Текст книги "Пролетая над самим собой"
Автор книги: Евгений Табачников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)
На расстоянии тридцати минут неспешной езды по 66-му автобану в сторону Кобленца начинаются живописнейшие места Центральной Германии. Область Рейнгау раскинулась на пересечении Рейна и Майна. Обогнув столицу земли Гессен – Висбаден, дорога начинает вилять по холмам, сплошь покрытым виноградной лозой. Они как бы парят в воздухе по обеим сторонам шоссе вдоль реки Майн.
Жизненные обстоятельства сложились так, что мне пришлось полгода каждое рабочее утро отправляться в эти сказочные виноградные кущи. Мой медицинский диплом и звание кандидата медицинских наук признавались немецкими медицинскими властями, давая мне возможность именоваться «герром доктором». И эта формальность позволяла в любое время встать к операционному столу и проявить знания врача-анестезиолога в клиниках Неметчины, но не разрешала заниматься натуральной медициной и уж, конечно, открывать частный кабинет, к чему я стремился. Окончив дополнительные курсы и попрактиковавшись в отдельных областях натуральной медицины, мне нужно было решить новую задачу – найти доктора-специалиста, имеющего разрешение оценивать мой недюжинный талант. Таким человеком оказался граф Ингельхайм. Его врачебный кабинет уютно располагался в самом центре крошечного городка, любовно названного в честь его предков, производящих несколько столетий вино типа рислинг.
Мой график «послушания» состоял из утренней практической врачебной деятельности под «присмотром» и вечернего объезда окружающих деревень (по-нашему – вызовов на дом). Самое вкусное происходило в перерыве… Часов в двенадцать мы с графом спускались в подземелье, в винный погреб начала восемнадцатого столетия с начинкой современного космического корабля. Не забыв надеть бахилы и разговаривая вполголоса, выбирали вино, предпочитаемое хозяином. Выпив по бокалу втроем с супругой графа, потрепав за щеки малолетних детей и обсудив наше нехитрое медицинское, мы плавно перебирались в жилую часть дома, к столу, где был накрыт скромный обед. Если по каким-либо причинам меня не приглашали к обеду, что бывало крайне редко, то я отправлялся в ближайшую пиццерию, где читал газету «Бильд», погружаясь в язык и проблемы, поедая пиццу «три сыра». Все шло как по маслу, и дружба крепла.
И вот однажды, когда с пиццей было почти покончено, на велосипеде подъехала графиня, поздоровалась со мной, но внезапно, чем-то куда-то пораженная, резко повернулась и, не вымолвив ни слова, выскочила из пиццерии. Не обратив на этот демарш особого внимания, я потащился для продолжения трудовой повинности. Но на пороге меня встретила медсестра и сообщила, что на сегодня план графа И. изменился и я совершенно свободен.
С тех пор как отрезало… Меня перестали замечать и приглашать к обеду, отношения становились с каждым днем все более натянутыми. Запахло тем, что нужного свидетельства я не получу. Расстроенный и не понимающий, что случилось, я позвонил своему другу в Штутгарт, где он, в прошлом врач-психиатр, трудился интерном. Коллега внимательно выслушал меня и стал задавать наводящие вопросы, сводившиеся к тому, что дурного могло быть сделано мною в этот роковой день. Перебрав десятки вариантов от «давал советы врачу или задавал глупые вопросы» до «не ущипнул ли дружески жену графа или бонну детей за ягодицу», друг обескураженно сказал, что подумает на досуге и перезвонит с советом, как помочь моему горю. Через день по телефону опять начались расспросы «бывшего советского психиатра»: что ел, где сидел, с кем разговаривал во время еды, что читал? И когда я сказал, что читал газету «Бильд», с другого конца провода я услышал знакомое слова на букву «м», имеющее отношение к моей персональной характеристике. Ларчик открывался просто. Я ужасно скомпрометировал доктора Ингельхайма и его практику тем, что прилюдно среди его знакомых и пациентов читал «Бильд», газету типа «Московского комсомольца». Таким не место за семейным столом респектабельного врача с солидной репутацией!
Через несколько дней, когда стало невмоготу, неожиданно, на три недели раньше срока, мне было выдано свидетельство и в устной форме сказано, чтобы я задумался над своим поведением в общественных местах и выбором литературы.
Вот такая история о ментальности на тернистом и карьерном пути на немецкой земле.
