Текст книги "Пролетая над самим собой"
Автор книги: Евгений Табачников
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
Петр Вайль: «Чтоб не забывали о карте, которая так легла»
Когда мне в голову пришла неожиданная мысль написать о людях, с которыми сводила судьба, то среди первых, о ком я подумал, конечно, был Петечка Вайль, подаривший нам незабываемые часы интереснейших встреч и бесед.
Повстречались мы с Петей и Эллей в конце девяностых зимой в гостинице на острове Гран-Канария, в местечке Маспаломас. Погода стояла типично канарская для этого времени года, градусов 20. После немецкой зимы, с ее промозглыми вечерами и холодными ветрами, ступить на вечнозелено-желтоватую землю и продлить теплое время года – что может быть приятней? К сожалению, наши друзья по семейным обстоятельствам не смогли составить нам компанию, и пришлось коротать время вдвоем, гуляя вдоль океана, наслаждаясь дивными дюнами, пляжами, нудистским раем… Общение с туристами, заполнявшими отель, сводилось к беседам о климате, флоре и фауне здешних мест, стертых ногах, артериальном давлении (все-таки я врач) и проблемам правильного питания. Немецкая речь слышалась повсюду, так как Канары наряду с Майоркой – излюбленное место отдыха жителей Германии в это время года. Вечерняя трапеза предлагала обширный буфет с морепродуктами. Проходя с тарелками, наполненными вкуснятиной, в обеих руках, я отчетливо услышал изысканную русскую речь, сопровождаемую ненормативными лексическими вкраплениями. Темпераментно излагал мысли приятный полноватый господин с седой бородой. Ему безропотно внимала милая дама, как вскоре стало ясно – супруга. Речь шла о несовместимости отдельных продуктов, выбранных ею. Неожиданно для себя я влез с репликой. Как приятно было слышать подобные замечания на русском, родном! И вообще смачно, чудесно, ярко. Какие точные языковые обороты… Как ни странно, меня сразу никуда не послали, и мы разговорились.
Евгений Табачников, Ирина Шток, Петр Вайль. Маспаломас, 2001
Петя вскоре предложил мне встретиться и продолжить беседу завтра же в одиннадцать у ворот, ведущих к океану. Назавтра, на беду, небо заволокло тучами и полил дождь, редкий для эти мест. Ни фамилии, ни номера комнаты, чтобы предупредить и сменить время, я не знал, поэтому без особых надежд на успех, пунктуально в назначенное время, в штормовке, шортах и кроссовках потащился к воротам. Как мне казалось, шансы встретиться были минимальными, но вроде договорились ведь… Как же я удивился, когда навстречу притопал босиком Петя, держа обувь в руках и засучив штанины. Так и в дальнейшем, на протяжении всей нашей дружбы, на его слово всегда можно было положиться. А его честность, порядочность и обязательность являлись фирменными качествами!
К своему стыду, его фамилия, произнесенная между прочим, тогда, в первые минуты нашего знакомства, мне ничего не сказала. Поэтому после сочных рассказов о поездках по свету, в том числе в Чечню, я посоветовал все же остерегаться рискованных путешествий на Кавказ, не понимая, что это важнейшая часть его человеческой и журналистской этики и вообще жизни.
Надпись на книге «Гений места»: «Ире и Жене, с которыми пройдены долгие легкие пути среди голых и смешных. ПВ Gran-Canaria – Praha – Frankfurt/M декабрь 2002. Нет, отнюдь не Штольц – Обломов-с гений места Маспаломас».
Петр Вайль и Сергей Гандлевский, поэт, прозаик, эссеист, выступавший во Франкфурте с чтением своих стихов, надумали посетить город Марбург.
