Текст книги "Государство и народ. От Фронды до Великой французской революции"

Автор книги: Евгений Кожокин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

В 1664 г. создана ковровая мануфактура в Бове, тогда же основаны торговые компании Восточной и Западной Индии. В 1665 г. реорганизуется Совет коммерции, ведется успешная борьба с берберскими пиратами: улучшаются условия торгового мореплавания на Средиземноморье. Одновременно все более упрочивается положение самого Кольбера. Посты закрепляют и расширяют его реальную власть. В 1664 г. в его руки переходит сюринтендантство строительных работ, в 1665 г. функции трех важнейших должностей финансового ведомства объединили и Кольбер стал единовластным контролером финансов. В 1669 г. он получает должность государственного секретаря королевского дома, флота и колоний.

Людовик дал себе слово, что будет знать все – и большие и малые – дела, но он тонет в море черной канцелярской работы. Может быть, его и нарочно топят в этой черной луже, чтобы тем вернее влиять на него в важных делах. Ле Телье говорил, что обязательно в одном случае из двадцати король не соглашается с любым из своих министров и решает дело самостоятельно^{97}. Начались подготовительные работы по прорытию канала от Средиземноморского побережья Франции к Атлантическому. Те же планы, те же проекты, что и у Ришелье: строительство военного и торгового флота, создание монопольных торговых компаний, прорытие каналов. Те же методы и средства, только применяются они с гораздо большим размахом. 1666 г. – изданы первые мануфактурные регламенты; 1667 г. – новый таможенный тариф, ультрапротекционистский и антиголландский; мануфактура Гобеленов превращена в королевскую; 1669 г. – создается Северная компания по торговле с балтийскими странами; 1670 г. – Левантинская компания, призванная способствовать торговле Французов с Оттоманской империей.

Это был рывок к мировому господству. Апогей мирной экспансии французского абсолютизма. Усилия были затрачены огромные. А результаты не удовлетворяли никого. Не только на внешних рынках, но даже и на внутреннем существенно потеснить основных конкурентов – голландцев не удавалось. Торговые монопольные компании (за исключением компании Восточной Индии) распались, судовладельцы и негоцианты, объединенные помимо их воли, стремились освободиться от назойливой опеки, а бюрократический персонал, имея рвение, отличался некомпетентностью^{98}. Требовались иные средства, иные методы… Франция прямым путем шла к длинной череде войн.

II

Начинался XVIII век. Чужой век для Людовика. Ему было уже за шестьдесят. Кольбер, Ле Телье, Тюренн умерли. Пришедшие им на смену люди не отличались их достоинствами. Но более способных взять было неоткуда. Людовик XIV умел подбирать царедворцев. Государственных же деятелей не подбирают, ими становятся. Абсолютистская система исключала свободу политической деятельности. В недрах государственной машины Людовика XIV формировались исполнители, которые, даже выйдя на первые роли, не обретали качеств, необходимых для первых людей королевства.

Король-солнце, стремившийся навязать свою волю всей Европе, постепенно терял свободу действий в собственном государстве. Он еще не догадывался, что власть человека может иметь ограничения в его физических возможностях. Сил было еще много. Приближалось важнейшее, с точки зрения Людовика, событие: король Испании Карл II готовился отойти в лучший мир. Прямых наследников у него не было, и европейские государи уже вовсю делили необъятные владения испанской короны.

Лондонский договор марта 1700 г. путем хитроумного раздела, казалось, наконец привел Францию, Англию и Голландию к шаткому согласию. Испанскую корону должен был получить эрцгерцог Карл, второй сын германского императора. Но все испанские владения в Италии переходили по договору во владение наследника французского престола. Людовик XIV рассматривал лондонский договор как крупный успех своей дипломатии. Только разделу не суждено было осуществиться. Испанский король Карл II завещал все свое королевство внуку Людовика герцогу Анжуйскому.

