Текст книги "Государство и народ. От Фронды до Великой французской революции"

Автор книги: Евгений Кожокин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Насколько пользовался уважением и популярностью среди парижан старый парламент, настолько же был непопулярен парламент Мопу. 27 августа, казнив очередное чучело смещенного канцлера, толпа направилась к Дворцу правосудия выразить свое отношение к членам нового парламента. Смехом и свистом приветствовали первого президента парламента г-на де Николаи, вышедшего из дворца; остальным магистратам пожелали поскорее освободить занимаемые ими места. Ночью у Дворца правосудия был устроен фейерверк, а беспорядки достигли уже такого накала, что нескольких человек ранили, а одного, бывшего полицейского чиновника, убили. Спокойствие не воцарилось и на следующий день. Первому президенту парламента пришлось выдержать осаду в собственном доме^{121}.

В такой обстановке Тюрго стал генеральным контролером финансов.

Прежде чем принять этот пост, он заручился торжественным обещанием короля поддерживать все его начинания. Мечта сбылась: Анн Робер Жак Тюрго достиг такого положения, что мог приступить к реализации своей экономической доктрины.

Один из самых проницательных государственных деятелей времен Людовика XV, маркиз д’Аржансон, рассматривая эволюцию французского государства в конце XVII – первой половине XVIII в., отмечал: «Бесспорно, более всего усилилось ведомство финансов. Оно совокупило под своим началом вопросы общего управления, торговли, денежного обращения и всего, что связано с банковскими делами и состоянием частных лиц. Таким образом, во Франции история развития монархии со времени Кольбера находится в прямой зависимости от истории министров финансов»^{122}.

Действительно, во всяком случае поминально, Тюрго обладал теперь значительной властью. Но ее надо было расширять и укреплять. Собственно говоря, высокий пост не дает автоматически человеку большой власти, скорее, он предоставляет законные основания для ее приобретения. Остальное уже зависит от личности. Можно сказать, что в случае с Тюрго обретение поста и законно причитавшейся генеральному контролеру власти почти совпало по времени. Но проблема в том, что совершенно различный объем власти требуется для осуществления реформ и для обычного рутинного управления делами.

Рутина – это первая опасность, с которой приходится столкнуться реформатору. Текучка дел затягивает, на мелочи уходят силы и время. Будней государственного управления не избежал и Тюрго. Некоторые текущие проблемы он решал легко и быстро. Достаточно безболезненно и оперативно он осуществил частичное обновление аппарата генерального контроля: привлек единомышленников из числа людей науки – Кондорсе, Дюпон де Немура, Морелли, а также опытных и честных администраторов, которых он знал по опыту службы интендантом.

Тюрго воспротивился вступлению в силу арендного договора о передаче домениальных земель откупщикам. Систему откупа королевского домена, приводившую к многочисленным злоупотреблениям, он заменил системой прямого обложения и сбора налогов, осуществляемого специальным государственным управлением. Тогда же, в первые месяцы своего пребывания в должности генерального контролера финансов, он ограничил произвол «королевских селитроваров», отменил круговую поруку при сборе налогов и провел еще некоторые либеральные нововведения. Главное же, чего добился Тюрго осенью 1774 г., – это принятие эдикта об отмене рыночных ограничений на торговлю зерном по всей территории страны, за исключением Парижа. Циркулярные письма с текстом эдикта были разосланы генеральным прокурорам и интендантам 19 сентября, 20 сентября эдикт был опубликован. Он открывался длинной преамбулой, напоминавшей ученый трактат, написанный простым, по очень скучным языком. Парижская газета «Журналь историк» откликнулась на эдикт суровым замечанием: «Целая куча ученых рассуждений, все эти писания просто предел педантизма… адепт, который из кожи лезет вон, чтобы навязать другим свою доктрину». Единомышленник Тюрго из числа экономистов, аббат Бодо саркастически отметил: «Два противоположных слоя народа ничего в этом не поняли: придворная знать и высший слой городского населения, а равно и чернь. Уже давно я заметил, что между этими двумя крайностями существует полное совпадение склонностей и мнений». Были, впрочем, и восторженные отзывы^{123}.