Я вызвался оказать содействие друзьям для их скорейшего и комфортного достижения цели. И в результате был увековечен в книге «Стихи про меня»…
«Если б не достижение прогресса – автонавигация, плутали бы мы с приятелями (за этим определением скрывались Гандлевский и я) в поисках нужной улицы. А так мы во Франкфурте, (где я в то время проживал) набрали на табло, встроенном в переднюю панель “Мерседеса”, Marburg Pasternakstrasse, и получили в ответ обещание, что, если не будет пробок, расчетное время прибытия 10:03, то последовали всем дальнейшим указаниям и в 10:03 въехали на короткую наклонную улочку, уставленную похожими друг на друга двух-трехэтажными домами. В пустоте воскресного утра обнаружился один туземец с лопатой, который не знал ничего о Пастернаке и объяснил, что все дома тут построены после войны, кроме того, с краю (перевод с туземско-немецкого мой). Возле него мы постояли, сфотографировали (!!!) и уехали утешаться в центр, неизменный при Пастернаке, Ломоносове, Гриммах, Лютере и даже Елизавете Венгерской, во имя которой здесь построен первый в Германии готический собор. В него заходил Пастернак, как и в маленькую прелестную Кугелькирхе, и в Мариинскую церковь на утесе, с которого открывается вид на сотни острых черепичных – “когтистых” – крыш».
Неудавшийся случай попасть в историю напомнил мне рассказ самого Пети о его участии в творчестве режиссера Германа-старшего, когда он оказался на «Ленфильме» при озвучивании фильма «Хрусталев, машину!».
Работали над сценой, в которой врача вызывают к умирающему Сталину: он надавливает пациенту на живот, и тот громко пукает. Герман, который был дотошен и скрупулезен в деталях, объехал десяток питерских больниц в поисках больных такого же примерно возраста и диагноза, записывая достоверный нужный звук… Когда появился Вайль, Герман сказал: «Вот пять вариантов пука, какой тебе покажется достоверным в данном случае, такой и поставим». Петр выбрал и стал считать себя соавтором фильма – увы, в титрах он своей фамилии не нашел, она не упоминалась, как и моя в его книге.
Человек-праздникВстречаясь в Карловых Варах во время кинофестиваля, я не переставал удивляться точному анализу фильмов и жизненных ситуаций. Поедая утку в ресторане «У Швейка» и запивая пивечком, можно было часами слушать о людях, жизненных впечатлениях и, конечно, о еде. В Венеции, наслаждаясь городом, мы традиционно посещали рынок у моста Риальто.
Надо было видеть, как Петя купался в морепродуктах, выбирая, оценивая, принюхиваясь, закрывая иногда при этом глаза, и только потом вступал в беседы с продавцами.
Наконец, когда закупки завершались, мы с полными сумками садились на вапоретто и направлялись в сторону станции Арсенал, где Петя и Эля, верный друг и любимая женщина, недавно купили маленькую квартирку и еще не привели в нужный вид. Петя энергично шел на кухню шаманить. В скором времени, а иногда и наоборот – через несколько томительных часов, – на столе появлялись сумасшедшие по вкусноте блюда, обязательно с какими-то изысканными, понятными только ему специями и подливками. Выбор вин – это тоже было некое священнодействие. Они должны были давать какие-то особые вкусовые дополнения, понятные только автору. Короче, пир, созданный талантом и трудом мастера, свидетелями и участниками которого мы с женой были и в Венеции, и в Праге, да и несколько раз и у нас в Германии. Поход на Марктхалле и неспешное выбирание ингредиентов для будущего ужина всегда производили на меня неизгладимое впечатление… Все продумано до мелочей. И вот ужин – готов. Скорее к столу! Собирались друзья, и начиналось то, о чем теперь можно говорить и вспоминать как о Петечкином ПРАЗДНИКЕ! Недаром все, что он написал о еде, в том числе и совместная с Генисом книга «Русская кухня в изгнании», настраивает читателя на предвкушение удивительного путешествия в мир сказочных блюд и ощущений.