Три дня Людовик думал, принять или не принять предсмертный дар испанского короля. Политические и экономические выгоды восшествия на испанский престол внука были очевидны. Но не менее очевидной была и перспектива войны с могущественной коалицией. Всего три года мира, три года залечивания ран – и вновь война. Финансы, состояние торговли, благосостояние народа свидетельствовали в пользу отказа от испанской короны. Но то были земные и даже приземленные соображения. Соображения высшего порядка не позволяли отказаться…

Мираж мирового господства вновь замаячил перед глазами короля. Этот мираж ослеплял его, заставлял терять рассудок и чувство реальности. Посылая внука в Испанию, Людовик не лишил его прав на французскую корону. Тем самым он нарушил одно из важнейших условий завещания Карла II. В города испанских Нидерландов были посланы французские гарнизоны. И уж совсем абсурдным было признание прав Стюартов на английский престол. Будто все уроки войны с Аугсбургской лигой были забыты или просто-напросто не извлечены. Невероятные претензии Людовика немало способствовали объединению его противников. Империя и морские державы – Англия и Голландия – вступили в союз. Союзники Франции – Бавария, Португалия и Савойя – были слабы и ненадежны.

Военные действия начались в 1702 г.

* * *

Прошло шесть лет тяжкой изнурительной войны. Франция терпела поражения. Король отпраздновал свое семидесятилетие, он достиг того возраста, при котором злоупотребление властью становится почти неизбежным, а расставание с ней кажется расставанием с самой жизнью. Все деградировало в короле, все, за исключением аппетита.

Его окружал двор, развращенный и циничный, но притворявшийся набожным и почтительным. Придворные интриговали, составляли группировки, добивались расположения наследника престола.

С поразительным спокойствием старый король относился к известиям о катастрофах, которые следовали одна за другой. Виновникам несчастий он даже не бросал упреков. Что означали его спокойствие и молчание? Старческое презрение к молодому поколению? Нежелание признать, что ошибся, назначив неспособных людей на высшие посты? Усталость и разочарование? Или то была форма величественного страдания? Кто мог проникнуть в мысли, а том более чувства этого скрытного человека. Одно можно сказать с уверенностью: король не погрузился в равнодушие. Сообщения о малейшем успехе, и особенно об успехе его внука, короля Испании, внушали ему радость, хотя и ее он пытался скрыть. Но она прорывалась в виде вспышек его фантастического упрямства: секретные переговоры тут же затормаживались.

Он давно уже вел негласные переговоры. И готов был очень далеко зайти в своих уступках…

В стране все взывали о мире, о мире любой ценой. Не удавалось собирать налоги, они поступали с большим опозданием и не в полном объеме. Пришлось отказаться от сдачи важнейших налогов на откуп: не находилось откупщиков. Государство оказалось вынужденным перейти к прямому сбору налогов^{99}.

В середине июля пришло известие о катастрофе при Одепарде. Командующие двух французских армий – старший внук короля, герцог Бургундский, и маршал Вандом – не смогли договориться о том, кто кому должен подчиняться. Объединенные силы империи и англичан под командованием принца Евгения Савойского и Мальборо разгромили Вандома, герцог Бургундский так и не выступил ему на помощь. 22 октября 1708 г. войска коалиции добились капитуляции Лилля.

Подчас бедствия начинают обрушиваться на страну или человека одно за другим. Разум застывает парализованный потоком несчастий. Рациональные объяснения начинают казаться пустыми и бессмысленными. Разум умолкает, и из глубин сознания приходят магические слова: судьба, грех, вера, искупление. Требуется невероятное интеллектуальное мужество, чтобы не поддаться духовной панике и с помощью холодных абстракций расчленить «фатальную» цепь трагедий.

Небывало холодная зима, казалось, предвещала конец света. На дорогах часто находили умерших от холода бродяг. Посевы вымерзли, погибли сады и виноградники. На следующий год хлеб был только в тех местностях, где имелась возможность посеять яровые, особенно рожь. В самых плодородных, самых хлебных областях – Бри и Бос цены на хлеб подскочили в 10, 12, 13 раз по сравнению с предыдущим годом. Мелкому люду жить было не на что и есть нечего. Оставалось надеяться только на благотворительность. Далее падаль пошла в пищу. В первую очередь умирали дети, старики, беременные женщины…

Из Реймса сообщали, что из 30 тыс. населения 12 тыс. живут исключительно подаянием. Лионский интендант Трюден, человек не склонный к сентиментальности, писал весной 1709 г.: «Нищета дошла до крайних пределов. Каждый день толпы крестьян из различных приходов требуют у меня хлеба. Сжимается сердце, когда их видишь и их слушаешь, и все то, что они говорят, – правда. Они собираются толпами в разных местах и осаждают дома, прося хлеба. Полиция вся в деревнях. Ее не хватает для поддержания порядка. Положение становится очень трудным и очень серьезным. Если не оказать населению достаточной помощи, то можно потерять все»^{100}.

