Текст книги "Пролетая над самим собой"
Автор книги: Евгений Табачников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)
Невзрачный пятиэтажный дом неподалеку от Большой Грузинской улицы, типичный грязноватый подъезд, дверь с выбитым замком. На первом этаже жму на кнопку звонка. На пороге неприметная женщина лет шестидесяти, предлагает войти и раздеться. «Евгений Анатольевич, к вам доктор от Мавриной (Т. А. Маврина – художница). Проходите в ванну, там можете руки лучше сполоснуть».
С первых шагов по квартире становится понятно, что ты попал в музей. Обои, гобелены, люстры, светильники, мебель, фарфор – все имеет отношение к русскому искусству середины XIX – начала XX столетия, подобрано тщательно и с огромным вкусом. Но главное – это картины, занимающие все пространство на стенах комнат. Графика П. Кузнецова, Е. Кругликовой, Е. Лансере восхищает и поражает. Особенно произвел на меня впечатление блестяще выполненный автопортрет художника К. Сомова, с каким-то невероятным взглядом, как будто пронизывающим насквозь. В комнате, где лежит больной, на стенах развешаны несколько работ Н. Сапунова: пестрая и радостная стихия народных празднеств, кричащие, уродливо-низменные «рожи» вместо человеческих лиц подавляют зрителя, создавая некий депримирующий99
Депримирующий – подавляющий (медицинский термин).
[Закрыть] эффект. Под ними и расположился господин Е. А. Гунст, как потом выяснилось, милейший, интеллигентнейший.
Евгений Гунст, родившийся в Москве в семье архитектора Анатолия Оттовича Гунста и уроженки Швейцарии Матильды Цезаревны Робер-Нику, переводил с французского на русский язык произведения мировой классики от Ги де Мопассана («Наше сердце», «Пышка») до Эдмона Гонкура («Братья Земгано»).
Его отец – известный архитектор и театрал, по проектам которого построены особняки и доходные дома, банки и здания акционерных обществ в Хамовниках, на Пречистенке, Плющихе в Москве. Дядя, Евгений Оттович Гунст, – адвокат, композитор, музыкальный критик. Евгений Анатольевич рассказал, что раньше он с родителями проживал в особняке Бегичевых, в Староконюшенном переулке, перешедшем им по наследству. Дом, входивший в состав усадьбы, еще в 1898 году был продан вдове статского советника архитектора Отто Карловича Гунста – Анне Ивановне Гунст, владевшей зданием до 1918 года.
Анатолий Оттович открыл в этом доме «Классы изящных искусств», в качестве частных учителей пригласив художников Л. Шехтеля, И. Левитана, Н. Крымова, Л. Пастернака.
Далее, создав в 1913 году общество «Московский драматический салон», позвал к себе цвет русской сцены: А. Сумбатова-Южина, Е. Б. Вахтангова. В 1916 году он объединил несколько любительских студий в «Лигу любителей сценического искусства».
Затем появилась Студия А. О. Гунста. Позднее он как меценат стал помогать Евгению Вахтангову в создании его собственной студии, продолжая поддерживать режиссера и после революции, вплоть до его кончины.
Рассмотрев неординарные и серьезные увлечения отца-архитектора, становится понятно, почему переводчик-сын превратился в серьезного, глубокого коллекционера-исследователя. Генетика и наследственность здесь сыграли первостепенную роль. Так, например, Евгений Анатольевич увлекся собиранием работ рано и трагически погибшего художника Н. Сапунова. Ирония судьбы: во время лодочной прогулки перегруженная лодка перевернулась, и художник утонул. Гунст, создав замечательную коллекцию, написал первую монографию о нем, устроил выставку. И как апофеоз любой коллекционерской деятельности – после его смерти вдова Елена Петровна безвозмездно передала в собрание Третьяковской галереи четырнадцать блистательных работ Н. Сапунова, нашедших свое место среди собрания шедевров театрального искусства начала ХХ века благодаря знатоку и исследователю, скромному и обаятельному Евгению Гунсту.