Эля Вайль, Ирина Шток, Петр Вайль. Венеция, 2003
Не раз мы с Ириной, находясь в Италии и прогуливаясь в компании Пети и Эллы по Венеции, слушали его фантастические рассказы и открывали для себя все новые тайны чуда на воде. Особенно запомнились рассказы о параллелях любителя венецианской зимы Бродского между его, Иосифа, Питером и Венецией. Об этом прекрасно написал Юрий Лепский, также слушатель П. Вайля:
«Когда мы дошли до знаменитой набережной Неисцелимых, я благодаря Пете и его жене Эле уже представлял себе природу венецианских пристрастий Бродского: винтажный интерьер и голые лампочки на витых проводах в траттории “Маскарон” напоминали ему ленинградские коммуналки; решетка и аллеи венецианского сада Жардиньи напоминали ему ленинградский Летний сад; пролив Джудекка с набережной Неисцелимых напоминал вид на Неву с Дворцовой набережной… Неслучайно он изменил название своего знаменитого венецианского эссе. Вместо первоначального “Набережная Неизлечимых” он написал “Набережная Неисцелимых”. Слово подсказал ему Вайль, и все тут же встало на свои места. “Неисцелимый” включало в себя все, что осталось там, в его Ленинграде».
К Пете тянулись яркие и интересные люди, с которыми и нас связывала многолетняя дружба: гид Галя Слуцкая и журналист-международник Алексей Букалов, кинокритики Лена и Андрей Плаховы, парижанки-сестры писательница Рада Аллой и биохимик Эдда Райко, владелица компании «Интерсинема» очаровательная Рая Фомина, давшая российскому кинозрителю возможность увидеть «кино не для всех».
Его друзья становились нашими друзьями, и наоборот. Так судьба нас свела в Германии с Евгением Гришковцом. Петя пригласил его к нам домой, сказав, что друзья будут рады. И не ошибся. Пете нравилось творчество Гришковца, и он написал предисловие к его книге, считая, однако, что театральные работы интереснее. С режиссером Ваней Вырыпаевым и актрисой Полиной Агуреевой во время успешного показа их картины «Эйфория» на Венецианском фестивале он познакомил у себя дома, в Венеции. Мы разговорились о фильме «Смерть в Венеции» и открыли для себя совершенно неожиданные детали, на которые раньше не обращали внимания.
По просьбе одного московского ресторатора он написал чудесную листовку на четырех страницах «Петр Вайль. Еда в книгах». Здесь и Пушкин, и Гоголь, Франсуа Рабле и Джонатан Свифт. Читать это на голодный желудок нет никаких сил, слюнки так и текут…
Но все же, на мой взгляд, самая главная, представительная его книга – это «Гений места». Она навсегда останется в литературе как образец легкости и информативности одновременно. Для меня Петя так и остался гением места, но не каким-то сверхчеловеком, привязанным к одному месту, будь то Венеция или родная Рига. Нет, напротив, везде, куда и где ступал Петр, там он становился гением этого самого места. И вот эта особенность, как мне кажется, и является одной из отличительных черт его творческой манеры и, что самое главное, особенностью поведения в жизни наряду с виртуозными переходами во времени и пространстве, «полетами во сне и наяву» во время повествования.
Еще, как мне кажется, он получал громадное удовольствие от чужой строчки, фразы, повторяемой им по нескольку раз с видимым наслаждением, особенно когда эта стихотворная строка написана другом. Например, отрывок из стихотворения Гандлевского:
Выйди осенью в чистое поле,
Ветром родины лоб остуди.
Жаркой розой глоток алкоголя
Разворачивается в груди.
Прямо так и видишь ЭТО… Красота…
Переписка из двух углов (городов)В нашей многолетней переписке по электронной почте, насыщенной различными видео– и фотоматериалами, он постоянно радовался всем проявлениям жизни, замечая малейшие детали, и великолепно, с присущим только ему гротеском обыгрывал их:
Нет, Юджин, у нас всё взаимно, или, как ты любишь говорить, – паритетно. Конешное дело, я твою жизнь украшаю без устали, прих…л уж украшаючи. Но и ты не устаешь меня потрясать, как скажи какой Айвазовский. Например, в нашем двойном портрете мы с тобой такого дивного синюшного цвета, что уже и морг не принял, оттого сидим на берегу речки Теплы в ожидании мусоровоза. Что до е… черепах, везу это с собой на презентацию в Москву – все само за себя скажет. Работайте, Эжен, вы сами не понимаете, какое архиважное дело делаете, черт вы драповый.
С Петром Вайлем в ресторанчике на реке Тепла в Карловых Варах
Жена моя тебе низко кланяется за мой неслыханный колер. А черепах я ей не показывал – берегу добродетель.