По улицам Версаля и даже около дворцов бродили голодные. Когда наследник престола, очень любивший парижский театр, возвращался со спектакля в Версаль, его окружила громадная толпа, люди кричали: «Хлеба! Хлеба!»^{101}. Эти возгласы сопровождали иногда и короля во время его прогулок по садам и окрестностям Версаля.

В Париже распространялись брошюры и листовки, в которых не щадили никого. Проклятья звучали и в адрес старого короля.

Внешне Людовик не изменил своих привычек. В его дворец в Марли съезжались, как обычно, толпы придворных. Счета дворцовых поставщиков оплачивались. Но в главном король сдался.

В мае 1709 г. в Гааге министр Торси от имени Людовика XIV признал отпрыска дома Габсбургов королем Испании. Он также обещал изгнать из Франции претендента на английский престол Якова III, согласился разрушить Дюнкерк, оставить Страсбург… Все эти уступки дали Франции два месяца перемирия. По их истечении Людовик XIV должен был повернуть оружие против своего внука. Но на это унижение король не пошел. Понимая безвыходность положения, Людовик XIV снизошел даже до обращения к народу своей страны. Он объяснял причины продолжения войны. 12 июля 1709 г. его обращение было оглашено во всех церквах и соборах страны.

Приходилось противостоять почти общеевропейской коалиции. Войска ее уже подходили к Сомме. Для ведения войны вновь и вновь нужны были люди и деньги. Войска удалось пополнить. Молодые простолюдины предпочитали смерть на войне смерти от голода. Пополнить финансы было труднее. Приходилось идти на невозможное и немыслимое. Создавались тр распродавались новые государственные должности, продавались изъятия от налогообложения, предлагались ренты, обращались к кредиту под любые проценты… Государственному бюджету обеспечивался дефицит на многие годы вперед.

Приходилось портить монету: чеканить луидоры с меньшим содержанием золота, но обозначать на них ту же номинальную стоимость. В конце концов луидор пришлось девальвировать.

Государственный кредит падал катастрофически. Обесценивались государственные кредитные билеты. В январе 1706 г. за билет в 100 ливров давали 94 серебряных ливра, в июле – 72, в октябре – меньше 50, в начале 1707 г. за 100-ливровый билет давали уже только 37 серебреников^{102}.

Казалось, от неминуемого банкротства в 1709 г. государство было спасено эскадрой Шабера, доставившей в Ля-Рошель 30 млн пиастров из испанской Америки. Путем невероятного напряжения сил наступление противника удалось остановить. 11 сентября в битве у Мальплаке армия коалиции понесла тяжелые потери, но это еще не была победа.

В 1711 г. умер сын короля – великий дофин, на следующий год корь унесла внука, герцога Бургундского. Известия о смерти близких король встречал с таким же величественным спокойствием, как и сообщения о военных поражениях… Возобновились мирные переговоры. И вновь Людовик XIV соглашался на территориальные потери, на сдачу крепостей, политические уступки, но не соглашался на кровное унижение. Воевать против внука он отказывался.

Тем временем изменилась международная обстановка. Маршалу Вандому в Испании удалось нанести поражение англо-голландским войскам при Виллавичьозе. Умер император Священной Римской империи Иосиф I, корона германского императора перешла к эрцгерцогу Карлу, претенденту на испанское наследство. В Англии решительно не желали воссоздания мировой империи Габсбургов. В английском парламенте верх взяла партия противников войны. В 1712 г. в Утрехте между Англией и Францией начались переговоры. Их ход был облегчен торжественным отречением внука Людовика испанского короля Филиппа V от права на французскую корону и разрывом самого старого короля с претендентом на английский престол Яковом III Стюартом.

В 1713 г. почти все участники коалиции подписали с Францией мир, война продолжалась только с императором.

* * *

Из наследников великого короля остался лишь его правнук, маленький герцог Анжуйский. Регентом при нем должен был стать Филипп Орлеанский, племянник и зять Людовика. Права первого принца крови были священны для Людовика, и он не желал отстранять герцога Орлеанского от регентства, как бы этого ни добивалась морганатическая супруга короля мадам де Ментенон. Но и его собственные предубеждения против герцога были сильны, и по примеру своего отца Людовик оговорит в завещании многочисленные ограничения власти регента.