Возвратимся к медицине. Межреберная невралгия – невероятно болезненное испытание для пациента. По силе ощущений ее можно сравнить с острыми почечными приступами. Жгучая или тупая боль в области ребер мешает дышать. При любом движении, чихании, изменении положения тела, кашле болевые ощущения усиливаются, и становится совсем плохо. Поэтому, когда спустя час после моих манипуляций с иглами и шприцем Евгений Анатольевич смог не только нормально дышать, но и присесть в кровати, доктор стал уважаемым человеком в гостеприимном доме.
Евгений Анатольевич всегда находил время, чтобы побеседовать со мной, объясняя, как достигается результат в создании гравюры на металлической пластине или почему ему нравятся художники из объединения «Голубая роза», почему особое место в его творчестве составили переводы и литературоведческие статьи о творчестве Альфреда де Виньи и Ретифа де ла Бретона. Предельно уважительно отзываясь о коллегах-коллекционерах, никогда и никого не оскорблял. Словом, остался в моей памяти настоящим русским интеллигентом.
Художники Татьяна Маврина и Николай Кузьмин. Украшение коллекцииВ моем собрании почетное место занимают книги с дарственными надписями от Татьяны Мавриной и Николая Кузьмина, а также несколько десятков графических произведений, в том числе акварельные рисунки, гуаши, путевые зарисовки, иллюстрации. Некоторые из них мне особенно дороги, так как с ними связаны поездки на автомобиле по Подмосковью, на натуру, с удивительной семейной парой: Татьяной Мавриной, рисовавшей красочные, празднично-декоративные, лубочные картинки, пейзажи земли русской, иллюстрации к детским книгам и многое, многое другое, и ее мужем Николаем Кузьминым, графиком и писателем.
О них написаны десятки статей в периодике, книги с их иллюстрациями издаются значительными тиражами, вышли монографии, посвященные их творчеству, но настоящее признание пришло к Кузьмину (вероятно, лучшему иллюстратору Пушкина) и к Мавриной только в 1960-е годы. Они сторонились как советского официоза, так и различных течений в нашем искусстве, отмеченных некой оппозиционностью. Властные лица, надзиравшие за советским искусством, признавали их творчество, но обе стороны держались на почтительном расстоянии. Не подпускали они к себе и коллег – художников, искусствоведов, держа наглухо закрытыми от посторонних глаз свой дом, а также собрание икон XVI–XVIII столетий, церковной утвари, предметов декоративно-прикладного искусства: прялок, глиняных игрушек и некоторых вещей, которые сама художница расписывала в народном стиле.
Николай Кузьмин. Иллюстрация к «Евгению Онегину». 1932 (бум., акв., тушь, перо). Золотая медаль на выставке в Париже, 1937. Из собрания автора
Маврина – это фамилия матери художницы, которая стала творческим псевдонимом. Художница – один из ярких и талантливых членов объединения «Тринадцать», впоследствии смогла соединить свойственный этой группе «вкус к зарисовке острого мига жизни» с увлечением древнерусским и народным искусством, создав свой неповторимый стиль, в котором ей удалось сочетать графику свободного рисунка и экспрессивную декоративность народного примитива.
Николая Кузьмина отличали свободные по манере рисунки, иногда подцвеченные акварелью, тонко передающие эмоциональный строй литературных произведений («Евгений Онегин» А. С. Пушкина, 1932; «Левша» Н. С. Лескова, 1961). В этом ему не было равных.
Татьяна Маврина, отличаясь властным, конфликтным характером, полностью доминировала в семейных отношениях, являясь непререкаемым авторитетом в бытовых ситуациях. При этом во время бесед или дискуссий на художественные и литературные темы, наоборот, мягкий, изумительно тонкий и воспитанный Николай Кузьмин проявлял завидную твердость, отстаивая свою точку зрения. Особенно если это касалось товарищей по творческому цеху, к примеру В. Фаворского, которого художница не только не принимала как человека, исповедавшего другие, «немецкие» взгляды, но, можно сказать, не переносила на дух.
