Текст книги "Государство и народ. От Фронды до Великой французской революции"

Автор книги: Евгений Кожокин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Часто получалось так, что массы уже ощущали тот или иной новый революционный принцип, уже являлись его сторонниками… оставалось кому-нибудь только произнести слово, и здание новой идеологии надстраивалось еще на один этаж. Уже в 1789 г. мелкий люд на практике осуществлял принцип народного суверенитета. А в 1792 г. санкюлоты будут его выдвигать осознанно и с присущей им категоричностью. Секция Сите 3 ноября 1792 г. заявляла, что «любого человека, который сочтет себя облеченным народным суверенитетом, будет рассматривать как тирана, узурпатора общественной свободы, достойного смерти»^{211}.

Принцип народного суверенитета признавали и отстаивали и якобинцы, но они его интерпретировали в духе парламентаризма; по их мнению, народ передавал суверенитет своим избранникам, которые и выступали в качестве наиболее истинных и достойных выразителей народных чаяний. Разговоры о неотчуждаемости народного суверенитета они воспринимали как замаскированную контрреволюцию.

Прямая демократия – вот механизм политической власти, казавшийся санкюлотам идеальным. В полной мере она осуществлялась в их организациях: секциях, народных и секционных обществах. Но, возможно, именно прямая демократия обусловила тот факт, что движение санкюлотов не обладало стабильной организационной структурой. А политические действия их всегда отличались определенной незавершенностью. За короткий срок существования несколько раз менялись политические кадры: рядовые движения санкюлотов оставались томи же, а офицеры и унтер-офицеры, поднявшись на волне того или иного народного выступления, завоевав известность, спешили интегрироваться в более «респектабельные» политические структуры.

Санкюлоты понимали народный суверенитет буквально и однозначно: народом они считали самих себя и потому в любой момент могли возложить на себя обязанность законодательствовать, управлять и судить. Вот принципы прямой демократии, доведенные до абсолюта. О санкюлотах нельзя сказать, что они были наделены чувством собственного достоинства, они были наделены гораздо большим – чувством исторического достоинства. Они не произносили слово «история», в ту пору оно не было в ходу, но ощущение, что история осуществляется здесь в Париже и они ее главные творцы, их не покидало.

Максимализм политического мышления – источник силы и слабости одновременно. А подчас источник преступлений. Когда 31 июля 1792 г. общее собрание одной из парижских секций объявило, что оно возвращает себе свои права и не признает более Людовика XVI королем французов, – то был величайший порыв революционной энергии, увлекший за собой тысячи людей, и ни противодействие Законодательного собрания, ни сопротивление швейцарской гвардии не смогли предотвратить взрыв: 10 августа 1792 г. монархия во Франции была ликвидирована. И те же санкюлоты в составе «революционной армии» казнили виновных и невинных в Лионе, их руками представитель в миссии, член Конвента Каррье в Нанте топил баржи с заключенными, с их помощью Тальеп, Баррас и Фрерон в Бордо и Провансе устраивали массовые казни. В сентябре 1792 г. народный суверенитет получил свое санкюлотское воплощение в расправе над содержавшимися в парижских тюрьмах. Конечно, в самих убийствах 2–4 сентября 1792 г. участвовало незначительное количество санкюлотов, по-видимому, не более 300 человек, по каждую тюрьму в те дни окружали огромные толпы народа, одобрявшего эти избиения и готового выступить против любого, попытавшегося бы их остановить.

Демократическое сознание на ранних стадиях своего развития пронизано авторитарностью, тем более неизбежной, что демократы на первых порах всегда выступают в качестве меньшинства, питающего иллюзии, что оно является большинством.

* * *

Сводим ли демократический опыт французской революции к истории народного движения? Вряд ли. Активность народных масс – это условие существования демократии, но не сама демократия. Скорее ее можно охарактеризовать как динамическую систему власти, базирующуюся на трех видах политических гарантий: первая – гарантия свободного развития политического инакомыслия в его идеологических и организационных формах; вторая – гарантия свободного избрания на все государственные посты, занятие которых обеспечивает возвышение над обществом; третья гарантия заключается в легализации всех форм протеста против проявления любого государственного произвола. Демократия это не государственная форма, не социальное движение, а тип политического механизма, тип функционирования власти в минимальной степени отчужденной от населения. Да, именно одновременно и тип, и система власти. Демократия очень сложна по своему внутреннему устройству и в этом одна из причин ее хрупкости.