Ее светлость княгиня Татьяна Илларионовна МеттернихУ меня неожиданно закончился бензин, до заправки оставалось километров пять, а от места моей работы, кабинета доктора Ингельхайма, было километра полтора. Автобан, протянувшийся узкой змейкой между виноградниками и рекой, в августе четыре часа пополудни был полупустым. На лампочку, горевшую на панели ярким красным светом, смотреть было поздно. С трудом выкатив автомобиль на обочину и вызвав АDAC – помощь на дорогах, я поставил знак «внимание» и, разложив свежий «Огонек» на капоте видавшего виды «мерседеса», принялся читать. Не прошло и десяти минут тоскливого ожидания, как раздался негромкий шум тормозов и впереди меня, метрах в семидесяти, включив аварийные габаритные лампы, остановился ярко-красный кабриолет с открытым верхом. В мою сторону направлялась высокая, подчеркнуто элегантно одетая дама в белоснежном платке. На вид ей было лет шестьдесят. «Могу ли я чем-нибудь быть полезна?» – по-немецки спросила она, приветливо улыбаясь. Мой ответ «Спасибо, помощь вызвана» не вполне удовлетворил ее. Сообщив, что аварийный знак выставлен не по правилам, а именно слишком близко от автомобиля, она, посмотрев на журнал, неожиданно спросила: «Надеюсь, вы не только читаете, но и говорите по-русски? Я думаю, вы тот самый врач из Москвы, стажирующийся у моего друга доктора Ингельхайма. Он несколько дней назад рассказывал мне о вас после заседания попечительского совета музыкального фестиваля в Рейнгау». У меня, наверное, на лице было написано еще что-то кроме удивления, поэтому, когда я подтвердил, что «Да, да, я врач!», она продолжила: «Приезжайте ко мне в замок через три дня к 18 часам. В рамках фортепьянной программы будет концерт пианиста Виктора Майзенберга, нашего с вами соотечественника. Меня зовут Татьяна, Татьяна Васильчикова-Меттерних».
Княгиня Меттерних, Евгений Табачников на приеме в ратуше Франкфурта
Так начались мои дружеские отношения, растянувшиеся более чем на десять лет, с очаровательной женщиной и меценаткой Татьяной фон Меттерних-Виннебург, написавшей за свою долгую жизнь 15 книг, в том числе «Женщина с пятью паспортами. Повесть об удивительной судьбе», к изданию которой в России я имел отношение. Среди этих книг и мемуары, и путевые записки, и акварельные рисунки в виде путевых записок, и книга об автомобильных путешествиях с мужем.
Журналист Виталий Мелик-Карамов, написавший о ней статью для журнала «Огонек» и сделавший фильм, так начинает свой рассказ:
«Мой московский приятель Евгений Табачников, ныне житель Франкфурта, сказал: “Я знаю, тебе это будет интересно, я договорился о встрече с княжной Васильчиковой, она же княгиня Меттерних”. Через полчаса колеса жениного “мерседеса” хрустели по гравию внутреннего двора большого поместья или маленького дворца. Нас провели в гостиную первого этажа. Вошла хозяйка. Очень высокая, худая, царственная.
Я спросил: “Татьяна Илларионовна, вы читали “Манифест коммунистической партии?” Там есть такие строчки: “Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо…”
– Канцлер Австро-Венгерской империи – прадед моего покойного мужа, – ответила Татьяна Илларионовна и, показав на кресло с рыжей обивкой сношенной кожи, сказала: – А это его любимое кресло».
Несколько слов о необыкновенной биографии этой замечательной женщины.
Княжна родилась в Петрограде в первый день 1915 года в семье члена IV Государственной думы князя Иллариона Сергеевича Васильчикова и Лидии Леонидовны, урожденной княжны Вяземской, и была женой последнего князя Меттерних-Виннебурга.
Вместе с сестрой Мисси (также мемуаристкой) училась в Сен-Жерменан-Ле. В сентябре 1941 года, выйдя замуж, поселилась в усадьбе Кёнигсварт на западе Чехословакии. После изгнания судетских немцев супруги переехали в Рейнгау, где ими был восстановлен из руин замок Йоханнисберг.
На основе местных виноградников ими было создано популярное игристое вино «Князь Меттерних». В 1978 году княгиня Меттерних вступила в орден святого Лазаря, взявшись представлять его интересы на территории Германии. В 1987 году поддержала инициативу создания музыкального фестиваля «Рейнгау», предоставив помещения замка Йоханнисберг для концертов.
Татьяна Илларионовна постоянно приглашала нашу семью на концерты и светские мероприятия. Как-то я рассказал ей об удивительном художнике Дмитрии Алексееве и показал выполненные им портреты. Ей немедленно захотелось пригласить его в Германию и заказать ему свой портрет. Не прошло и нескольких месяцев, как Дима прилетел во Франкфурт. Они с княгиней понравились друг другу, и начались сеансы, во время которых она рассказывала художнику о замке, его восстановлении, встречах, проходивших в его стенах.