Вот одна забавная история из жизни и судьбы произведений искусства. Евгению Анатольевичу Гунсту на день рождения был преподнесен подарок – портрет Ольги Арбениной-Гильденбрант, известной и как муза и возлюбленная Н. Гумилева и О. Мандельштама, и как участница общества «Тринадцать», выполненный в типичной для Мавриной манере ню 30-х годов – лежащей на пляже в огромной шляпе. Картину, свернутую в рулон, нужно было отнести имениннику. Сказано – сделано. Через несколько месяцев разразился скандал: оказалось, что Елена Петровна, жена Гунста, библиотекарь по профессии и очень целомудренная женщина, запретила не только натягивать холст на подрамник, приводить в порядок и вставлять в раму, но и разворачивать. «Мы порнографию не собираем», – объявила она. И что самое удивительное, умудрилась донести свое искусствоведческое мнение до автора. Немедленно были разорваны дружеские и дипломатические отношения и поступило указание забрать картину назад. Я предложил свои услуги, чтобы наконец придать холсту вид картины, на которую можно смотреть. Получив «добро», через несколько месяцев приволок картину в раме Татьяне Алексеевне. И тут случилось неожиданное: «Я хочу, чтобы она висела у тебя в доме», – властно заявила художница, к моему неописуемому восторгу. И произведение заняло почетное место на стене в моей комнате.
Могу, однако, поведать читателям, что не раз вместе с Гунстом мы любовались редчайшим, бережно хранящимся в книжном шкафу изданием с эротическими рисунками-иллюстрациями К. Сомова «Книга маркизы» (Le livre de la Marquise), где художник создал не только все элементы оформления книги, но и подобрал тексты на французском языке. У Евгения Анатольевича в коллекции представлен был и более редкий вариант этого издания – так называемая «Большая “Книга маркизы”», дополненная еще более фривольными иллюстрациями и выпущенная в 1918 году в издательстве Голике и Вильборга. И, конечно, Елена Петровна эти сокровища не могла не видеть…
Писатель Виктор Шкловский. С чувством благодарностиЛиля Брик позвонила своему многолетнему приятелю и настояла на визите доктора: «Витя, рекомендую».
Семья Суок-Шкловских жила в соседнем подъезде писательского кооператива у метро «Аэропорт». Вечером того же дня я предстал перед Серафимой (Симой по-домашнему) – Суок, женщиной удивительной судьбы, и писателем Виктором Шкловским – самым парадоксальным человеком из всех творческих людей, с которыми меня сводила судьба. В. П. Катаев в романе «Алмазный мой венец» вывел Серафиму Густавовну под прозвищами «подруга ключика», «дружочек», отзываясь о ней нелицеприятно. При этом ее имя, надо заметить, объединяло удивительно разных писателей и поэтов: Юрий Олеша, Владимир Нарбут, Николай Харджиев и Виктор Шкловский. За несколько лет нашего знакомства, за те часы, что я присутствовал в их доме, я мог заметить, с какой любовью и симпатией относились друг к другу эти два совсем немолодых человека, проживших сложную и драматическую жизнь. Поэтому некоторые нюансы, отмеченные В. Катаевым, возможно, относились или к его скверному характеру, или к блистательному мастерству писателя-портретиста.
Вернемся к Виктору Борисовичу, который тяжело, с одышкой ступая, неся большую лысую голову и опираясь на массивную палку, опустился в кресло и пыхтя погрузился в него, пытливо и молча уставившись подслеповатыми глазами на доктора.
Более полувека назад именно этот человек вывел в феврале 1917 года на улицы восставшего Петрограда броневой дивизион, стал комиссаром Временного правительства на румынском фронте, подняв в атаку батальон, был ранен и награжден Георгиевским крестом 4-й степени, который вручил ему, еврею, лично генерал Корнилов.
В 1916 году по инициативе Шкловского было образовано Общество изучения поэтического языка (ОПОЯЗ), объединившее теоретиков формальной школы в литературоведении. Писатель полагал, что «Искусство всегда было вольно от жизни, и на цвете его никогда не отражался цвет флага над крепостью города».