Тюрго решил пойти на резкое сокращение государственного вмешательства в хлебную торговлю в очень неблагоприятный для этого год. Со всех концов страны поступали сообщения о неурожае. Но страсть доктринера оказалась сильнее практического разума политика. Генеральный контролер финансов не стал откладывать проведение реформы. Предвидя возможность беспорядков, он лишь рекомендовал интендантам поощрять купцов пользоваться новыми условиями торговли и бдительно следить за теми, кто подстрекает народ и пытается его взбунтовать. Уже в самом начале своей деятельности Тюрго вынужден был заняться бедствием, наносившим ущерб и обществу и государству. Еще в 1771 г. на юго-западе Франции были вспышки эпизоотии. Три года спустя болезнь крупного рогатого скота вновь стала распространяться. Вакцинация в ту эпоху была неизвестна. Болезни можно было противопоставить только забой пораженных животных и жесткую изоляцию охваченных бедствием районов. Приходилось заставлять крестьян забивать быков и коров, выплачивая им за это лишь частичную компенсацию.

За нарушение предписанных администрацией мер приходилось карать самым безжалостным образом. Борьбу с эпизоотией Тюрго взвалил на свои плечи: быки, коровы, телята, карантин, использование войск, противодействие государственного секретаря по военным делам де Мюи… Все это продолжалось и в 1774 и 1775 гг. Отвлекало, вызывало раздражение, а тут еще приступ подагры… Не хватало времени на обдумывание больших политических вопросов.

Самым неотложным из них был вопрос о восстановлении старого парламента. «Без парламента нет монархии», – говорил Морепа^{124}, его старческий консерватизм подсказывал необходимость восстановления древнего института. Молодой, неопытный, подверженный чужим влияниям король мог отважиться на проведение рискованных реформ, не стал бы им препятствовать, а если и оказал бы сопротивление, то минимальное. Другое дело хранитель вековых традиций – старый парламент. К тому же его восстановление привело бы к увеличению популярности короля и самого Морепа. А к славе старик был очень чувствителен.

Он повел свое наступление исподволь и не спеша. Устранение Мопу было одним из важнейших маневров в этом наступлении. Возня в секретном комитете – следующий маневр. Цель комитета одна – убедить короля. Людовик XVI не видел особой надобности в восстановлении прежнего парламента. Он помнил предубеждения своего отца, дофина, против гордых магистратов. Но стремление к популярности заставляло его все внимательнее прислушиваться к ненавязчивым советам Морепа.

Тюрго мог бы противодействовать внушениям Морепа, по позволил себя усыпить. Парламент восстанавливался не совсем в прежнем виде. Предусматривались специальные меры для наказания строптивых магистратов, а в случае необходимости – и фактическое возвращение к системе Мопу. Но то были пустые юридические увертки. Парламент был восстановлен, а Тюрго, не подозревая об этом, проиграл первое политическое сражение на посту генерального контролера финансов.

Экономист и администратор в гораздо большей степени, чем политик, Тюрго мало занимался расчетами, какую оппозицию может вызвать та или иная предлагаемая им реформа. К тому же он слишком уповал на возможности убеждения. Ему казалось, что всех можно убедить и все можно объяснить. Лишь бы то, что ты доказываешь, было разумным и истинным. В просветительных иллюзиях заключались сила и слабость Тюрго и многих других энциклопедистов. Просвещение может глубоко преобразовать страну, но чаще всего плоды просвещения пожинаются после смерти самих просветителей. Замысленные генеральным контролером реформы казались ему самому столь разумными, столь полезными для общества, а многие из членов парламента были очень просвещенными людьми… Дело было сделано.