Регент и государственный совет, принцип кровного родства и принцип бюрократической преемственности – казалось бы, все подталкивало Людовика XIV отказать племяннику в исполнении высоких обязанностей регента. И все же король не отказал. Перед смертью он не решился нанести еще один удар самому принципу монархизма.

Еще в молодости, отстранив всех членов королевской семьи от управления государственными делами, Людовик XIV неведомо для самого себя сузил сферу действия принципа крови. Он укрепил власть монарха, но монархизм от этого пострадал. Ведь каждый новый глава государства получал корону и высшую власть в конечном счете по праву родства. Если родство столь мало значимо при занятии высших должностей в государстве, то, может быть… Впрочем, в XVII в. и в начале XVIII в. подобного рода мысли во Франции еще никто не развивал. Хотя сам факт падения влияния принцев крови отнюдь не остался незамеченным. «Что касается знатных господ и принцев крови, то… их вес до такой степени снизился, что на них нельзя ипаче смотреть, как лишь на именитых рабов двора; никакого влияния на правительство они не оказывают, никаких полномочий в провинциях они не имеют. Только путем раболепства могут они добиваться отличий…» – писал анонимный автор брошюры «Salut de l’Europe en 1694» и ему вторил священник из глухой деревни Этрепиньи Жан Мелье^{103}.

Завещание явится одним из последних государственных актов Людовика XIV. Кое-кто из его ближайшего окружения поговаривал о том, что следует созвать Генеральные штаты, и это собрание представителей всех сословий изберет регента. Такое решение было неприемлемо для короля. Он предпочитал продиктовать свою последнюю волю, даже понимая, что она может быть нарушена.

Утром 27 августа 1713 г. он призвал в свой кабинет первого президента Парижского парламента де Мема и генерального прокурора Жоли де Флери. Оставшись с ними наедине, король передал им толстый пакет, скрепленный семью печатями. «Господа, – сказал он, – вот мое завещание, я один знаю, о чем оно. Я вам его вручаю для сохранения его в стенах парламента, я не мог бы представить большего свидетельства моего уважения и моего доверия к парламенту, чем передать на хранение мое завещание. Я не нахожусь в неведении о той судьбе, которая может постичь его, мне известно, что случилось с завещанием моего отца и других королей, моих предшественников. Но от меня постоянно добивались его составления, меня этим терзали, не давали мне покоя, чтобы я ни говорил. Что ж, я купил себе покой. Вот оно, заберите его! Пусть будет как будет; по крайней мере теперь я спокоен и я не хочу более об этом говорить»^{104}.

Людовик испытывал отвращение при одной мысли, что его воля не будет исполнена. Но он не строил иллюзий. Поэтому чуть ли не впервые за 52 года единовластного правления он говорил о том, что его принудили к определенному решению. Мысль о неповиновении ему, Людовику XIV, королю-солнцу, была невыносимой.

В 1714 г. король взялся приводить в порядок свой личный архив. Некоторые из документов он хотел уничтожить. Странными и нелепыми выглядели теперь когда-то составленные по его приказу «наставления дофину». Пролистав их, Людовик решил предать наставления огню: дофин умер, не дождавшись престола. Впрочем, разве дето в дофине? В наставлениях было столько мыслей, надежд, стремлений самого короля. Людовик передал рукопись маршалу де Ноаю^{105}.

Король худел, черты лица заострялись. Но его образ жизни почти не изменился. По-прежнему он предавался чревоугодию, по-прежнему охотился, по-прежнему много работал. Еще в феврале 1714 г. мадам де Ментенон писала: (Здоровье короля невообразимо; это чудо, совершающееся каждый день. Вчера на охоте он сделал тридцать четыре выстрела и принес тридцать двух фазанов. Сила, зрение, ловкость – ничто не изменяет ему»^{106}. Ей так хотелось, чтобы все оставалось по-прежнему, чтобы время остановитесь.

В ту пору уже часто тайком заключали пари о дате его смерти.

27 июля 1715 г. Людовик XIV делал смотр полка своей охраны. Он стоял среди придворных со своим обычным видом величия и превосходства над всеми. Вскоре после смотра король отправился в Марли. Там он почувствовал себя дурно.