Шкловский тесно сотрудничал с Маяковским и его окружением, входил в ЛЕФ. Находясь в Берлине, без памяти влюбился в младшую сестру Лили Брик, Эльзу, ставшую главным персонажем романа Шкловского «ZOO, или Письма не о любви», основанного на частично выдуманной, частично настоящей переписке безответно влюбленного романтика Виктора. Прочтя книгу, М. Горький обратил внимание на письма, написанные Эльзой, и посоветовал ей заниматься литературной деятельностью, став таким образом «крестным отцом» французской писательницы Эльзы Триоле.
«Хотел бы разучиться писать, – подчеркивал влюбленный Виктор, – чтобы научиться писать снова и только тебе. Разучиться говорить, научиться потом снова и сказать первым словом “Эльза”. Люблю тебя немыслимо. Прямо ложись и умирай». Но роман не сложился. Однако теплые, дружеские отношения, связавшие их на протяжении многих лет, сохранились. Напротив, Лиля смертельно поссорилась с Виктором, перестав с ним общаться. Зная об этом, Эльза спрашивает сестру в письме из Парижа, написанном в конце войны: «Почему вы с Витей все еще в ссоре? Война, смерть, а вы не помирились, неужели он тебя чем-нибудь обидел? Помирись! Я собираюсь перевести его книгу о “Капитане Федотове”, она нам сейчас нужна (нужна книга о русском искусстве и высококачественная оценка), и он никогда ничего лучше этой книги не написал». Такого же мнения придерживался и сам автор, подарив мне с благодарностью свою книгу «Повесть о художнике Федотове. Капитан Федотов», 1936 года издания, ставшую настоящей библиографической редкостью. Надписывая экземпляр, он отметил: «…Милый Женя, это моя любимая книга… Он хотел быть самим собой».
Эльза Триоле. 1940
Шкловский писал о Маяковском и его окружении, о московском литературном житье-бытье, об имевших место в те годы литературных баталиях. При этом в годы его литературного становления собственный темперамент у писателя был неуемный. То он скандалил из-за неправильной оценки его произведения, то дрался на дуэли из-за дамы сердца, то защищал свою отличную от прочих позицию. Шкловский был склонен к эпатажу, провокационной манере изложения, а временами к откровенному литературному хулиганству.
При этом оставался порядочным человеком, например, собирая материал для коллективной книги о строительстве Беломоро-Балтийского канала в 1932 году, призванную восхвалять мудрого товарища И. Сталина, великие стройки и достижения пятилеток, Шкловский ищет возможности встречи с находившимся там осужденным братом, чтобы помочь ему переносить тяготы заключения. Постоянно рядом с писателем был приставленный к нему для сопровождения и надсмотра чекист. Поэтому, когда энкавэдэшник спросил, как он себя чувствует в поездке, Шкловский ответил: «Как живая лиса в меховом магазине».
Виктор Шкловский придумал определение «гамбургский счет» для определения истинного места писателя в литературе, поставив во главе безумного, по мнению психиатров, и гениального, по мнению поэтов, будетлянина Велимира Хлебникова.
Писатель много и плодотворно работал, создавая киносценарии, статьи и книги, выступая как критик современной литературы и занимаясь переводами.
Как-то, когда я был у Шкловских, Виктор Борисович начал рассказывать о своей молодости, как он познакомился с Осей Бриком и Лилей Каган (Брик), о первых своих программных статьях по теории поэтического языка «О поэзии и заумном языке» и «Искусство как прием». Потом перешел на взаимоотношения все той же Лили и Маяковского и сказал о ней несколько нелестных слов, вспоминая свой конфликт с ней. Не знаю почему, но мне показалось, что это несправедливо, и я стал, набравшись смелости, пожалуй, даже с излишним темпераментом отстаивать Лилину позицию. Тем более добавив, что она сама уже не может за себя постоять (Л. Ю. Б. скончалась в 1978 году). Выслушав меня, Виктор Борисович встал, с усилием добрался до книжного шкафа, нашел свою книгу «О Маяковском. Мемуары» (М.: Советский писатель, 1940) и написал:
«Евгению Модестовичу с чувством благодарности за то, что он говорил о Лиле Брик. Виктор Шкловский, 1981 год».
