Текст книги "Пролетая над самим собой"

Автор книги: Евгений Табачников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Валерий Плотников, делая свои известные фотографии с ковриком, подаренным В. Маяковским, фотографировал Сергея и Л. Ю. В этот вечер она нас и познакомила с экстравагантным режиссером. Сначала все сидели за праздничным (в честь Сергея) столом, а мы с Ириной пришли с опозданием. Но когда мы появились на пороге квартиры, Параджанов неожиданно резко встал из-за стола, посмотрев пристально мне в глаза, и нараспев произнес: «Юнкер, ну вылитый юнкер. Разве вас еще не убили?» – и, подняв бокал, выпил за опоздавших.

До последних дней ее карие глаза под четкой дугой бровей, длинная рыжая коса, завязанная черной бархатной лентой, открытый лоб и тонкая фигурка с ухоженными, красивыми руками привлекали артистов, поэтов, интеллектуалов, дипломатов. И после 80 лет, будучи одной из самых замечательных женщин, завлекая своим обаянием, она живо интересовалась новыми литературными, музыкальными и театральными произведениями, поддерживая свой домашний литературный, и не только, «салон».

В мае 1978 года случилось несчастье: Л. Ю. у себя в квартире оступилась, упала и сломала шейку бедра. Диагноз был крайне неблагоприятный: «вколоченный перелом шейки бедра без смещения». Я срочно пригласил своего близкого друга, на мой взгляд, лучшего советского травматолога-ортопеда из ЦИТО профессора Веничку Лирцмана, занимавшегося геронтологическими (пожилыми) пациентами. Осмотрев больную, он предложил, учитывая возраст и кардиососудистую патологию, консервативный метод лечения (без операционного вмешательства и наложения гипса). В результате через полтора месяца, переехав в Переделкино, она могла самостоятельно стоять, но, к величайшему сожалению, мышцы полностью атрофировались, и сделать даже шаг не было никакой возможности. Приспособили кресло на колесиках, соорудили пандус, чтобы выезжать на веранду.

С сыновьями в доме у Василия Катаняна. 1986

Но такая жизнь ее не устраивала, этого Л. Ю. с ее темпераментом было недостаточно. Поэтому, несмотря на все наши совместные усилия, вывести ее из депрессии никак не удавалось. Привезли экземпляры вышедшей в Италии ее книги «Лиля Брик. С Маяковским». Все близкие, в том числе и мы с Ириной, старались организовать максимальный уход и реабилитацию, но ЛЮ сдавала с каждым днем, худела и грустила.

4 августа, выбрав время, когда никого из родных рядом не было, она приняла снотворное нембутал и вывела дрожащим почерком: «В моей смерти прошу никого не винить. Васик! Я боготворю тебя. Прости меня. Все друзья, простите… Лиля». И дописала прерывающимся почерком: «Нембутал намб…» И все… Так закончился земной путь великой женщины.

У меня по графику в тот день было суточное дежурство в ЦИТО, и оно закончилось рано утром. Подъехав к переделкинской даче, увидел плачущего Исидора Владимировича, сообщившего, что Л. Ю. не стало. Позвонил знакомым врачам в солнцевскую больницу, организовал перевозку, стараясь сделать все, что можно и как можно достойнее. Позже приехали Роберт Форд и Константин Симонов, которого я хорошо знал с детских лет как соавтора Модеста. Симонов и его жена Лариса Жадова по-настоящему любили Л. Б. и тяжело переживали внезапную утрату. Присели в комнате и стали обсуждать предложение Симонова о возможности напечатать информацию о смерти. Сейчас трудно объяснить, почему тогда никто из нас не удивился, когда Симонов как опытный функционер предложил отнести А. Б. Чаковскому написанные им и некролог, и извещение о смерти.

Великая Л. Ю., известная во многих странах, не являлась членом творческого союза. На основании этого у главного редактора «Литературной газеты» имелись все основания не обратить внимания на ее кончину на страницах своего издания. Но здесь и начинались торговля с властью и некий хитрый ход. Мол, ну хорошо, не печатайте некролог, но напечатайте короткое извещение о смерти. Таким образом руководители СП СССР согласились на предложение К. Симонова, и появилось короткое извещение о смерти ЛЮ.