ПВ
25.07.07. 16:25
Женя, умоляю – не таись под циничной личиной, не старайся казаться хуже, чем ты есть, откройся людям. Ну их на х… – недвижимость на Фрунзенской и сомнительные эстампы. Ты – прирожденный лирик, как, б…, Фет, не ниже. Пасторальное иглоукалывание в жопу – единственный знак цивилизации, достойный тебя. В общем, тебе надо работать с камерой. Подумай. Какая же Ирка счастливая!
ПВ 10.09.2007
Следующее письмо – ответ на фотографии, где я был запечатлен в шляпе, в бассейне-джакузи на открытом воздухе, а Ирина среди персонала с черным цветом кожи.
Ты хоть в бассейне можешь шляпу снять?! Погубит тебя чванство, Ойген!
Ирка – блеск. Жена крестного отца на отдыхе.
Вы в белых халатах – моя мечта о будущем в ментальном санатории в горах: лежу в халате под пледом, слюнка стекает из уголка рта, блондинистая медсестра подносит чашку с бульоном, а я, не поворачиваясь (потому что не очень-то могу), чисто автоматически поглаживаю ее по жопе.
А кто это за кулинарными делами слева – такая аппетитненькая черненькая? Родственница? Уж и не спрашиваю – чья голова у воды. Бог вам судья.
Всех благ – ПВ 31.01.2008
Петр Вайль на рынке у моста Риальто. Венеция. «Вдыхая розы (рыбы) аромат…»
Петя ценил дружбу и умел дружить…
Частью Петиного душевного организма было, мне кажется, устройство, помогавшее вымерять значение вещей. Он внимательно следил за собственными координатами в мире, умея точно определить цену своей и чужой литературной или журналистской работы, спокойно принимая комплименты, тонко ощущал границы собственной популярности, а также весьма относительную ценность общественного признания этой популярности.
Будучи удивительно добрым человеком, о котором и при жизни вряд ли кто-нибудь мог сказать дурное слово, он мог в любую минуту дать принципиальную оценку человеку или событию. Всегда при этом сохраняя естественность во всех своих действиях и поступках.
Спасибо тебе, Петя, за всё…
Тонино Гуэрра: парадоксы «последнего гения»
В 1987 году в Юрмале по давно заведенной традиции после ужина обитатели Дома творчества писателей выползали на берег моря на традиционную прогулку, отправляясь по пляжу, как правило, в сторону Дзинтари, где проходили концерты и бурлила «светская жизнь». Для тех, кто отдавал предпочтение более философскому времяпрепровождению, предоставлялась возможность полюбоваться закатом со скамеек, возвышавшихся над дюнами. Оттуда открывался чудесный вид на солнце, медленно ускользавшее за линию горизонта. Сюда собирались в основном те, для кого многокилометровое гулянье не являлось приоритетным, а неторопливая беседа или спокойное сидение давали новые эмоции для литературного творчества. Общаясь в основном со своими сверстниками, мы с Ириной довольно редко оказывались в ветеранских компаниях, но однажды во второй половине дня, когда мы возвращались с прогулки, около лестницы, ведущей к главному корпусу, нас окликнула Дзидра Тубельская, вдова драматурга Л. Тура, для своих – Зюка, наша старинная приятельница. «Женя, дорогой, как хорошо, что мы встретились! Только что я рассказывала о твоих врачебных подвигах анестезиолога и иглотерапевта нашему итальянскому другу Тонино», – и показала на господина невысокого роста, слегка сгорбленного, с обветренным лицом, нездешнего вида, держащего за руку стильно одетую даму с рыжими волосами и голубыми глазами. Лора Гуэрра (Яблочкова) – это была она – перевела слова Зюки на итальянский и, обращаясь ко мне, сообщила дополнительно, что ее муж испытывает некий пиетет перед советскими врачами и приглашает доктора с женой на кофе с бальзамом и розовыми булочками. Как назло, погода, как часто случается на взморье, стала на глазах ухудшаться, похолодало, налетел порывистый ветер, и с неба полило. Стало понятно, что обещанная прогнозом погоды дождливая неделя на подходе. Сидеть на открытом воздухе не представлялось возможным, и мы зашли в столовую.