Демократия имеет свою метафизику, постулаты, в которые любой демократ верит, – иначе больше верить по во что. Есть Геркулесовы столбы, необходимость которых вынужден признать любой человек действия, – беспредельный скепсис в гуманитарной науке и политике обрекает на бессилие или безнравственность. Демократия же зиждется на балансе сил и признает значимость нравственности. С этой точки зрения вряд ли можно оспорить суждение Дж. Дьюи: «Основа демократии – это вера в способности человеческой природы, вера в интеллект человека и в силу накопленного совместного опыта людей. Это вера не в то, что все это имеется в наличии в окончательном виде, но в то, что, если способствовать, это может расти и быть в состоянии генерировать все в большей степени развитие знаний и мудрости, необходимых для направления коллективного действия»^{212}.

Путь Франции к демократии начался не в один из великих революционных дней (14 июля 1789 г., 10 августа 1792 или 31 мая – 2 июня 1793 г.). Становление правового государства – одна из важнейших предпосылок демократии. Это становление осуществлялось на протяжении веков, и следует признать, что абсолютистское государство не было первой ступенью в его развитии, его история восходит к сословной монархии и далее – к правовой регуляции отношений сюзерена и вассалов в рамках классического феодализма.

Есть еще одна грань проблемы. Экономической основой современной (т. е. от эпохи Великой французской революции до наших дней) демократии является рынок, рынок и демократия составляют как бы симбиоз, но если рынок определенное время может развиваться и в условиях политического авторитаризма, то демократия вне рыночной экономики просто невозможна, во всяком случае это доказывает весь предшествующий исторический опыт.

Наконец, создание демократического механизма невозможно и в том случае, если в стране не выработана своя национальная теория демократии, отвечающая традициям и духу национальной политической культуры. Импортированные идеи, лишь пройдя очистительное горнило интеллектуальных мук и длительных размышлений местных патриотов, могут увлечь массы на исторические деяния. Без Монтескье и Жан-Жака Руссо прорыв Франции к демократии не мог бы последовать. Демократический механизм начинает работать только тогда, когда народ проникается чувством кровной необходимости демократии для своего повседневного существования.

Демократия – феномен синкретический, она рождалась не только благодаря усилиям Маратов, Робеспьеров и бунтарей из народа, по и благодаря деятельности фейянов и жирондистов. Не без доли условности и упрощения движение революции в 1789–1792 гг. характеризуется как переход от авторитарности к олигархии и далее к демократии. Воздействие структур, действовавших в соответствии с принципами олигархии, было существенным и во времена кажущегося господства автократии Старого порядка. Провал реформ, подготавливавшихся просвещенными бюрократами, – лучшее тому доказательство. В своей борьбе с оппозиционным дворянством государство в 1789 г. попыталось использовать механизм наивной, противоречивой и непоследовательной демократии, породившей Генеральные штаты. Но Генеральные штаты но стали инструментом проведения политики абсолютистского государства. Палата общин (собрание представителей третьего сословия) самоконституировалась в автономный орган власти. В июне – июле 1789 г. произошло превращение совещательного органа сословного представительства в национальный представительный институт с чрезвычайными полномочиями. Началось становление государственности нового типа. Вехи этого превращения известны: 10 июня 1789 г. собрание третьего сословия приступило к проверке полномочий депутатов всех трех сословий; 17 июня собрание третьего сословия совместно с несколькими присоединившимися к нему депутатами от духовенства провозгласило себя Национальным собранием: 20 июня депутаты поклялись не расходиться до тех пор, пока не будет выработана конституция; 9 июля 1789 г. Национальное собрание провозгласило себя Учредительным. Наконец, 26 августа 1789 г. Учредительное собрание приняло Декларацию прав человека и гражданина – гордый и прекрасный документ, написанный истинно свободными людьми, уверенными в своей силе и правоте. Декларация была и остается по сей день манифестом утопического либерализма. «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах… Цель каждого государственного союза составляет обеспечение естественных и неотъемлемых прав человека. Таковы свобода, собственность, безопасность и сопротивление угнетению. Источник суверенитета – по существу сама нация. Никакая корпорация, ни один индивид не могут располагать властью, которая не исходит явно из этого источника… Свобода состоит в возможности делать все, что не приносит вреда другому…»^{213} – простые, ясные принципы, будто действительно воплотившие в себе непререкаемые начала политического рационализма. То, о чем авторы декларации не могли говорить раскованно и смело, они не говорили. Лишь в параграфы о свободе слова были введены ограничения, оставлявшие лазейки для произвола и цензуры. О некоторых свободах – собраний, ассоциаций, торговли и промышленности, преподавания – в декларации вообще по говорилось (прагматизм законодателей был заглушен волной энтузиазма, но вовсе не покинул их). Против неопределенных ограничений свободы прессы протестовал Робеспьер, столь значимые умолчания прошли незамеченными.