– Недавно приезжал наш немецкий президент Херцог. Пили наше шампанское. Я сказала: «Меттерних был очень умным человеком и всегда повторял, что в политике нельзя забывать два фактора: историю и географию. Они никогда не меняются. Россия – шестая часть суши, и пренебрегать ее историей тоже нельзя». Вот так я сказала нашему президенту.
Портрет произвел на нее самое положительное впечатление и занял почетное место в галерее замка.
Вообще, когда у меня появлялись трудности ментального свойства, то я обращался к моему старинному другу Эдуарду Малаяну. Он виртуозно понимал и разбирался в нюансах последствий эмиграции российской элиты. Будучи профессиональным дипломатом по призванию и знатоком мировой культуры, всегда безошибочно помогал найти верное восприятие некоторых необычных суждений о днях минувших в трагических судьбах прекрасных людей, не по своей воле покинувших любимую землю.
Однажды я спросил:
– Татьяна Илларионовна, как сформулировать «исход» вашей семьи и его причину?
Неожиданно для меня, после довольно длинной паузы, она встала и, подойдя к книжной полке, открыла том сочинений Ивана Бунина на заложенной странице.
– Евгений, лучше всех ответил на ваш вопрос настоящий «русский Иван» – Иван Бунин в речи, произнесенной в Париже 16 февраля 1924 года: «Миссия русской эмиграции».
И медленно, с выражением прочитала:
«Мы эмигранты, – слово emigrer к нам подходит как нельзя более. Мы в огромном большинстве своем не изгнанники, а именно эмигранты, то есть люди, добровольно покинувшие родину. Миссия же наша связана с причинами, в силу которых мы покинули ее. Эти причины на первый взгляд разнообразны, но в сущности сводятся к одному; к тому, что мы так или иначе не приняли жизни, воцарившейся с некоторых пор в России, были в том или ином несогласии, в той или иной борьбе с этой жизнью и, убедившись, что дальнейшее сопротивление наше грозит нам лишь бесплодной, бессмысленной гибелью, ушли на чужбину».
У Татьяны Илларионовны привычка с детских лет всегда что-то делать и не сидеть сложа руки сохранилась на всю жизнь. «Безделье разрушает личность», – говорила она, параллельно с разговором делая наброски в альбоме или рисуя мой портрет, сидя в кресле у камина. Великолепно разбираясь в музыке и живописи, собрав интересную коллекцию миниатюр, она очень естественно и просто общалась и с видными государственными деятелями, и с людьми искусства, легко переходя с одного языка на другой. При этом во время приемов и концертов в своем замке старалась сохранять все традиции и соблюдать правила этикета, тем самым создавая неповторимую обстановку праздника. Охотно отвечая на многие непростые вопросы, задаваемые журналистами, всегда оставалась мила, рациональна и великодушна, держа себя и собеседников на определенном уровне.
Вот что она ответила на реплику Мелик-Карамова: «В России существует мнение, что Николай II не может быть причислен к мученикам, так как он, помазанник Божий, добровольно отказался от трона».
– Это Богу решать, а не людям. Николай не хотел кровопролития, а вышло гораздо хуже. Я думаю, для императора он был слишком слаб. Россия может быть благодарна Ельцину за то, что он способен к твердым решениям в трудные минуты.
«В эпоху Горбачева, – рассказывала она, – я ездила в Россию и не могла отделаться от ощущения, что его режим оторван от страны. В сущности, никакой перестройки не было, была только гласность, которая всё и смела. Я была с гуманитарной помощью в январе 91-го, когда он позвал себе в помощники Янаева, и поняла, что все пошло назад».
Татьяна Илларионовна объясняла мне, почему в России сохраняется ностальгия по жестокости. По ее мнению, жестокость ассоциируется с неким государственным величием и силой. А кругом царит безнаказанность. Германия проделала огромную работу по осознанию истории на личном уровне. В России не было Нюрнбергского процесса над большевистским прошлым. Не было признания трагических ошибок, национального позора. Только воспевание побед, завоеваний народа и т. д.
Искреннее сострадание – это одно из важнейших проявлений человека. Слезы – это в какой-то мере проявление сострадания. При сталинской системе слезам места не было. Нормальное человеческое сострадание выжигалось на митингах, в газетных передовицах, в повседневной жизни.
С княгиней Меттерних в замке Йоханнисберг. 1996
Великолепная память, умение точно передать свои мысли, широкий кругозор – все это позволяло Татьяне Илларионовне на протяжении всей жизни добиваться поставленных целей.