В августе на ногах у него появились черные пятна. Началась гангрена. Двор продолжал жить своей жизнью. Визиты, концерты, приемы. Король замкнулся в кругу тех немногих близких, что сохранила ему смерть: мадам де Ментенон и два его внебрачных сына. Иногда он приглашал к себе Граммона и Виллеруа, своих ровесников, они ему рассказывали о прошлом. Изредка для него разыгрывали пьесы Мольера, они будили воспоминания о временах «Очарованного острова»: 1664 г. – праздник в честь мадемуазель де ля Вальер… Воспоминания затягивали, прошлое влекло больше, чем будущее, в котором его, короля Франции Людовика XIV, уже не будет. Но Людовик не отдавал себя всего прошлому… Его продолжала терзать боль за государство. Ради государства ему хотелось хоть в чем-то обмануть, преодолеть смерть.

Игрушки тщеславия – медали в свою честь, портреты, скульптуры – давно оставлены. Смерть слишком приблизилась, и своим приближением она сметала преграды из мишуры. Теряли смысл «увековечивающие» тебя амулеты.

Оставалась мука за государство и близких. Отбросив традицию, король издает указ, кощунственный с точки зрения всей аристократии страны: его незаконные дети получают права на престолонаследие. Но как воздействовать на будущего короля? На этого маленького неизвестного. Как передать ему свои мысли, свои желания? И тем же указом Людовик XIV назначает старшего из своих внебрачных детей герцога Мэна воспитателем трехлетнего Людовика XV.

Превозмогая болезнь, король продолжал работать. 24 августа 1715 г. он председательствует на заседании Верховного совета лежа в постели… Все понимали, что он умирает.

Герцог и члены парламентов готовились уничтожить систему, на создание которой король потратил многие годы. Оппозиция была придавлена, но не уничтожена. Король проиграл… Даже политика меценатства не удалась, руководить умами оказалось еще сложнее, чем армиями. Версаль превратился в центр мертвой роскоши. Художники, литераторы, философы предпочитали свободный воздух Парижа. Английский опыт занимал лучшие умы. Если о казни Карла I старались не вспоминать, то все, что было связано со «славной революцией», постоянно подвергалось осмыслению и обсуждению.

Напуганный Фрондой король желал привести страну к полному упорядочиванию. С помощью неутомимого Кольбера и других послушных министров он возводил систему всеобщей бюрократической опеки, система была создана, но опекаемые сохранили в себе способность к сопротивлению. Не были уничтожены институты, препятствовавшие перерождению абсолютистской монархии в деспотию, не подверглась уничтожению или даже существенному изменению политическая культура общества.

Общество оказалось сильнее великого короля и его государства.

Люди вне государства

Теоретики, политические деятели, простые люди из народа. У всех у них не только различается угол зрения на государство. Само видение общественных реалий у них различно. У первых жизненная позиция, личные впечатления, книжное знание сливаются и служат материалом для логически выверенных конструкций. Их страсти воплощаются в холоде понятий. Для вторых государство аксиологично, они служат ему, как служат богу, как служат любимой женщине. Государство для них живая каждодневная реальность: о нем думают, для него жертвуют собой и близкими, его предают и обманывают. Для короля и высших бюрократов государство – это ценность совершенно особого порядка, это живые люди, которые им подчиняются, и, наконец, это они сами.

Присутствует ли государство в жизни простых людей? Как они его ощущают и понимают? Они существуют вне государства, по очень во многом для него.

Что можно понять в жизни народа, проследив биографии трех случайных людей? Не будем отвечать на вопрос, пусть на него ответят биографии наших героев: ткача из Лилля Пьера Шавата; пастушонка в детстве, а в зрелые годы придворного библиотекаря и хранителя древностей Жамере-Дюваля и знаменитого контрабандиста Луи Мандретта.

Жизнь простого человека не богата событиями. Во всяком случае, так было в XVII в. События скорее приходят извне, чем провоцируются волей и фантазией бедняка. Жизнь Пьера Игнаса Шавата не богата исключениями из этого правила.

Он родился в 1633 г. во Фландрии, в городе Лилле. Отец его, как и дед, занимались ткачеством. Шерстяная ткань называлась сет, а ткачи, ее ткавшие, звались сеетерами. Мать Пьера Игнаса Барб Гарин была повитухой. Достаток у семьи был небольшой, но в 30-е годы более менее стабильный, так что деду Шавата даже удалось приобрести звание буржуа: заплатив 15 ливров, он стал полноправным гражданином города Лилля. У отца в 1638 г. была мастерская с двумя ткацкими станками. Но стать буржуа ему не удалось.