Она написала в завещании, чтобы ее прах развеяли над полем под Москвой. Последняя воля Л. Ю., последняя… исполнена Инной и Васей.

«Я иду к Катанянам»

За несколько месяцев до своей кончины (30 апреля 1999 года) Василий Васильевич Катанян записал в дневнике:

«Перед Новым годом вышел мой огрызок о Л. Ю. (из-за Ваксберга). Название дала редакция. Я увидел книгу, когда отпечатали тираж, и сделать ничего нельзя. Когда дарю книгу знакомым, Инна заклеивает слово “Мужчины”. Написал предисловие, которое вклеиваем в книжку – но сколько можно. (Вот как это выглядит – обложка, титульный лист, первая страница вклейки.) Страна должна знать своих антигероев!»

Чтобы читателю была понятной эта запись в дневнике, я должен сделать небольшое пояснение. Речь идет о том, что в 1998 году Василий Васильевич подготовил к передаче издательству «Захаров» книгу о Лиле Брик. Об анонсе этой книги знали многие, и в том числе Аркадий Ваксберг, с которым Катанян был в дружеских отношениях. И вдруг издательство сообщает Васе, что в прессе появилась информация от Ваксберга, что его книга о Л. Ю. Б. в ближайший месяц появится в продаже и издавать книгу Катаняна не имеет смысла. Естественно, Вася звонит Ваксбергу выяснить ситуацию, а тот отвечает, что журналист его не так понял. Катанян успокоил издателя, отправил ему рукопись и стал ждать выхода своей книги… И действительно, очень скоро книга появилась в продаже, но не Васи, а Ваксберга. Чтобы как-то подсластить пилюлю, Захаров предложил Васе значительно урезать текст его книги. А то, что в итоге было издано под названием «Лиля Брик, Маяковский и другие мужчины», Вася и назвал в своем дневнике «огрызком».

С замечательными людьми – Инной Генс и ее мужем Василием Катаняном – нас познакомила Л. Ю. Б. на даче в Переделкине, куда они частенько наведывались, радуя старшее поколение не только своим присутствием, но и осуществлением практически всех хозяйственно-финансово-медицинско-литературных дел, такими как посещение продуктового магазина «Березка», связь с редакциями, отправка и получение разных посылок в Париж и т. д. Мы довольно быстро сдружились. В. В. оказался милейшим и незаурядным, остроумнейшим, тонким, образованным и веселым, а главное, «настоящим». Впрочем, как и Инночка, к характеристике которой подходит все вышесказанное. Вася умел дружить, его дружбе с Эльдаром Рязановым мог бы позавидовать каждый. Режиссер, в свою очередь, в качестве дружеского привета упоминал его в своих фильмах. Помните, в популярнейшем фильме «Ирония судьбы…» мама героя сообщала: «Я иду к Катанянам»?

Тесно общаясь, собираясь у них в квартире и у нас, совместно посещая вернисажи и премьеры, мы нашли замечательных друзей. Поэтому, когда в начале девяностых мы отъехали за рубеж, Васенька с некой педантичной регулярностью присылал нам многостраничные послания, держа в курсе своей и российской жизни.

Все, чем ему приходилось заниматься, будь то операторское искусство, сочинительство, изготовление различных предметов, например коллажей или вышивок, приготовление кулинарных новинок, моделирование одежды, получалось великолепно и с огромным вкусом. Все сопровождалось байками, шутками, создавая атмосферу постоянного праздника. Эпистолярным жанром он владел отменно, создавая не письма, а документы эпохи. И огорчался, если я не отвечал, уклоняясь, справедливо считая, что не могу соответствовать предложенному уровню переписки, заменяя ответ телефонным звонком в Москву. На что Вася писал следующее: «…я состою в переписке, а не разбрасываю свои письма по свету». Вот одно из писем, приведенное почти полностью.