Учредительное собрание, гарантируя политические свободы и обеспечивая своей властью их реальность (этим уже закладывались основы демократии), в то же время хотело придать режиму свободы стабильность и потому позаботилось об исключении неимущих слоев населения из политической жизни. Свобода для тех, кто ею умеет пользоваться! В итоге к числу полноправных «активных» граждан было отнесено порядка 4,5 млн французов, большая часть взрослых мужчин и все женщины были лишены избирательных прав. Еще меньшее число граждан получили возможность становиться выборщиками. Согласно Конституции 1791 г., выборщик должен был удовлетворять следующим требованиям: в городах с населением свыше 6 тыс. – владеть имуществом, приносящим доход, равный стоимости 200 рабочих дней по местным условиям, или нанимать помещение, приносящее доход не менее стоимости 100 рабочих дней; в городах с населением менее 6 тыс. – владеть имуществом, приносящим доход равный стоимости 150 рабочих дней, или арендовать имущество, ценность которого по налоговым спискам равна стоимости 400 рабочих дней; для тех же, кто одновременно является собственником и арендатором, средства по всем этим различным титулам объединяются и так определяется предел, необходимый для признания прав выборщика.

Но Конституция вырабатывалась и принималась на протяжении двух с лишним лет с 1789 по сентябрь 1791 г. К тому времени, когда она была принята, она уже устарела. Народные массы уже были включены в политический процесс, сама новая система не могла существовать без их поддержки, и попытка превратить их в сугубо вспомогательную, пассивную силу (до тех пор, пока сами массы не устанут от политики и не разочаруются в ней) подготавливала лишь дополнительный горючий материал. Развитие революции шло от кризиса к кризису, для их преодоления требовались государственные структуры и механизмы политической деятельности совершенно особого свойства, созданные не на «века», а только на время исключительных обстоятельств.

Революция порождала современное, т. е. демократическое государство, но в ходе своего развития все более множила примеры несовпадения реальной практики с теорией прав человека. Политика подчиняла гражданскую жизнь, хотя именно ради автономного, беспрепятственного разви-158 тпя гражданского общества во многом и осуществлялась революция. 13 то же время это временное господство политики над гражданской жизнью составляло один из характерных моментов революционного освобождения.

Порыв к демократии сопровождался отказом от некоторых ее основ, утвержденных в рамках олигархического режима, т. е. движение к демократии изначально выступало и как движение к диктатуре.

* * *

Понимание неизбежности войны с европейскими монархиями, борьба за популярность, неодолимое желание дорваться до власти, смутные реминисценции образованных честолюбцев на темы римской республики (не воображали ли себя жирондисты Бриссо или Верньо римскими сенаторами на парижской политической сцене?) – при всех этих комплексах и страстях как не стремиться к войне, которая могла все дать, утолить самые безумные желания? Только глубочайший кризис делал невозможное возможным. И жирондисты всеми силами вовлекали страну в такой кризис.

Бриссо ожидал, что война повлечет за собой «великие измены». Они вскоре последовали…

Один из параграфов Конституции 1791 г. гласил: «Если король станет во главе армии и направит войска против народа или если он путем формального акта не воспротивится подобному предприятию, выполняемому его именем, то следует считать, что он отрекся от королевской власти»^{214}. Эмигранты, пруссаки и австрийцы действовали от имени Людовика XVI… Возникли легальные основания для отречения короля. Конституционный монарх по своей воле становился антиконституционным. Лицемерно прикрываясь Конституцией, Людовик XVI путем поражения и краха страны и государства надеялся восстановить собственное полновластие.

3 июля 1792 г. один из лучших ораторов Жиронды, Верньо, обнажил несовершенство Конституции, которая предоставляла королю законные средства вести антигосударственную деятельность. Но признание несовершенства Конституции логически должно было повлечь за собой призыв к ее пересмотру.

10 августа страна вновь вступила в полосу политической неизвестности. Олигархический режим конституционной монархии оказался непригодным ни для ведения войны, пи для руководства народными массами. В день восстания – 10 августа – был принят декрет о созыве Национального конвента, нового экстраординарного органа. Конвент должен был стать как бы вторым Учредительным собранием, сосредоточивая в своих руках не только законодательную, но также отчасти исполнительную власть. Шла война и победить армии авторитарных европейских монархий можно было только с помощью революционной авторитарности.