Круг замкнулся.
На подаренной фотографии есть надпись, которую частично можно прочитать: «Я себя вижу иначе…»
Певица Клавдия Шульженко: «Я вам скажу один секрет: кого люблю, того здесь нет»Маленькая квартирка с низкими потолками, скромно обставленная, в кооперативном доме на улице Усиевича, неподалеку от метро «Аэропорт». Ее купила самая известная и любимая эстрадная певица советского народа. Сюда она переехала из коммуналки, когда у нее начался роман с красавцем Жорой, как она называла Григория Епифанова, фронтового оператора, прошедшего всю войну и закончив ее у поверженного рейхстага в Берлине. Эти без малого десять лет были (с ее слов) самыми счастливыми в ее жизни. «Всегда нужно нравиться мужчинам, если хочешь оставаться женщиной» – вот простой секрет от Клавдии Ивановны. И еще она говорила: «Мне запомнилось шутливое замечание Мони (моего отца), обращенное к Володе Коралли (первый муж и аккомпаниатор Клавдии Ивановны): “Главное – довести женщину до инструмента, до постели она дойдет сама”».
С моим отцом ее связывала многолетняя творческая дружба. Первое исполнение его песни «Мама» состоялось еще в конце тридцатых, причем, взяв ее в свой репертуар, Клавдия не была еще знакома с автором Модестом Табачниковым.
Мама – нет слов ярче и милей.
Мама – нет глаз мягче и добрей.
Хорошо мне жить любя, мама родная,
Посмотрю я на тебя – ведь ты совсем седая.
Потом, почти сразу, появилась песенка «Дядя Ваня, хороший и пригожий…», сразу ставшая популярной.
Затем состоялась их встреча во время войны, и на всех фронтах запели «Давай закурим». Вскоре на пластинках и по радио зазвучали песни «Точно», «Сочи», «Для нашего счастья распахнуты настежь любые дороги Москвы…», «В парке встретилась недавно я с героем молодым…», «Таких девчат, хоть обойди полсвета, днем с огнем ты не найдешь» и другие. Отец говорил, что Клавдию Ивановну отличает от других исполнительниц мягкая лиричность, светлая женственность. После ее исполнения хочется любить, творить, жить.
На мой взгляд, лучше всех о секрете успеха Клавдии Шульженко написала в своей книге Галина Вишневская: «Примером, идеалом эстрадного пения была для меня Клавдия Шульженко. Всё в ней мне нравилось. С самого появления ее на сцене я попадала под обаяние ее огромного мастерства, ее внешнего облика, ее пластики, отточенности ее движений. В каждой песне возникал определенный сценический образ, каждая песня была законченным произведением, со своим вступлением, развитием и финалом. Клавдию Шульженко никогда не покидало чувство меры – она была удивительная артистка. Прекрасные выразительные руки, богатая мимика – все отражает внутреннее, душевное движение. Все искренне прочувствовано, естественно исполнено и умно рассчитано…»
Клавдия Шульженкко. Фотография с посвящением Евгению Табачникову. «Довесок к книге». Москва, 1976
В апреле 1976 года в Колонном зале Дома союзов должен был состояться юбилейный концерт певицы, но незадолго до этого она стала жаловаться на головокружение и расстройство памяти. Получив консультацию и рекомендации нейрохирурга профессора Эдуарда Канделя, заведующего нейрохирургическим отделением НИИ неврологии, которого я уважал и чей авторитет не вызывал сомнений, стал «готовить» ее к этому важному выступлению. Все прошло замечательно, два отделения сольного выступления с оркестром, замечательный прием зрителей… но во время исполнения песни «Три вальса» она неожиданно забыла слова, и ей пришлось экспромтом выходить из этой неприятной ситуации. К сожалению, в последующие годы эти недуги постепенно усилились.