12 ноября состоялось торжественное заседание парламента. Король держал речь, Морепа переживал минуту триумфа, скромно поместившись в ложе Большой палаты Дворца правосудия. В опере его теперь неизменно встречали аплодисментами.

Вскоре магистраты показали, что они ни в чем не изменились. 8 января 1775 г. король получил представления (так теперь назывались ремонстрации) парламента: в самой изысканно вежливой форме в них отвергались все новшества, угрожавшие независимости парламента. Парламент восставал против того, что может быть созван пленарный суд, чтобы его судить; протестовал против того, что Большой совет может его заменить, наконец, он просил, чтобы его представления рассматривались до регистрации. Король отклонил все эти протесты. Тюрго же претензии людей мантии просто не интересовали. Он воевал с эпизоотией.

В первые месяцы 1775 г. сообщения о болезни скота все чаще перемежались с другими, гораздо более тревожными. 21 марта на рынке в Mo произошли столкновения, покупатели напали на торговцев, продававших с надбавкой в цене купленный ими тут же хлеб. Сверх того, было расклеено странное объявление: «Предупреждение господам судейским города Mo. Ежели не будет никакой скидки на хлеб, добра не ждите!»^{125}

Из Мери-сюр-Сеп пришло донесение от местного байи о скоплении и волнении женщин, которые воспрепятствовали погрузке двух обозов ржи. В первых числах апреля прошел слух о бунте в Реймсе. 12 апреля во время беспорядков на рынке в Дижоне один торговец получил увечья, а 18 апреля в Дижоне разразился бунт. Толпа, состоявшая в основном из бедных женщин, набросилась на мельника по имени Карре. Его подозревали в том, что он подмешивает что-то в муку. Уж больно она у него была белой. Спасая жизнь, Карре спрятался в доме местного прокурора, но. не чувствуя себя и там в безопасности, бежал от разъяренной толпы по крышам. Бунтовщики разгромили дом прокурора, а затем мельницу Карре. Уцелели одни лишь жернова. В тот же день толпа ворвалась в дом советника парламента Фисжана де Сент-Коломба – ему пришлось спрятаться в куче навоза. Перед лицом мятежа власти провинции продемонстрировали свою глупость и нераспорядительность. Генерал-лейтенант провинции Латур дю Пеп вообразил, что он легко разгонит взбунтовавшееся «быдло». Потрясая тростью, он напутствовал бунтовщиков: «Друзья мои, уже показалась травка, ступайте-ка щипать ее»^{126}, но вскоре дю Пей вынужден был забаррикадироваться в собственном доме. Лишь ночью конная жандармерия произвела аресты, на следующий день бунт не возобновился.

События в Дижоне не явились для Тюрго неожиданностью. Кольцо враждебности сжималось вокруг него, министр решил, что беспорядки были спровоцированы. В спонтанные действия простолюдинов он не верил. Последовательный, логически жесткий ум Тюрго с математической точностью выявлял рациональные мотивации поступков, иррациональное оставалось вне пределов его кругозора. Интуиция же политика в Тюрго спала и никогда не просыпалась.

Тревожное ожидание… грозная неизвестность… опасения новшеств министра-реформатора. Подобного рода настроения ни в коем случае не должны долго терзать душу народа. А Тюрго тянул, отшлифовывал преамбулы эдиктов, боролся с подагрой и эпизоотией. Ожидание становилось невыносимым, тем более что урожай 1774 г. был плохим, цены на хлеб росли, а министр писал в своих непонятных писаниях, что цены и должны расти, мол, свобода торговли в этом и заключается.