Лора Гуэрра. 2011
Господин Тонино Гуэрра, одетый в светлую рубашку и шерстяную кофту крупной вязки, усевшись поудобнее в глубоком кресле и лишь изредка пригубливая ликер, сразу взял быка за рога и, темпераментно помогая себе жестами, стал рассказывать историю своей болезни и знакомства с «Сашей», директором НИИ нейрохирургии имени Бурденко академиком РАН и РАМН Александром Коноваловым, произошедшего за несколько лет до нашей встречи, изредка делая паузы для переводчицы. Драматизм повествования заключался в том, что Тонино в Италии во время планового обследования поставили диагноз «опухоль головного мозга», настаивая на немедленном оперативном вмешательстве по жизненным показаниям. На семейном совете решили немедленно вылететь в Москву и просить выдающегося нейрохирурга, то есть «Сашу», давнего приятеля, мужа школьной подруги Лоры, самому принять участие в операции, так как Тонино доверяет только ему. В институте в течение нескольких дней, основываясь на исследованиях итальянских коллег, подтвердили диагноз и успешно удалили опухоль. Лора неотступно находилась рядом и во время операции, и в реанимации в качестве жены и переводчика. «Так что у него есть за что относиться к нашей стране и особенно к ее врачам с интересом и почтением», – продолжила Лора. Но, кроме этого, он недавно прочитал в итальянском журнале о том, что наркоз оказывает вредное воздействие на организм, влияя на память и потенцию. Последнее можно было и не переводить, потому что слова сопровождались пояснительными жестами Тонино, понятными и без перевода. Наступила пауза, давшая мне возможность подробно, останавливаясь на действиях нейролептиков и анальгетиков, описать беспочвенность излишних волнений как в первом, так и во втором случае. Кроме этого, пока я детально излагал возможные осложнения, связанные с гипоксией мозга, по глазам Лоры мне стало понятно, что медицинскую лекцию следует заканчивать, не показав все свои знания в этой области. Поняв намек, я замолчал. Тонино с возгласами «Браво!» поблагодарил меня по-итальянски и рассказал несколько чудесных историй. Одну, совершенную и изящную, как и все, что он написал или к чему прикасался, названную им «Иллюзии», привожу ниже.
«Одна русская балерина, которой было уже 70 лет и которая вела танец в школах, однажды покорила совсем молодого человека своей высокой и еще стройной фигурой. И он последовал за ней. Тогда она бросилась к дому, чтобы он не смог догнать ее. И, взволнованная, тяжело дыша, закрылась в квартире. Молодая дочь спросила, что с ней случилось. “Удивительная история, – ответила старая мать. – За мной следовал юноша. Я не хотела, чтобы он увидел мое лицо и разочаровался моим возрастом. Посмотри в окно, стоит ли он там, внизу?” Дочь подошла к окну и увидела старика, который смотрел вверх».
Тонино Гуэрра с Лизой и Андреем Табачниковыми в Пеннебилли. 2011
Через несколько дней Тонино протянул мне свою пастель с памятной надписью, подтверждавшую, что судьба подарила мне удивительное знакомство с итальянским сценаристом, философом, кинодраматургом и соавтором гениев кинематографа, архитектором и художником, писателем и поэтом, агрономом и садовником.
«Парящий ковер» – памятник соляным копям в Червии
За несколько месяцев до того, как Тонино покинул этот мир, семья моего сына стала гостями волшебного мира, созданного мастером, как бы продолжая наше знакомство, начавшееся более двадцати лет назад.
За домом Тонино Гуэрра «Цветок любви». Джульетта Мазина и Федерико Феллини
Вся Романья, от Пеннебилли (где покоится прах поэта в скале собственного сада Дома миндаля) до самых красивых мест Ривьеры и окрестностей, может выступать в качестве музея под открытым небом поэзии Тонино Гуэрры.