В 1984 году народной артистки СССР не стало. Но осталась память о великой эстрадной певице – легенде XX столетия, остались песни в ее удивительном исполнении, которое невозможно повторить никогда.
Милому доктору Евгению Модестовичу Табачникову с пожеланием успехов и высоких достижений в избавлении Человечества от недугов.
Ваш скромный пациент Л. Утесов
Часть IV
Возьмемся за руки, друзья
«Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке»
Пианист Владимир Крайнев. Блистательный маэстро7 ноября 1978 года, в день рождения Ирины, наши друзья Наташа и Дима Барщевские, снимавшие дом в Переделкине у какой-то генеральши, решили погулять там, собрав нашу компанию. Созвонились и договорились и с Володей Крайневым, который несколько дней назад вернулся из Горького, где выступал с концертной программой. Володя предложил: чтобы нам было удобнее, он перейдет на другую сторону Ленинградского проспекта, встанет неподалеку от метро «Сокол», где мы его и подберем.
Маэстро, последние шесть лет находившийся в холостяцком состоянии, неожиданно для всех закрутил бурный роман, но никто еще не знал, кто его героиня…
Подъехали, стоим в условленном месте, ждем. И вдруг слышим настойчивые и разноголосые гудки машин и видим две фигуры, взявшиеся за руки и на бегу наперерез через Ленинградку уворачивающиеся от автомобилей. Машины визжали тормозами, Володя весело-возбужденно хохотал, пока наконец вместе с подругой не запрыгнул к нам в «Жигули». Все происходило на грани фола: за то короткое время, пока влюбленные развлекались, мы просто физически взмокли от происходящего, так как было по-настоящему страшно за них.
Позднее выяснилось, что пианист 5 ноября переехал в квартиру возлюбленной, которую звали Татьяна Тарасова, тем самым начав долгую и счастливую семейную жизнь.
Владимир Крайнев после выступления на международном фестивале в Кольмаре (Франция), 1998
Таня с первых дней нашего знакомства производила впечатление совершенно своего, близкого человека. Важнейшие ее качества – доброта и самоирония. Вспоминаю рассказ, как будущий муж – известный пианист привез ее на смотрины к своей бабушке, пользовавшейся огромным авторитетом в семье. Не слишком здоровая пожилая женщина лежала на тахте, повернувшись к стене. Третьим вопросом оказался интерес к Таниному образованию. Тарасова рассказала, что она профессиональная фигуристка, мастер спорта, в настоящее время тренер. Собирается учиться в институте… Бабушка немного помолчала, посмотрев на Таню, и лаконично высказалась: «Человек без образования – не человек, а скотина». И повернулась обратно к стене.
Ирина Шток и Татьяна Тарасова в доме Крайнева – Тарасовой в Ганновере. 1996
В доме Тарасовых – Крайневых всегда что-то резали, шинковали, метали на стол, разливали по бутылям, приготовляя миски салатов и емкости с фирменным напитком – «клюковкой»: на бутылку водки шел стакан клюквы и две столовые ложки сахара. Пробирало основательно, и ноги пьющего быстро слабели и тяжелели. А какие подавали эклеры с заварным кремом! Зная нечеловеческую страсть к сладкому у Натальи Зив и у меня, пирожные, к величайшему сожалению, прятали от нас, чтобы было что выставить в конце вечера на стол.
После концертов Таня и Володя обязательно всем говорили традиционное: «Подтягивайтесь». И друзья, ученики, спортсмены не заставляли себя ждать.
После Володиных феерических выступлений или Таниных чемпионатов Европы или мира, где всегда побеждали ученики «Анатольевны», вся компания человек в сорок заполняла квартиру, размещаясь и в коридоре, и на кухне – везде, где только можно сидеть…
Атмосфера праздника витала в воздухе, приходил легендарный папа – Анатолий Владимирович Тарасов, великий тренер, очаровательная Танина мама Нина Григорьевна, сестра Галя, и, конечно, крайневская мама – несравненная Илечка (как до сих пор называют ее друзья маэстро). Выпивая и закусывая в хлебосольном тарасовском доме, я впервые услышал тосты прославленного хоккейного гуру: «Для тебя, Таня, второго места нет и быть не должно!» Слова настоящего, а не «квасного» патриотизма от человека, всю жизнь до конца отдававшего себя любимому делу.