В Париже в день первого повышения цен на хлеб на рынках во весь голос возмущались: «Какой г… сидит на троне!» С лета до начала марта 1775 г. буханка в 4 фунта стабильно стоила 11 су. За месяц она подорожала на 1,5 су, затем за три дня, с 12 по 15 апреля, еще на су, а 26 апреля цена подскочила до 13,5 су. Человек, зарабатывавший 20 су в день, прокормить семью уже не мог. На рынках, у булочных все чаще раздавались проклятья и ругательства. Гнев выплескивался по малейшему поводу. Некий дворецкий купил литр горошка за 72 ливра, кто-то из толпы, выхватив у него покупку, швырнул ее ему в лицо со словами: «Если твой стервец-барин может выложить три луидора за литр горошка, ему ничего не стоит дать нам хлеба». Слуга почел за благо скрыться, не произнеся пи слова в ответ^{127}.

Чтобы сбить цены, Тюрго пошел на введение премий за импорт зерна, но в разумном, экономически обоснованном постановлении государственного совета вновь звучали слишком умные слова: «Возможно, ценам еще придется претерпеть некоторое повышение… – на оговорку уже мало кто обращал внимание, – если его не остановит конкуренция заграничного зерна».

27 апреля начались события, которые впоследствии получили название «мучная война». В Бомоне, маленьком городке к северу от Парижа, толпа потребовала от торговцев снизить цены за хлеб. Одного из торговцев для пущей убедительности дважды окунули в городской фонтан. Нотариус, исполнявший обязанности лейтенанта полиции, с пониманием отнесся к требованиям бунтовщиков и не отправился на базарную площадь. Торговцы разбежались, а их зерно было распродано по твердой цене грузчиками. Пример народной таксации был подай. На следующий день беспорядки последовали в городе Понтузе, расположенном вниз по течению Уазы. Хлебные запасы нескольких лабазников были разграблены, в остальном – то же, что в Бомоне: таксация цен, нерешительность местных властей. Движение началось и в окрестных деревнях. Толпы бедных крестьян, поденщиков, батраков приходили к богатым фермерам и требовали выдать им зерно. Чаще всего, даже не пытаясь оказать сопротивление, фермеры выполняли требование, за зерно им платили «но справедливости». Бунтовщики и их жертвы знали друг друга в лицо и не испытывали взаимной ненависти. Это было странное движение: его участники чаще демонстрировали добродушие, чем озлобленность, стремились заручиться поддержкой местных властей, за отобранные зерно и муку платили, а иногда зерно уничтожали. Начались выступления вблизи усадьбы принца де Конти, старого смутьяна, вдохновителя многих антиправительственных демаршей Парижского парламента.

Ареал «мучной войны» все расширялся. 1 мая бунты произошли в Сен-Жермене, Нантерре, Сен-Дени. 2 мая толпы возбужденных людей появились на улицах Версаля. Опасаясь, что беспорядки начнутся в Париже, Тюрго срочно выехал в столицу. В тот же день в 11 часов утра король ему писал: «Версаль атакован, и это те же люди из Сен-Жермена; я посоветуюсь с маршалом де Мюи, чтобы решить, что мы предпримем; Вы можете рассчитывать на мою твердость. Я только что приказал гвардии направиться к рынку…» В 2 часа дня король снова писал Тюрго: «Мы совершенно спокойны. Мятеж начался весьма бурно; войска, находившиеся на месте, его усмирили». Далее он сообщал, что бунтовщики собрались более чем из двадцати селений и все жаловались на недостаток хлеба. Затем, прерывая спокойное изложение, передавал Тюрго только что полученную новость: «Г-н де Бово (капитан гвардии. – Е. К.) меня прервал, чтобы сообщить о глупом шаге, который совершили, предоставив им хлеб по 2 су. Он убежден, что среднего пути нет: либо оставить хлеб по 2 су, либо заставить их штыками покупать хлеб по существующей цене»^{128}. Прямые инструкции Тюрго были нарушены: власти пошли на принудительное понижение цены. Тем самым движение получило как бы официальную санкцию.