С середины XVII в. шерстоткачество в северной Фландрии вступило в полосу длительного кризиса. Хозяева мастерских разорялись. Стал простым рабочим и Этьен Шават, отец Пьера Игнаса. Подкосила его также одна нелепая история, приключившаяся с ним в июне 1650 г. Дело происходило в таверне Прет, что в предместье Фив. Этьен Шават заплатил за выпивку и собирался уже уйти, как его остановил Жан Било по кличке Болтун, темная личность, с которым опасались связываться. Он ухватил папашу Этьена за одежду и потребовал, чтобы тот заплатил за него недостающую мелочь. Этьен стал вырываться, его плащ разлетелся надвое, завязалась драка. Посетители таверны их разняли. Этьен пересел в дальний угол, по Било заметил его и там и бросился на него с ножом. Тогда старший Шават тоже вытащил нож. На этот раз Жану Било не повезло. Он умер на следующий день, успев перед смертью сказать, что он прощает Шавата и ничего против него не имеет. Почти год тянулось следствие. В конце концов Этьен Шават получил помилование от короля^{107}. Фландрия в ту пору принадлежала испанской короне, и семейство Шаватов надолго сохранило благодарность испанскому королю.

Отец и мать Пьера Игнаса читать и писать не умели. Как овладел грамотой сам Пьер Игнас, неизвестно. В городе в годы его детства были две школы для бедных. Может быть, он посещал одну из них. Обучившись ремеслу ткача и пройдя положенный срок ученичества, Шават получил возможность работать самостоятельно.

Мастерская, церковь, таверна – вот три места, где проходила его жизнь. Приобрести собственное заведение и станок Шавату не удалось и, хотя он имел звание мастера и создал свой «шедевр», работать приходилось по найму простым рабочим.

В мае 1667 г. Людовик отправил в Мадрид меморандум, в котором выдвигались юридические обоснования претензий Франции на ряд территорий, принадлежавших испанской короне. Меморандум был равносилен объявлению войны.

Мнением жителей, под властью какого короля они хотят жить, государи не интересовались. Как могло прийти в голову Людовику XIV поинтересоваться, какое подданство предпочитает какой-нибудь Пьер Игнас Шават, ткач из Лилля. Подобный люд должен был справно платить налоги и поставлять рекрутов – это все, что от него требовалось.

Людовик XIV ввел войска на территорию Фландрии и стал отвоевывать город за городом. Лилль готовился к осаде. Губернатор дон Амбруаз Спинола приказал разрушить дома вблизи крепостных стен. Возводились земляные укрепления, вместе с простым людом и буржуа трудились даже монахи.

Уже во время осады на самой высокой башне города был поднят флаг с бургундским крестом посередине. Местный хроникер писал, что таким образом жители Лилля демонстрировали врагам свою верность Испании и испанскому королю^{108}. В обороне участвовали не только солдаты регулярных войск, но и мирные горожане. Много лет спустя Шават вспоминал, как рядом с ним бомба попала в человека, выжгла ему глаза, размозжила подбородок, так что оголились рот и гортань.

Как и другим обитателям бедного квартала Сен-Совер, Шавату пришлось подвергаться риску не только на крепостных стенах. Французская армия под командованием Людовика XIV и Тюренна вела штурм со стороны Фивских ворот как раз напротив квартала Сен-Совер. Бомбардировка была столь интенсивной, что жители покидали свои дома и перебирались в другие части города. Бедняки Лилля безропотно сносили лишения осады и были поражены, когда услышали, что муниципалитет 27 августа, на семнадцатый день осады, подписал акт о капитуляции. Принесенные жертвы теряли смысл. Шавата переполняло негодование. Но что он мог сделать? Соседи, друзья ругали магистратов, обвиняли буржуа в трусости и этим ограничивались. Но сохранялась слабая надежда, что при заключении мира между Францией и Испанией город останется испанским. Вскоре и эта надежда исчезла: под командованием энергичного офицера по имени Вобан французы начали возводить в городе новую крепость.

Осенью беды и проблемы, связанные с захватом Лилля Людовиком XIV, отступили на задний план. Уже на протяжении нескольких лет чума сеяла смерть на северо-западе Европы.