Но самым любимым для меня произведением мастера является «Парящий ковер» в городе Червия, представляющий собой широкий, неправильной формы пруд, наполненный водой, по которому с помощью мозаичного ковра переносятся холмы соли и виднеются кустики тростника – память о местных соляных копях Червии. Ковер, перекликающийся с «Ковром» на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, по-своему увиденной могилой великого танцора Рудольфа Нуриева… Все, к чему прикасался Тонино, получало новое и вечное, гениальное значение.
Часть II
Переплетения судеб
Босоногое детство, шальная юность…
Детские и школьные годыУ каждого нормального ребенка есть любимая игрушка. Не стал исключением и я. Насколько помню, символом детства стал для меня гимнаст, сделанный из твердого целлулоида, прикрепленный к металлической раме и вытворяющий разные кульбиты. Причина его движений навсегда исчезла из моей памяти.
Кроме этого ощущения радости бытия вырисовывается в памяти то счастье, что я испытывал, когда доводилось двигать взад и вперед деревянный состав, состоявший из черного паровоза с облупленной красно-черной трубой и пяти вагонов. В них удавалось запихивать оловянных солдатиков и катать это чудо по полу.
Это я. 1951
Еще я помню, как лет в пять мне подарили большую красавицу куклу, с фарфоровым личиком, карими глазами, приклеенными длинными ресницами, одетую в пышное платье, в носочках и черных туфельках. Хотели сделать как лучше, принести подарок ребенку Модеста, но перепутали: несли девочке, а принесли мальчику. Мама посадила куклу на диванных подушках и назвала Кларой. А мне строго наказали ее не трогать, а любоваться. Спустя какое-то время появилась возможность познакомиться с Кларой поближе, потом меня заинтересовало, может ли она кивать головой и крутить ею, как мой гимнаст. В результате голова куклы отделилась от туловища, а я получил в назидание по заднице.
В двух шагах от дедушкиного дома, на пересечении Столешникова переулка с Большой Дмитровкой, короткое время помещалась крошечная мастерская с висевшими по стенам кукольными руками, ногами, головами. Сутулясь, нагнувшись над столом, трудился очкастый еврей – волшебных дел мастер, в клеенчатом фартуке, лечивший маленьких питомцев, пришивая и припаивая утраченные части. Голова встала на свое законное место, но мама решила больше не испытывать кукольную судьбу, да и мою тоже, и передарила Клару моей двоюродной младшей сестре Вике.
Рита Табачникова (Камер) со старшей сестрой Этель
В нашей семье всегда верховодила мама, Рита Борисовна Табачникова, в девичестве Камер, с успехом совмещая должности домоправительницы, а также менеджера и музы Модеста.
Она росла средним ребенком в еврейской семье, приехавшей в Москву конце двадцатых – начале тридцатых годов из Херсона. Дедушка-ремесленник трудился день и ночь, делая все, чтобы семья жила в достатке. Так как в послевоенные годы не хватало «товаров народного потребления», а проще говоря – всего, то одежду старались перекраивать, перелицовывать и перекрашивать.
В Столешниковом переулке, во дворе доходного дома, сейчас уже не существующего, на первом этаже, в бывшей дворницкой ему удалось в своей квартирке устроить на кухне красильню, совместив ее с ванной, где на конфорках громоздились чаны и где ткани меняли цвета. Для этих целей использовались пакетики с красителями, продаваемые в хозяйственных магазинах; растворяя их в кипящей воде, дед опускал туда вещи и сосредоточенно помешивал. Спустя какое – то время блузки и платья превращались в новую сказочную одежду. Профессиональные красильщики пользовались успехом, у них появлялись постоянные клиенты, перепродававшие перекрашенные вещи на рынках. Главной тканью красильщика – символом эпохи являлся сатин, шелковая, шерстяная или синтетическая ткань с гладкой поверхностью. Ее красили в различные темные цвета и широко использовали. Из черного сатина строчили обязательную физкультурную форму либо короткие или длинные шаровары, куда продевалась тугая резинка, или «нарукавники» – атрибут бюрократов и школьников, чтобы, не дай бог, не протирались локти. Вспомните фильмы пятидесятых годов, где появлялись счетоводы-бухгалтеры с сатиновыми нарукавниками или трудолюбивые первоклашки.
