции советского поэта до сих пор бередят мне душу и ставят вопросы, на которые нет возможности прямо и по совести ответить:

 
Хорошо бы сжечь все деньги мира,
Чтобы человечество согреть!
 

Мы с близнецами въехали в дом на Черняховской улице…

Дальнейшая судьба Урина складывалась невесело. Он был патриотом и мечтал сделаться коммунистом, но в партию его не принимали. Секретарь партийной организации поэтов Лев Ошанин прямо сказал ему: «Есть люди, от приема которых в КПСС партия выигрывает. А ты ничего партии не прибавишь». И опять Урин грустил: ему хотелось быть в первых рядах строителей нового общества, бороздить просторы мироздания, любить и строить! А его не понимают, и более того, не принимают…

Несколько лет спустя, после исключения из СП СССР, он начал выпускать в «самиздате» журнал «Мост». Денег становилось все меньше и меньше… Автор стихов о Родине, космосе и партии вспомнил о своих еврейских корнях и решил порадовать Израиль своим творчеством и своей персоной.

По рассказам очевидцев и участников, заказав в ресторане ЦДЛ банкет по случаю отъезда на историческую родину, широко «накрыв поляну» в ресторане, он напоил и накормил собравшихся, а затем удалился, не попрощавшись и не расплатившись, в сторону аэропорта Шереметьево, оставив гостям возможность самим разбираться с официантами по поводу счетов.

В 1977 году Урин иммигрировал в США, продолжал без успехов заниматься литературной деятельностью в Нью-Йорке. Не оправдались наивные надежды, что где-то такой, не умещающийся в рамки нормальной жизни, персонаж может быть принят, одобрен и оценен по достоинству.