3 мая 1775 г. приходилось на среду, базарный день в Париже. Цена на хлеб в очередной раз повысилась с 13,5 до 14 су за 4 фунта. Ночью в город вошли толпы крестьян, к ним присоединилась парижская беднота: грузчики, поденщики, чернорабочие, водоносы, подмастерья^{129}. Хотя о возможности беспорядков писали даже в газетах, подготовились к ним плохо. Хорошо охранялся лишь крытый хлебный рынок. Другие рынки, склады, мельницы и, главное, булочные оставались без охраны. Кое-кто из булочников успел спрятать хлеб, один хитроумный торговец вывесил даже объявление: «Лавка сдается внаем». Но большинство не избежало грабежа и погрома. Двери запертых лавок взламывали, найденный хлеб раздавали. У булочника Лароша с улицы л’Арбрсек хлеб унесли, не заплатив, у вдовы Сюир взяли 200 хлебов, заплатив лишь за малую часть – из расчета 8 су за 4 фунта. В предместьях Сен-Мартен и Сен-Лоран, где действовал в основном местный ремесленный люд, проводили таксацию исходя из цены, установленной в Версале, булочные громили на Монмартре и в Сент-Антуанском предместье. Контроль над городом в значительной степени был потерян. Самого Тюрго прямо напротив его резиденции встретила вопящая толпа, к нему тянулись руки, сжимавшие заплесневелые куски хлеба….

Лишь во второй половине дня генеральному контролеру удалось активизировать действия полиции и войск. Конные мушкетеры принялись разгонять толпу. Человек сорок были арестованы. Тюрго добился от короля немедленной отставки генерал-лейтенанта парижской полиции Ленуара, заменив его своим человеком. Этим оправданным и необходимым актом Тюрго окончательно испортил отношения с морским министром Сартином, который на протяжении многих лет руководил парижской полицией, создал невероятную по тем временам агентурную сеть, у него были агенты даже в Индии и Америке, и продолжал считать парижскую полицию своей вотчиной. Ленуар был его ставленником и пользовался его покровительством^{130}.

На следующий день бунт в Париже не возобновился. Аресты продолжались. У булочных стояли часовые, войска были расставлены по рынкам и на площадях, отряды мушкетеров и конной гвардии день и ночь разъезжали по всем кварталам. Атмосфера оставалась напряженной. В тюрьму один за другим поступали простолюдины за оскорбление патрулей. Со стен приходилось соскабливать афиши с угрозами и проклятиями в адрес правительства и короля. «Людовик XVI будет помазан на царство И июня и казнен 12-го», – возвещала одна. «Если цена на хлеб не понизится, мы уничтожим короля и всю кровь Бурбонов», – предупреждала другая. Говорили, что к самим дверям королевского кабинета в Версале была прибита листовка: «Если цена на хлеб не понизится и министерство не будет сменено, мы подожжем дворец со всех четырех сторон»^{131}.

Мирные обыватели, преданные королю всей душой, были в отчаянии от этих беспорядков. Люди набожные умоляли господа простереть свою всемогущую руку, охраняющую государство от гибели. «Если я не ошибаюсь, подобные возмущения всегда предшествовали революциям», – писал в те дни экономист Мирабо, дядя будущего трибуна.

Не остался пассивным созерцателем событий Парижский парламент. Хотя король по настоянию Тюрго предпринял энергичные шаги с целью нейтрализовать парламент, 4 мая магистраты приняли постановление о проведении расследования. Обладая не только судебными, но и полицейскими функциями, формально парламент имел на это право. Правда, именно его расследование и было нежелательно. Поэтому накануне поздно вечером был принят королевский ордонанс о создании чрезвычайной судебной инстанции.

Помимо постановления о проведении расследования, магистраты приняли специальное обращение к королю, умоляя его понизить цены на зерно и хлеб до ставки, соответствующей нуждам народа. Обращение не предназначалось для разглашения, но каким-то образом попало в типографию, было отпечатано, и несколько афиш с этим текстом были расклеены по городу. Благодаря «технической» ошибке парламент публично высказал свое сочувствие бунтовщикам.