Берлин, ноябрь 93

Анонимное письмо Евгению Табачникову с женой и малютками от Катаняна Василия Васильевича с женою Инной Юлиусовной, 1924 г. рождения, Тбилиси, русский еврей, паспорт XVI СРЛ 238-45 выдан в г. Москве, а прописан по адресу Кутузовский пр-т код 705 этаж 6, из окна вид на черно-белый дом.

Дорогой Женечка!

Опять мы в Берлине. Почему-то всегда осенью. Погода фиговая, витрины обрыдли и куры-гриль тоже. Но никуда не деться. <…>

Я ездил с Геной на машине в Мюнхен, жил у Успенского младшего (он преподает временно). Записали в бывшем логове бывшего зверя «Свобода» – рассказы из серии «Мои знакомые куртизанки». ЛЮБ. Ловите нас (с нею) в декабре, в «Экслибрисе». Несколько раз виделся с Майей и Робиком, они живут там в двухкомнатной квартире. В октябре, в самую заварушку, в Большом был вечер «50 лет на сцене», она танцевала три (!) отделения. Была вся Москва (оставшаяся), шикарная, успех был оглушительный, банкет шикарнейший и все помчались сломя голову домой, чтобы не захапал патруль. Вообще, я был очень доволен комендантским часом: в 11 вечера всем можно было дозвониться, все были дома и перестали угонять машины. К сожалению, комендантский час отменили. <…>

Нам звонили из всех стран, кто и не звонил годами, а вечером племянник из Тель-Авива:

– Как вы там?

– Нормально. Стало тихо. Хотя нет, сейчас вдруг опять откуда-то стали стрелять. Слышишь? (Инна подняла трубку к окну). Где же это стреляют?

– Не беспокойся, это на Новом Арбате, там засели снайперы. Нам это сейчас показывают по Си-эн-эн.

Там мы узнали из Израиля, что у нас происходит за окном… «Открыть окно – что жилы отворить»…

Вот так тихо и незаметно течет наша жизнь в Москве.

Очень мы печалились, что нет Вас с Ирочкой, что не приходите в гости. В общем, живем той же жизнью, что и при вас – с известными коррективами.

На даче летом якшались с Барщевскими, Аллой, приезжала гостить дочь – Каменки из Парижа, впритык к ней Нина из Манчестера – «Одна коза сменить другую, спешит…» Всем были рады.

Летом в Литмузее устроили выставку столетия Маяковского и целый зал ЛЮБ, опять все взяли у нас. Зато отреставрировали Пиросмана. <…>

Мои «Страсти по Параджанову» остановились на пороге из-за инфляции. Очень жаль, т. к. книга и макет, по общему мнению, замечательные. Так оно и есть!

К столетию М-го было несколько моих публикаций. Самая интересная выйдет в «Вопросах лит.» – «Т. Яковлева и семь неизвестных писем к ней М-го». Из меня.

В Мюнхене вышло переиздание ЛЮБ, в мягкой обложке, но хорошо отпечатанное.

В Москве – «Современницы о М-м» мной составленные и т. д. Интересно.

Еще чего-то. Все это отнимает время, но помогает компьютер (…), на котором мы с Инной лихо барабаним.

Вообще я заметил, что когда пишешь в стол, то это раньше или позже (скорее – позже) пробивается на страницы. А когда работаешь по договору, то – лень и не получается издание. Т. к. я сейчас пишу в стол (в компьютер) книгу о ЛЮ, до поры до времени. Сильно накуролесила дама! Столь долгая интересная жизнь…

Ну вот, чого-то я Вам много написал, сэр!

Это исключительно из любви к Ирочке, красавице…

«Кстати о брюках»: Инна сделал мне замечательную куртку из бархатных лоскутов и старого пальто Эльзы Триоле – произведение искусства помноженное на литературную реликвию. Представляете?

Женечка, мы тут до 30 ноября. Пишите и шлите фото. У нас с собою нет изобразиловки. Да это и к лучшему – представляйте нас по-прежнему молодыми красавцами со взором горящим, с чувственным оскалом, всех из блесток и минут.

Целуем, целуем Вас с Ирочкой, а малюток тискаем в объятьях, влезших для этого на стул.