В середине лета состояние княгини заметно ухудшилось, и «26 июля 2006 года в своем родовом дворце Йоханнисберг в возрасте 91 года от тяжелой болезни скончалась княгиня Татьяна фон Меттерних-Виннебург (урожденная княгиня Васильчикова) – известная меценатка, писательница, художница, организатор популярного музыкального фестиваля в Райнгау» – так написала немецкая газета «Франкфурт рундшау».
28 июля в Казанском кафедральном соборе Санкт-Петербурга по усопшей была отслужена панихида, на которой присутствовали представители российских благотворительных, дворянских и монархических организаций.
Похороны ее светлости княгини Татьяны Илларионовны Меттерних, со смертью которой прервался род князей фон Меттерних-Виннебург, прошли на семейном кладбище в поместье на берегу Рейна.
Встречи и беседы с Татьяной Меттерних навсегда оставили в моей памяти самые светлые воспоминания… Мир праху ее.
Часть III
С любовью, без иголок
«С любовью, без иголок»
Художник Сергей Лучишкин. «Шар улетел»Нижняя Масловка. Дома художников. У тротуара останавливается такси. Из него с трудом выползает чистенькая маленькая старушка. «Молодой человек, не могли бы вы помочь мне донести сумки до подъезда, а то водитель спешит!» Это ко мне, больше не к кому. Беру сумки и старушку, довожу до квартиры на первом этаже. Сгорбленный господин открывает дверь, впуская нас в малюсенький коридорчик. «Заходите, может, чайку попьете?»
Так началось мое знакомство с интереснейшими людьми супругами Лучишкиными: актрисой Камерного театра Таирова Валентиной Алексеевной и ее мужем, чудесным художником и милейшим человеком Сергеем Алексеевичем, автором замечательных картин, находящихся в Третьяковской галерее, – «Лыжники» и «Шар улетел». Сколько сказочных вечеров довелось провести мне в обществе этой семейной пары, а также маленькой беспородной собачки и старого кота, постоянно чихавшего от собачей шерсти, слушая истории об авангардном театре, лекциях Н. Удальцовой, становлении ОСТа77
ОСТ – Общество станковистов, художественное объединение.
[Закрыть] и его распаде, эвакуации на Алтай, теме спорта в творчестве художников. Сергей Алексеевич обладал феноменальной памятью, мог детально, шаг за шагом рассказывать о давно минувших событиях. Как-то в мастерской мне доверили раскладывать по датам и готовить к экспозиции рисунки и акварели. Заговорили о тридцатых годах, о создании фильмографии к кинофильму Александрова «Цирк». Художник подошел к ящику в письменном столе и достал коробку с негативами и рисунками к картине. Оказалось, что он, работая над фильмом, нарисовал практически все раскадровки, вошедшие позднее в фильм. Знаменитые сцены; танец на пушке, «спят медведи и слоны…», «весь день мы поем» и т. д. – выглядели как наброски на крошечных листочках бумаги, создавая фильм на бумаге.
Сергей Алексеевич увлекался совершенно разными направлениями собирательства. Коллекционировал марки, с интереснейшей подборкой на тему «Москва», дополненную спецгашениями; другими любимыми направлениями были спорт во все времена и космос. За свои собрания неоднократно получал грамоты на различных выставках, избирался в руководящие органы Союза филателистов. Собрание икон и церковной утвари украшало стены квартиры и мастерской по соседству. Он мог часами с подробностями рассказывать, описывая с мельчайшими деталями, как удалось найти ту или иную вещь, почему обратил на нее внимание, какое место она должна занимать в экспозиции. Словом, настоящий фанат коллекционирования. Как пациент, полностью доверяя врачу, с большим интересом относился к натуральной медицине, являясь ее сторонником. У нас сложились многолетние дружеские отношения, продолжавшиеся до последних дней жизни этой замечательной пары.
Художница Ольга Колмакова: «В ясной реалистической манере…»По соседству с Сергей Алексеевичем проживала художница Ольга Колмакова, с которой он меня и познакомил как врача-иглотерапевта и коллекционера. Милая, добрая, но «недалекая». Будучи коренной москвичкой, влюбленная в свою Масловку, она прекрасно готовила вареники с творогом и с удовольствием потчевала ими друзей, пришедших в мастерскую посмотреть работы и поговорить «за жизнь».
Училась О. Колмакова на курсах АХР у И. И. Машкова. Позднее стала членом МОСХа. Участница выставок: ОМАХР, АХР88
АХР – Ассоциация художников революции, ОМАХР – Объединение молодежи АХР, МОСХ – Московское объединение Союза художников.