С мамой. 1948
Вытяжка в квартире не справлялась. Тяжелый запах всегда стоял в плохо проветриваемом помещении. Так и жили… С одной стороны – картина Левитана на стене и чан с чужим выкрашенным сукном на огне – с другой.
Моя бабушка, не имевшая специального образования, а впоследствии и мама, работавшая некоторое время чертежницей в архитектурном бюро, обладали отменным природным вкусом и пониманием красоты старинных вещей и украшений.
Мама прекрасно моделировала, кроила и сама шила платья, включая концертные, для знакомых певиц. Умела работать с меховыми шкурками, создавая жакеты и пелерины. Типичная картина: на четырех чушках, деревянных подставках, лежит снятая с петель дверь, на которой маленькими гвоздиками набиты меховые шкурки, на них лежат бумажные лекала, рядом кусок мела. Когда в пятидесятые годы с деньгами стало совсем туго, мама зарабатывала и, по существу, содержала семью композитора, написавшего к тому времени многие свои шлягеры.
Рита, кроме этого, еще и прекрасно готовила. В фирменном меню выделялись гефилте фиш – рыба по-еврейски, фаршированные яйца по особенному рецепту, охотничьи сосиски, разложенные в два ряда на металлическом подносе, пропитанные чем-то особенным и политые медицинским спиртом. В кульминационный момент подачи на стол, подожженные и полыхающие синим пламенем, они производили эффектное действие на творческую и не вполне интеллигенцию с рюмками в руках. И, конечно, торт «Наполеон» – многослойный, приготовленный накануне, пропитавшийся заварным кремом и тающий во рту. Мне всегда в ультимативной форме приказывалось: «Чтобы духу твоего рядом с ним не было… По-хорошему говорю, один раз. Ты понял?», а затем добавлялось еще что-нибудь не вполне нормативное Мама могла наподдать, я это хорошо усвоил, и повторения не требовалось.
Когда мы переехали в Большой Гнездниковский переулок, то первым делом меня приспособили гулять в частной группе детей под руководством Ольги Николаевны – властной женщины, педагога со стажем. На Тверской бульвар в зимнее время выходила вереница выстроенных попарно «космонавтов», робко и неуверенно ступавших по родной, но незнакомой земле и одетых в шубки ниже колен, купленные на вырост, с рукавами, в которых прятались варежки, переброшенные через спину на резинках, в лыжных штанах-шароварах, плотно обхватывающих валенки. Валеночки не гнулись, не давая никакого простора для движений, и всовывались в резиновые калоши на кумачово-красной войлочной подкладке. Шапка-ушанка плотно сидела на голове, завязанная под подбородком лентой-шнурком. Ворот шубки всегда находился в приподнятом состоянии, сверху повязывался теплый платок, в зависимости от достатка родителей или оренбургский, или просто шерстяной, узел приходился на спину. На лицо объекта накладывался полотняный платочек, оставляя открытыми глаза и частично нос. В руках «космонавты» несли лопатки и ведерки для хозяйственной деятельности. Располагаясь вокруг воспитательницы, они радовались матушке-зиме, играя и ковыряя снег. Моими друзьями стали Савик и Эрик. Когда Савик падал, то он переворачивался на спину, как навозный жук, и, рыдая, просил: «Ольга Николав-в-вна, поднимите меня».
Наша семья в течение почти всего моего детства проживала в «московской высотке», или «доме холостяков», или «небоскребе». Так назывался самый высокий дом в Москве, построенный архитектором Э.-Р. К. Нирнзее в 1913 году. Громадный «дом дешевых квартир», втиснутый в узкий переулок и увенчанный двумя крышами, всегда являлся памятником архитектуры и гостеприимным пристанищем для людей, чьи имена вписаны в историю театра, литературы и раннего кинематографа. Каждый этаж состоял из системы продольных и поперечных коридоров, в основном проектировались таким образом, чтобы при максимально маленькой прихожей, санузле и кухоньке разместить объемную комнату с альковом и полезной площадью от 28 до 47 квадратных метров. Кроме этого, в каждой квартире были антресоли как подсобное помещение.