Когда пришло известие о создании специального превотального суда, парламент отклонил это решение. Тюрго пришлось срочно принимать меры и против нового противника. Распространение парламентской афиши было остановлено, набор рассыпай, уже наклеенные афиши заклеены ордонансом короля. 5 мая было проведено королевское заседание парламента. Людовик XVI заставил парламент зарегистрировать декларацию о создании превотального суда для рассмотрения дел о «мучной войне».

В конечном счете Тюрго вышел победителем. К середине мая беспорядки прекратились и в провинции. Двое из бунтовщиков в назидание остальным были повешены на Гревской площади: 28-летний парикмахер Депорт и 16-летний подмастерье-газовщик Л’Эгийе.

Можно было возвращаться к политике реформ. Основной политический капитал Тюрго – доверие короля – в результате бунтов простонародья почти не пострадал. Лишь слабые сомнения стали закрадываться в мнительную душу молодого монарха. Гораздо значительнее упал авторитет министра в обществе. Свобода торговли вызвала голод, породила бунты – так думали многие. Буржуа, бедняки и даже придворные пели куплеты о генеральном контролере^{132}. Восхищение его нравственными достоинствами заметно поубавилось.

Торжества коронации ненадолго восстановили благодушные настроения. Людовика и Марию Антуанетту бурно приветствовали жители Реймса, города, где традиционно проводилась коронация французских королей. Энтузиазм подданных передался королевской чете. Даже Мария Антуанетта преисполнилась желания трудиться ради счастья народа. Но желание было мимолетным. Что значит трудиться ради счастья народа, 19-летняя королева и представить толком не могла. Ее разумение не простиралось далее развлечений и интриг.

Предстояло заменить престарелого, глуховатого министра королевского двора. Тюрго добивался назначения на этот пост друга энциклопедистов, просвещенного и либерального Мальзерба. Мария Антуанетта с чужой подсказки находила, что для нее более выгодно иметь на этом посту Сартина. Тюрго, на этот раз пользуясь поддержкой Морена, хранителя печати Миромениля и министра иностранных дел Верженна, убедил короля в правильности своего выбора. Еще одна победа Тюрго обернулась затем поражением. Теперь ему предстояло постоянно преодолевать враждебность королевы, которая тем временем все более сближалась с Морепа, ревниво относившимся к влиянию Тюрго на молодого монарха.

Летом 1775 г. генеральный контролер создает государственное управление почтово-пассажирских перевозок. Внутренние сообщения во Франции убыстрились и стали гораздо более удобными. Тогда же Тюрго присоединяет к генеральному контролю сюринтендантство почт, этой мерой он надеялся добиться прекращения перлюстрации писем. Наивная надежда! Сам король любил заглядывать в чужие письма. Честный Тюрго в очередной раз поступил в соответствии со своими убеждениями, игнорируя политическую конъюнктуру. Мимоходом он вновь задел Марию Антуанетту, которая желала передать пост сюринтенданта своему фавориту.

…Постоянная текучка, масса мелких неотложных дел. Крупные реформы откладываются, хотя о подготовке их постоянно говорят, а их противники заранее выступают с возражениями.

О необходимости создания представительных форм в виде муниципальных собраний Тюрго не решается и заговаривать с королем. Он сосредоточивает все свои силы на подготовке экономических реформ. Кто будет проводить эти реформы, он не задумывался, возможно, потому что был слишком монархистом. Слишком верил во всемогущество короля. Администратор, экономист, философ, но неполитик, Тюрго не обладал качествами лидера и главным из них – тем неисповедимым магнетизмом, который притягивает людей и позволяет вести их за собой через победы и поражения. Вся политическая стратегия генерального контролера прямодушна до наивности. Разумно – значит правильно, а неправильная жизнь все более выталкивала, изолировала, обессиливала его.