Вася-Инна

Режиссер Петр Штейн: «Давайте говорить друг другу комплименты»

 
Давайте жить во всем
Друг другу потакая,
Тем более что жизнь
Короткая такая.
 

Булат Окуджава, «Давайте восклицать, друг другом восхищаться…»

Как-то промозглым зимним вечером, сидя дома с температурой, слышу телефонный звонок. Стараясь говорить как можно спокойнее, на другом конце провода Ирина, запинаясь, шепчет, что они со Светланой Тартаковской попали в аварию на Садовом кольце, около американского посольства. Связь оборвалось… и частые гудки в трубке. Минутная растерянность, и первое, что почти автоматически пришло тогда в голову, набрать телефонный номер Пети Штейна. Выслушав мой лепет, он спокойным тоном сказал: «Спускайся вниз, к подъезду, лечу». Через десять минут машина режиссера неслась по скользким, заснеженным улицам вечерней столицы. Оказалось, что у бетономешалки, гнавшей с превышением скорости на строительный объект, отказали тормоза на Садовом кольце, и видя, что в туннеле скопилась вереница автомобилей, водитель решил проехать правее, но там стоял автобус с детьми, и тогда он резко взял еще вправо, в переулок, сметая на своем пути сначала старенькую «Волгу», а затем, ударив «Жигули» с подругами Ирой и Светой, влетел в тополь. Лобовое стекло «жигуленка» лопнуло, засыпав их осколками, порезав лица, руки и шубы. Светлана лежала в обмороке на водительском сиденье. Ирина сидела на снегу рядом с автомобилем на чьем-то пальто и портфеле. Куски железа и детали кузова валялись на снегу, среди них бродил мой друг Коля Черкасов, муж Светланы, сосредоточенно всматриваясь в снег. Оказалось, что он искал часть фаланги пальца Светланы, оторванного при ударе. Приехали машины «Скорой помощи». Побросав свои автомобили, уговорив взять и нас с собой в салон, помчались с Петей в 67-ю городскую больницу.

Петр Штейн и Татьяна Груднева в доме у Чухраев. 1995

Никогда не задавался вопросом, почему ему я позвонил и в этот раз, а не кому-нибудь другому из друзей. Все делалось на уровне подкорки, автоматически. В любое время дня и ночи к нему можно было обратиться по любому поводу, и он никогда не отказывал, всегда подставляя плечо…

Петя родился в семье драматурга Александра Штейна, близкого друга Исидора Штока, и художницы Людмилы Путиевской.

Еще в школьные годы выделялся среди сверстников хулиганскими проказами. Родителей часто вызывали в школу «на ковер» к директору, а то и детскую комнату милиции, где с Петей проводили разъяснительные беседы. Поджигая почтовые ящики, наказывал писателей, подписавших письма против диссидентов. Он так боролся за справедливость.

Петина старшая сестра, чудесная и добрейшая Таня Путиевская, врач-рентгенолог, много лет была замужем за моим троюродным братом, актером театра «Современник» Игорем Квашой. Помню себя маленьким мальчиком, у меня очередная ангина, сижу грустный в постели с замотанным шарфом горлом. На следующий день Игорь пришел к нам в гости и принес мне в подарок маленькую деревянную лодку, выстроганную и отполированную им самим. Долгие годы она потом стояла на моем секретере.

Учитывая родственные и дружеские отношения между семьями, истории о подвигах неутомимого мальчика обсуждались не раз в нашем доме, и мне назидательно объясняли, с кого ни в коем случае никогда нельзя брать пример и с кем не надо дружить…

В студенческие годы он, будучи студентом ГИТИСа, ярким представителем золотой молодежи, приезжал в Коктебельский писательский дом творчества на своей собственной машине да еще в сопровождении какой-нибудь очаровательной спутницы. В те далекие годы музыкальные клипы с участием молодой красавицы, моющей автомобиль в купальнике, меняя различные эротические позы, еще не дошли до нашей страны, однако на примере с Петиной машиной можно с уверенностью сказать, что какое-то представление об этом у нас уже появилось.