В октябре 1667 г. чума пришла в Лилль. За месяц умерли 386 человек. Ужас охватывал при взгляде на белые кресты: ими обозначали дома на карантине. Больным и их близким запрещалось выходить на улицу. Лишь подаяния поддерживали жизнь в домах с белыми крестами. По распоряжению муниципалитета убивали собак, кошек, голубей, в них видели распространителей заразы. Жители прихода Сен-Совер воздвигли два алтаря Святому Року, именно на его посредничество особенно надеялись, вымаливая у бога прекращения бедствия. Молебны, карантин да избиение кошек – вот и все, что можно было противопоставить болезни. Людовик XIV послал в город отца Леона. О нем говорили, как слышал Шават, что он прибыл, чтобы изгнать чуму. Кроме молитв святого отца, Людовик тоже ничем не мог помочь своим подданным. Эпидемия свирепствовала всю осень, зиму, продолжалась она и в 1668 г. Шават, занятый в мастерской, мог почти не показываться в городе, но очень часто приходилось выходить его матери. Она была опытной повитухой, а дети продолжали рождаться и в это страшное время. Хотелось уклониться, не идти. Ведь больных чумой нередко скрывали.

1 июня 1668 г. пришли известия о заключении мира: Лилль перешел во владение французской короны. Франция, помимо Лилля, присоединила еще И городов и крепостей во Фландрии. И все это ценой минимальных финансовых затрат и минимальных человеческих потерь. Но во время войны конституировалась враждебная Франции тройственная коалиция: Голландия, Англия и Швеция. Душой коалиции была Голландия. Трудно передать, какую ненависть вызывала она у короля и его приближенных. Нация республиканцев, кальвинистов, «торговцев сыром»… Людовик XIV вновь готовился к войне. С новыми подданными приходилось обращаться осторожно: муниципалитет Лилля получил право регулярно посылать депутацию к королю и его министрам, депутаты могли представлять ремонстрации по любым касавшимся города вопросам. Государственный секретарь по военным делам, сын Ле Телье Лувуа в полном согласии с королем предостерегал интенданта от прямого вмешательства в управление Лиллем. Когда генеральный инспектор мануфактур Беррье, посланный лично Кольбером, заявил, что необходимо изменить систему городской власти, Лувуа вмешался и дезавуировал его. Высший представитель французского короля в Лилле интендант Ле Пелетье без разрешения самого Людовика не решался даже дозволить муниципалитету взять на себя некоторые заботы по уходу за его личным садом. Приходилось избегать малейших поводов для недовольства. Казалось, что в любой момент может начаться восстание. Однажды утром в 1668 г. французские войска заняли центральные улицы города, и все только потому, что обычай оповещать о выпечке праздничных хлебцев звуками рожка был принят за сигнал к мятежу.

Магистраты Лилля не давали поводов к столь повышенной настороженности, зато простой люд держал новые власти все время в напряжении. Столкновения между местными жителями и французскими солдатами вспыхивали по самым незначительным поводам. Особенно часто происходили драки в кабаках. В июле 1668 г. в предместье Фив солдат отхлестал по щекам владелицу таверны за отказ дать ему пива. Муж и завсегдатаи таверны бросились на солдата, к тому пришли на помощь его товарищи. Завязалась драка.

Через пару дней в бильярдной офицер тяжело избил кием владельца зала. Из тюрьмы, куда его поместил интендант, бравый капитан бежал. Чтобы как-то успокоить жителей города, возмущенных безнаказанностью буяна, Лувуа приказал непременно изловить его, а пока осудить заочно.

Шават больше других негодовал по поводу выходок французских солдат, как-то раз пострадал от них сам. Однажды вечером неизвестные ему люди сорвали с него шляпу и утащили ее. Шават нс сомневался, что это сделали французские солдаты: ведь именно в тот вечер они догола раздели человека. Ткач полагал, что он еще легко отделался.

Несмотря на старания Лувуа и его интенданта, Шавату, как и многим другим жителям Лилля, казалось, что власти тайно всегда держат сторону французов.

В общество старого порядка положение личности в среде народных низов кардинальным образом отличалось от положения личности в среде высших классов. Своеобразия индивидуальности не прощали ни окружающие, ни власть имущие. Яркому человеку приходилось осознанно или интуитивно выискивать средства самозащиты. Одни стремились не отличаться от массы, так что в конце концов сливались с пей. Другие отгораживались от мира, избирая путь отшельничества. Те же, кого их собственная сила и смелость обрекали на бунт, спешили навстречу смерти.