[Закрыть], «Молодые художники» (1934, 1936). Искусствовед В. Костин писал о ней: «…художник разнообразного дарования, Ольга Колмакова помимо основной работы над большими сюжетно-композиционными произведениями выступает на всех основных выставках в Москве с натюрмортами, пейзажами, портретами. Особо интересно ее портретное творчество». Так же как и ее рано ушедший муж художник П. Москаковский, друг и сподвижник, участник объединений ОМАХР, АХР, работы которого хранятся во многих галереях бывшего СССР, она работала в сугубо реалистической манере и всю свою творческую жизнь не признавала любые авангардные течения. «Женечка, советским людям Малевичи не нужны. Труженики должны любоваться своим трудом или его плодами. В ясной реалистической манере. И в ваши иголки я никогда не поверю, так и знайте».
В доме 21 на Красноармейской улице на седьмом этаже соседствовала с нами удивительная женщина и замечательная актриса Ольга Аросева, к которой вся наша семья питала самые нежные и дружеские чувства, и не без взаимности. Исидор Шток прислушивался к ее мнению по поводу своих пьес, регулярно посещая все премьеры в Театре сатиры, Александра Кононова приглашала ее на свои премьеры в «Ромэн», и даже наш сын Володя при встрече с ней в лифте или позвонив в дверь, считал своим долгом сообщить, например, что в продуктовый магазин, называемый в народе «Комсомолец», завезли живую рыбу (карпа), и спрашивал, не нужно ли для нее занять очередь. Поэтому ничего особенного не было в том, что после возвращения Аросевой из гастрольной поездки по городам Сибири и Дальнего Востока у нас поселилась девушка Надя, впоследствии за массивность фигуры и толщину ног названная Надя Большая. Она и ее семнадцатилетняя подруга Надя Маленькая из города Гай увязались за актрисой посмотреть столицу. В результате одна из них, Надя Маленькая, помогала какое-то время О. А. по хозяйству, в основном читая журнал «Экран», а другая Надя стала жить у нас, помогая Ирине. В это время Ольга Аросева находилась в романтических отношениях с красивым, видным грузинским мужчиной, лет пятидесяти, по имени Абессалом, для простоты в быту называемым Бесиком. Постепенно это имя стало родным и нарицательным. Надя Маленькая периодически прибегала к нам в слезах, сквозь всхлипывания и причитания рассказывая: «Бесик пришел злой страшно, увидя, что я читаю, закричал: “Кончай библиотеку!!!”» Роман продвигался непросто, сопровождался конфликтами, свидетелями которых помимо их воли становились соседи по лестничной клетке – семья милейших Аграновских (журналистки Лары и будущего адвоката Елены).
Однажды поздно вечером к нам зашла О. А., поведав драматическую историю. К Абессалому приехал друг – цеховик из Тбилиси, остановившийся в «Советской», одной из лучших гостиниц Москвы, накрыл роскошный стол, все выпили, закусили, и Бесику стало «нехорошо». Придя в номер товарища, он лег на кровать и начал громко икать. «И так икает со вчерашнего вечера». Вызвали «неотложку» – не помогает. «Не знаем, что делать».
Взяв набор игл для акупунктуры, шприцы и анестетики, я поехал в гостиницу. Картина, представшая перед глазами, не радовала. Вообще сильные, крепкие мужчины болеть не умеют, так как не привыкли, поэтому не было ничего удивительного, что и Бесик не «блистал», лежа на гостиничной роскошной постели номера люкс. Проведя сеанс иглоукалывания и добившись незначительного успеха, ночью я отправился домой досыпать. Уходя, в дверях услышал, что он меня озолотит, что мои близкие не будут нуждаться никогда, и дети, и их дети, и так далее. Часа через три, когда еще не рассвело, позвонили от больного Бесика, попросив срочно приехать. Делать нечего, потащился, проклиная свою специальность. Приехал, объяснив, что нужно время, нужно терпение, и, сделав межреберную блокаду, уехал. Через два часа опять звонок. Приехал, пациент почти не икает, но изображает «муки адовые». И неожиданно говорит: если он, Абессалом, не перестанет икать, то икать буду я, и долго. Забрав свои инструменты, я повернулся и закрыл за собой дверь номера. На следующий день приехал водитель от выздоровевшего пациента с коробкой мандаринов. С тех пор Абессалом, встречая меня в районе нашего дома, вместо «Здравствуй» начинал разговор со слов: «Что, испугался, генацвале, да?»