Как-то я привел ему высказывание А. П. Чехова: «Незнакомая девица похожа на закупоренную склянку с неизвестной жидкостью – попробовал, да страшно: вдруг там яд?», на что Петюня, замотав головой, стал горячо и шутливо опровергать доктора и классика, объясняя, что так мы вообще можем лишиться лучших минут жизни. Пришлось согласиться.

Став старше, в летние месяцы, проводя время в Коктебеле, среди маститых писателей и новой поэтической поросли, попивая молодое вино и слушая новые свежеиспеченные вирши, наша компания наслаждалась любовью, молодостью, морем и Карадагом. Нарушали запреты администрации на появление в столовой в шортах или на слишком громкую игру на гитаре. Подшучивали над одним одиозным украинским «письмеником» в расшитой рубахе с национальным орнаментом, никогда не мывшим руки после туалета, но всегда волновавшимся, достанется или нет «халявный» кефир, выставляемый на подносах после ужина. Умудрялись прятать сандалии классиков, которые те снимали под столом во время обеда, дабы ноги дышали «полной грудью».

Петр Штейн, Мария Зверева-Чухрай, Александр Абдулов в доме у Чухраев. 1995

Мы дружили много лет. Вот типичная сцена бытия. Начало нового дня или час ночи, Черняховского, 4, квартира Пети Штейна, кухня, на маленьком столике пустые и недопитые бутылки водки и вина, в мойке гора грязной посуды, на маленьком диванчике, сидят, как китайские болванчики, покачивая головами, гостеприимный хозяин дома П. Штейн и его ближайший и верный друг А. Абдулов. На коленях у отца дремлет дочка – десятилетняя Сашенька Штейн. Примостившись у подоконника, выпивают «за все хорошее» красавица и умница Маша Зверева-Чухрай, томная и загадочная Рита Шкода и сама «хозяйка дачи», заводная и жизнерадостная Татьяна Груднева, актриса Театра на Таганке. Дым стелется и витает на всех уровнях пространства, запахи, характерные для пьянки, дурманят присутствующих. Квартира находится в состоянии перманентного праздника. В дверях прощаются и здороваются Сергей Авдеенко, нетвердо стоящий на ногах, с только что появившимся Сережей Цигалем и Любой Полищук. Звучат крики: «Будем выпивать или глазки строить?» За столом, на диване, везде, где только можно, сидят, стоят, наливают, закусывают, рассказывают, спорят, обсуждают, смеются, икают и просто по-своему радуются дружескому общению среди своих и таких родных. События в театре и кино, артистические удачи, премьеры и вернисажи, любовные похождения и диссидентство – всё является важным и актуальным. Так происходит и в московской квартире, и на даче в Переделкине. Суббота-воскресенье – толпа друзей, мангал, над которым хлопочет Антон Табаков, приехал Леонид Ярмольник, привез еще свежей зелени и поросенка, подтянулись Леонид Якубович и Алла и Игорь Угольниковы, Шура Шкода показывает новый кабриолет… Распаковывает ящик с выпивкой Боря Фейгин. Шутки, смех, музыка… и так всегда у Пети Штейна в течение многих лет в постоянной среде – «среда обитания»: актеры, художники, люди искусства.

Павел Чухрай, Петр Штейн, Ирина Шток, Юрий Синяков у нас дома на Красноармейской улице. 1993

Будучи любимцем женщин, плавно переходя из одного романа в другой, Петр при этом не забывал и о семейной жизни, несколько раз женившись на красивых и ярких женщинах. Его бурный роман с известной актрисой Ией Саввиной проходил в течение нескольких лет на глазах друзей, давая повод для обсуждений и сплетен. Крылатое выражение режиссера неоднократно становилось реальностью. Заведя роман с привлекательной и обаятельной, он наутро заявлял: «Теперь как честный человек я обязан на вас жениться».

Став режиссером театра «Ленком», под руководством легендарного Марка Захарова Штейн начиная с 1977 года осуществил несколько успешных постановок, среди которых выделялись спектакли: «Дорогая Памела» Д. Патрика и Г. Горина, «Карманный театр» Ж. Кокто, «Бременские музыканты» Г. Гладкова и В. Ливанова, «Ромул Великий» Ф. Дюрренматта.