У Володи и у Тани было много верных и близких друзей. Вначале ее некоторые принимали настороженно: спортсменка, к тому же известная… непонятно, чего от нее ждать. Жены Володиных товарищей даже немного ревновали. А потом все как-то само собой успокоилось, с пианистом подружились Танины друзья. Среди них был Михаил Жванецкий, который, приходя в квартиру, через какое-то время открывал свой видавший виды кожаный портфель, доставая исписанные листы бумаги. Все затихали, погружаясь в мир героев рассказов и миниатюр, теперь известных всей стране. Команда слушателей собиралась довольно разношерстная. Однажды автор с удивлением заметил, что впервые читает в таком специфическом обществе: «среди фигуристов и евреев».
Само собой, начиналось застолье и веселье…
Музыковед Женя Баранкин сообщал, что между первой и второй перерывчик небольшой, фонтанируя анекдотами и байками, поддерживая градус происходящего. На «огонек» собиралась и «утонченная интеллигенция, и не утонченная, и вообще не интеллигенция». Актриса Марина Неёлова и шахматист Гарри Каспаров, известный музыковед Марк Зильберквит с женой Леной, кинокритик Нина Зархи и музыкант Дима Сканави, замечательный скрипач и дирижер Володя Спиваков и его жена Сати, в будущем популярная телеведущая, фигурист Юрий Овчинников, журналист Виталий Мелик-Карамов, журналист и фотокорреспондент Юрий Рост, фигуристы Наташа Бестемьянова и Андрей Букин. Родители Тани сначала удивлялись – они считали, что музыкант, исполняющий классические фортепьянные произведения, должен искать тишины и покоя. А тут такой шум и гвалт! Но вскоре привыкли.
Владимир Крайнев и Владимир Спиваков на международном фестивале в Кольмаре (Франция). Фотография с посвящением Е. Табачникову от В. Крайнева. 1998
Нас с Володей Крайневым познакомил Евгений Баранкин (с которым я, как и с его женой красавицей Наташей Зив дружил с детства) в Пицунде, где на расстоянии практически километра располагались дома творчества писателей и кинематографистов. Мы с Ириной обитали у писателей, но дружили в основном и проводили время с кинематографистами. Пицунда тогда считалась суперсовременным курортом, семь белоснежных зданий в 14 этажей поднялись над вершинами вековых сосен, гармонично вписываясь в окружающий ландшафт. Друзья, солнце, море, вино – что еще надо, чтобы отлично коротать отпускное время! Все веселись как могли, но наш новый знакомый, пианист, заметно выделялся и в этом. Прошло более тридцати пяти лет со дня нашей первой встречи, а кажется, что все было совсем недавно. К величайшему сожалению, уже нет с нами блистательного, доброго и обаятельного Володи. И я полностью присоединяюсь к словам Галины Волчек, художественного руководителя театра «Современник»: «Очень легко говорить о человеке, когда он не только твой близкий друг и давний приятель, но и грандиозный художник. В восприятии творчества Владимира Крайнева, на мой взгляд, не может быть разночтений. Это всегда волнительно, всегда интересно. Он, безусловно, заражает своим виртуозным исполнением на концертах. Мне кажется, он один из лучших музыкантов, которых я когда-либо слышала».
Володя переиграл руку накануне гастрольного турне и обратился ко мне за медицинской помощью. Спустя месяц он написал на своей пластинке «П. Чайковский. Концерт № 1 для фортепьяно с Большим симфоническим оркестром Всесоюзного радио под управлением Геннадия Рождественского»: «Чтоб я так играл, как ты укалываешь. Твой пациент».
Можно только дополнить, что не мне судить о величии музыкального таланта Володи, но то, что у него было потрясающее чувство юмора, это абсолютно точно. И вообще годы дружбы навсегда сохранились в моей памяти.