Мальзерб не стал для него опорой: умный, тонкий, но слабый, он избегал конфронтаций и только ждал удобного случая, чтобы уйти с поста министра. Осенью 1775 г. военным министром по рекомендации Тюрго стал граф де Сен-Жермен. И вновь ошибка. Неврастеничный честный вояка слишком долго пребывал не у дел, впрочем, и в свои лучшие годы он вряд ли подходил на роль министра-реформатора. Отношения же его с Тюрго очень быстро сложились наихудшим образом.

Оставался король. Благодаря его слабеющей поддержке Парижский парламент 12 марта 1776 г. зарегистрировал шесть эдиктов, подготовленных Тюрго. Три из них возглашали проведение глубоких экономических реформ: ликвидацию цеховой системы; замену дорожной трудовой повинности денежным взносом; прекращение регламентации хлебной торговли в Париже… Только кто их мог претворить в жизнь?

В мае 1776 г. министру было предоставлено время заняться переводами столь любимого им Вергилия…

Вечером в день объявления отставки генерального контролера друзья Тюрго собрались в салоне мадам Блондель. Мальзерб всех потешал разбором ошибок великого реформатора. «Думаете, у Вас любовь к общественному благу, – говорил он, обращаясь к Тюрго, ради которого все и собрались. – Да у Вас помешательство на этой почве, только безумный мог надеяться осуществить все, что Вы задумали, и принуждать к тому же короля, Морепа, двор, парламенты…»^{133} Все смеялись. Светские люди должны проигрывать с улыбкой и в этом обретать силу.

Событие свершилось. Последний акт драмы был разыгран. Оставалось произнести реплики у «театрального подъезда».

Мария Антуанетта спешила умыть руки. 15 мая она писала матери, австрийской императрице Марии Терезии: «Позавчера г-н Мальзерб покинул министерство, тотчас же он был заменен г-ном Амело. В тот же день был отстранен от должности г-н Тюрго, его заменит г-н Клюни. Признаюсь, дорогая маман, что я не огорчена этими отставками, но я к ним не имею никакого отношения». 16 мая полномочный посол Австрии во Франции Мерси-Аржанто сообщал в конфиденциальном письме той же Марии Терезии: «Генеральный контролер знал о той ненависти, которую питает к нему королева, и в значительной степени поэтому решил подать в отставку. Королева хотела от короля не только отставки г-на Тюрго, но и его заключения в Бастилию в тот день, когда граф де Гин будет объявлен герцогом; потребовались самые сильные и настойчивые демонстрации для предотвращения последствий гнева королевы, причина которого в том, что Тюрго настаивал на отзыве графа де Гина из Лондона. Генеральный контролер пользуется репутацией исключительной честности и любим народом, было бы крайне нежелательно, чтобы его отставку связали с действиями королевы»^{134}.

Мадам дю Деффан, пристрастно наблюдавшая за всеми перипетиями министерской деятельности Тюрго и не устававшая злословить по его поводу, писала своему английскому другу, писателю X. Уолполу: «Позвольте Вам высказать то, что я думаю о наших отставленных министрах. Мальзерб просто глуп, Тюрго, безусловно, не таков. Сейчас он уверяет, что опечален не своей опалой, а тем, что более не в его власти сделать Францию счастливой, такой, какой она стала бы, если б его прекрасные прожекты осуществились; в действительности он просто все бы поставил на голову. Его первый подвиг в области хлебной торговли привел к нехватке хлеба в Париже и вызвал здесь мятеж; затем он обрушился на все виды собственности и чуть не погубил торговлю, особенно города Лиона. Факт, что за время его правления дороговизна возросла. Ни одна из его затей не вела к успеху; у него были самые прекрасные планы в мире, но он и понятия не имел о средствах их осуществления… За исключением экономистов и энциклопедистов, весь свет считал его безумцем, которого трудно превзойти в сумасбродности и самонадеянности.