В предреволюционные годы дом Нирнзее – типичный доходный дом, заселенный «чистой» публикой, чье население с зимы до лета колебалось от 700 до 300 жителей. Причем домовая обслуга (швейцары, лифтеры, дворники) существовала в доме на протяжении многих лет, почти до сороковых годов. Здесь в разное время располагались редакции журналов «Огонек», «Экран», «Творчество». Дом облюбовало московское отделение частного издательства «Радуга», выпускавшего книги С. Маршака и К. Чуковского с иллюстрациями Ю. Анненкова и С. Чехонина. С 1922 года в газете «Накануне» появляются публикации М. Булгакова – «Похождения Чичикова» и «Багровый остров». «Не будь “Накануне”, никогда бы не увидели света ни “Записки на манжетах”, ни многое другое…» – писал Михаил Афанасьевич.
Вид на дом Нирнзее и Тверской бульвар. Середина 1920-х
И, конечно, надо помнить, что более 30 лет дом давал приют издательству «Советский писатель», основанному в 1934 году А. Фадеевым. Сюда, на десятый этаж, поднимались классики и не классики советской литературы: К. Симонов, С. Маршак, К. Паустовский, Ю. Трифонов. Например, М. Светлов, заходя по дороге в издательство к нам домой, всегда произносил одну и ту же фразу: «Ритуля, налей, не жалей, в дом зашел еврей».
Еще до революции, в 1915 году, в подвале дома экстравагантный Никита Балиев давал представления театра-кабаре «Летучая мышь». На спектаклях, проходивших с постоянными аншлагами, собиралась вся театральная Москва, и нельзя было достать билетов. Потом наступили другие времена, и театральный подвал принял новых жильцов… Была организована театральная студия «Ромэн», куда прямо из таборов, из хоров приехали попытать счастья талантливые цыгане. Так в 1931 году появился первый цыганский театр с артистами, принесшими ему славу: Лялей Черной, Сергеем Шишковым, Марией Скворцовой, Иваном Ром-Лебедевым, сестрами Ольгой и Шурой Кононовыми, ставшими впоследствии моими родственницами. В 1937 году «Ромэн» возглавил Михаил Яншин, крестный моей будущей жены Ирины Шток. Он принес в театр мхатовские традиции, возродив посиделки у камина, на которые собирались московские литераторы, журналисты, актеры.
В разные годы в доме жили киноактеры и работники киностудий, с 1915 года существовали кинопредприятия. Например, «Товарищество В. Венгеров и В. Гардин». Эмблемой кинофирмы стала летящая чайка, по мысли компаньонов – родственница той, что олицетворяла знаменитый театр МХАТ.
Мы сначала обитали на седьмом этаже, в однокомнатной квартире, а затем мама поменяла эту жилплощадь на бо́льшую, хотя тоже однокомнатную, под номером 919 (Модест называл эту квартиру «Незабываемый 919» – тогда вышел революционный фильм с таким названием). Модест любил коридорную систему дома, утверждая, что проходы специально сделали неширокими, предполагая, что пьяный жилец не упадет, а, отталкиваясь руками от стены, без ушибов доберется к себе в квартиру. После посиделок в ресторане ВТО, напротив дома, это условие становилось важнейшим. В квартире на девятом этаже было около 50 квадратных метров и, что самое прекрасное, два окна с головокружительным видом на Москву. Рита тотчас воздвигла перегородки, выделив Модесту кабинет, где хватало места и роялю, и дивану, а мне перепала комнатка с окном. Рита отгородила эти пространства стеклянно-деревянной стеной с двумя дверями. Получилась трехкомнатная квартира со столовой и альковом, приспособленным под спальню. Над раздвижным столом-«сороконожкой», из девятнадцатого века, свисала сказочная, многоярусная люстра, вдоль стен стояла стильная мебель красного дерева. В углах нашли свое место изящные горки наборного дерева, на стенах висели старинные миниатюры и картины русских художников, стекло и фарфор, расположенные на полочках и витринах, радовали глаз. Мама любила, когда появлялись какие-то деньги, «охотиться» в антикварных магазинах за недорогими предметами. Все это производило ошеломляющее впечатление на всех, кто посещали наш дом, немножко напоминавший маленький музей.