На мой взгляд, одной из самых запоминающихся работ стал спектакль «Новый американец», созданный по мотивам известных произведений Сергея Довлатова «Зона» и «Заповедник», а также «американских» рассказов писателя. Премьера спектакля во МХАТе имени А. П. Чехова состоялась 5 сентября 1994 года. И на афише имена двух русских писателей заслуженно стояли рядом.

Личная жизнь режиссера и его компании всегда служила образцом для любителей загулов. Среди всех вакханалий отдельной строкой можно выделить организацию «мальчишников» на даче в Переделкине. Думаю, что участникам есть чем поделиться не только со своими сверстниками, но и с новым поколением молодых прожигателей жизни. Не раз режиссер ставил под удар мою семейную жизнь, звоня мне среди ночи и прося немедленно приехать на машине в Переделкино, так как прокололи колеса и нет запасок, съехали в кювет и находились в нетрезвом состоянии… Так он «наказывал» меня от уклонения в участии в праздниках сердца. Любимой причиной звонков являлось тревожное состояние здоровья кого-либо из участников застолья, из-за чего следовала настоятельная просьба немедленно приехать, так как я реаниматор, обязан выполнять клятву Гиппократа, а не нежиться в постели. Режиссерские находки оборачивались семейными скандалами с призывами прекратить «ночные похождения».

Со временем Петюша заматерел, сделав из своей квартиры, обставленной мебелью из карельской березы, с люстрами и канделябрами начала XIX столетия, прекрасной библиотекой, чудесный уголок для действительных житейских услад и утех. Если к этому добавить любовь к вкусной еде, то можно дополнить картину еще словами из «Обломова» И. А. Гончарова: «Есть еще сибариты, которым необходимы такие дополнения в жизни: им скучно без лишнего на свете. Кто подаст куда-то запропастившуюся табакерку или поднимет упавший на пол платок?»

Жизнерадостность, желание погулять, повеселиться с друзьями, создать атмосферу праздничного действия – вот что составляло главную задачу значительного периода Петиной жизни. При этом он оставался в любых жизненных коллизиях настоящим и верным товарищем, на которого всегда и во всем можно было положиться в любую трудную минуту.

И вот внезапно случилось несчастье. Петя пожаловался на боли, пошел к проктологу и узнал неутешительный диагноз. Необходима была скорейшая операция. Институт проктологии был, по сути, первым в СССР и единственным в Российской Федерации научно-клиническим учреждением, целиком специализирующимся на заболеваниях толстого кишечника, с огромным накопленным опытом. Там Петю и прооперировали. Я приезжал к заведующему отделением, беседовал с врачебной бригадой и анестезиологом о планах на вмешательство, о перспективах реабилитации. Марина, Петина жена, поддерживала его, делая все возможное и невозможное на протяжении всей последующей жизни, проведенной в борьбе за возможность не только существовать, но и творить. Петя, став совершенно другим человеком, боролся за эту возможность, отдавая все силы для восстановления и вырывая несколько лет жизни у смертельного недуга. Придя в 2002 году на телевидение уже тяжелобольным человеком, работая буквально и день и ночь, что и для здорового человека не всегда возможно, проявляя огромное мужество и волю, сумел за четыре года поставить сериалы: «Бедная Настя» (2003), «Дорогая Маша Березина» (2004), «Зона» (2006), «Автономка» (2006), «Врачебная тайна» (2006).

В 2006 году Петя с Мариной приехали в Дюссельдорф. Врачебный консилиум вынес вердикт о необходимости срочного оперативного вмешательства. После 12-часовой операции и сложного послеоперационного периода Петя уже не смог восстановиться и 10 февраля 2007 года скончался дома, в Москве… Человечество еще бессильно перед множеством вещей. Хорошие люди не должны умирать, они должны жить… А пока остается светлая память о ярком, самобытном и талантливом режиссере, веселом человеке, настоящем друге.