Большое счастье, что мы от него избавились. Кто займет его место? Я не знаю, по хуже человека, лишенного здравого смысла, не будет; по мне, лучше иметь в правительстве ловкого человека, меньшей честности, т. е. с меньшим числом благих намерений, чем деятеля, который не видит дальше своего носа, а считает, что он все видит, все понимает… Подобный персонаж чрезвычайно опасен у кормила власти такого государства, как наше… Ну и достаточно об этом вздорном животном!»^{135}. Судя по последней фразе мадам дю Деффан, придворным врагам Тюрго светскость иногда изменяла.

Осенью 1776 г. все крупные реформы Тюрго были аннулированы. Паралич государственной власти становился все более очевидным.

Опыт революционной демократии

Официально признанная и освященная многолетней традицией концепция абсолютистского государства во всех своих принципиальных моментах оставалась неизменной со времен Людовика XIV. В то же время и сам монарх и его монархия становились все менее абсолютными. Хотя во всех официальных документах и на всех официальных церемониях звучали те же формулы, что и 50, и 100 лет тому назад, их значение подверглось сильной эрозии в умах даже тех людей, что произносили и слушали эти формулы. Абсолютизм подразумевает определенное единомыслие всех подданных короля, Франция же конца старого порядка представляла собой общество раздробленное, идейно разобщенное; эта разобщенность многими ощущалась, но так как она не была политически, т. е. зримо, оформлена, то о ней особо не задумывались. Абсолютизм превратился в фикцию, жизненность которой поддерживалась тем, что продолжал функционировать мощный бюрократический аппарат. Конечно, аппарат может некоторое время держать в узде усталое, апатичное общество, по, во-первых, французское общество конца XVIII в. было динамичным, полным энергии и сил, во-вторых, само государство разрушалось изнутри, и дело даже не столько в том, что многие интенданты, члены высших суверенных судов, министры исповедовали различные политические взгляды, а в том, что противоречия раздирали сознание каждого из них. Тюрго был одним из немногих отличавшихся цельностью мировоззрения, и его фиаско усугубило духовную сумятицу в головах бюрократов.

Никто из интендантов, членов государственного совета, магистратов не собирался упускать власть из своих рук, она уходила как бы сама собой. Когда рушатся духовные, психологические основы власти, в арсенале государства остается лишь насилие. Но насилие должно быть целенаправленным. Для того чтобы к нему прибегнуть, требуются жертвы, силы порядка и лидер, способный принять на себя груз тяжкой ответственности. Лидера не было. Людовик XVI постоянно колебался в больших делах и малых. Он поочередно поддерживал и предавал то одного министра-реформатора, то другого. Будучи слабым человеком, король интуитивно хотел опереться на кого-либо сильнее себя, но ощущение чужой силы вызывало в нем протест. Уязвленное самолюбие оказывалось хорошим союзником для интриганов, постоянно действовавших при дворе.

Нарушая традицию и законы, король назначил мэром в Нанте угодного ему человека, но, натолкнувшись на сопротивление муниципалитета, отменил собственный приказ…^{136} Ликвидированная с согласия короля реформа Тюрго о замене натуральной дорожной повинности денежными выплатами явочным порядком была все-таки осуществлена интендантами большинства провинций^{137}. Людовик XVI жаждал популярности, по добивался ее лишь уступками, а нет ничего опаснее подобной политики дискредитации собственной власти. Бюрократия, армия, полиция готовы были подчиняться монаршей воле, по именно воли у короля не было. Один из придворных с горечью писал в дневнике зимой 1787 г.: «В Версале политические системы и идеи меняются каждый день. Никаких руководящих правил, никаких принципов. Солнце не освещает три дня подряд в Версале одних и тех же мнений. Полная неизвестность, вытекающая из слабости и неспособности»^{138}. Приходилось самим самоопределяться – решать, по какому пути вести страну и государство.