При всем отвращении к любым формам автократии именно жирондисты заложили институциональные основы диктатуры. 10 марта 1793 г. Национальный конвент принял декрет о создании Чрезвычайного уголовного трибунала. Судьи этого трибунала избирались не рядовыми гражданами, а членами Конвента относительным большинством голосов, т. е. фактически назначались, назначались и входившие в его состав присяжные заседатели. Решения трибунала принимались к исполнению без права кассации. Одна из статей декрета предусматривала наказание граждан за преступления и проступки, не обозначенные как таковые в уголовном кодексе и других юридических актах Республики. Революционное правосознание тем самым признавалось законной основой для вынесения приговора. Революция, возвещавшая миру, что «никто не может быть наказан иначе, как в силу закона, надлежаще примененного, изданного и обнародованного до совершения преступления»^{215}, начала отрицать самое себя. В декрете от 4 мая 1793 г. по продовольственному вопросу поощрялись доносители. 5 апреля были расширены полномочия общественного обвинителя Чрезвычайного трибунала: он мог теперь арестовывать и предавать суду без принятия Конвентом специального постановления о возбуждении дела. 25 марта 1793 г. был принят декрет об образовании Комитетов общественного спасения и общей безопасности.

Конвент, в котором доминировали жирондисты, шел навстречу требованиям санкюлотов. Принимались соответствующие декреты, но осуществлять на практике их положения власти не спешили.

Жирондисты не имели силы, чтобы подавить народное движение (этот противник оставался во многом основой их собственной власти), не смогли они и подчинить народное движение своему влиянию.

Что послужило причиной политической слабости жирондистов? Их большая, чем у якобинцев привязанность к имущественным интересам буржуазии? Меньшая гибкость политического мышления? Слишком устойчивая приверженность принципам либерализма? В чем-то Робеспьер оказался более глубоким и умелым политиком, чем лидеры Жиронды? Поражение не всегда признак слабости. Жирондисты сошли с политической арены еще и потому, что попытались воспротивиться объективному ходу вещей, который устремлял страну к диктатуре.

* * *

Как совместить всепожирающее честолюбие и стремление к общественному благу? Макиавелли писал: «Люди всегда дурны, пока их не принудит к добру необходимость»^{216}. Неужели он прав? И один из величайших революционеров Неподкупный Максимилиан Робеспьер подтверждает своей жизнью мысль Макиавелли. Осторожный политик, противник войн, народолюбец превратился в тирана, уничтожающего в борьбе за власть даже тех людей, политическое бытие которых служило гарантией существования политической тирании и самого тирана. Достигнув апогея могущества, Робеспьер ослеп. Он стал уничтожать противников, не представлявших реальной угрозы для его власти. Он, являвший собой на протяжении всех лет революции воплощение бесстрастного разума, превратился в жертву подсознательных импульсов. Декрет от 10 июня 1794 г., ради принятия которого Робеспьер использовал всю силу своего авторитета, с точки зрения государственной необходимости абсурден. Он за пределами добра и зла. Уже гильотинированы Эбер, Шометт, Дантон, Демулен, уже армии Республики одерживают победы на всех фронтах, уже подчинено контролю Комитета общественного спасения движение санкюлотов. И тут принимается декрет о реорганизации Революционного трибунала, определяется, что он учрежден для того, чтобы наказывать врагов народа. А врагом народа, согласно декрету демократа Робеспьера, может быть признан любой без исключения гражданин Республики – ибо: «Врагами народа объявляются те, кто силой или хитростью стремятся уничтожить общественную свободу… Врагами народа объявляются все, кто пытается помешать снабжению Парижа продовольствием или же вызвать голод в Республике… Врагами народа объявляются лица, виновные в том, что ввели в заблуждение народ и народных представителей с целью склонить их к поступкам, идущим вразрез с интересами свободы. Врагами народа объявляются лица, пытавшиеся вызвать упадок духа, для того чтобы способствовать замыслам тиранов, составивших союз против Республики. Врагами народа объявляются лица, распространявшие ложные слухи с целью посеять в народе раздор и смуту. Врагами народа объявляются лица, старавшиеся ввести в заблуждение общественное мнение и препятствовать народному просвещению, а равно и те, кто старался развратить общественные нравы и общественную совесть, ослабить энергию и чистоту или остановить развитие революционных и республиканских принципов, будь то путем контрреволюционных и злостных сочинений или же путем всяких других махинаций…»^{217}. Наказанием за все преступления, подлежавшие ведению Революционного трибунала, являлась смертная казнь.

Робеспьер добился принятия чудовищного декрета и почти перестал вмешиваться в дела управления: он не появлялся ни в Конвенте, ни на заседаниях Комитета общественного спасения. Тем временем усиливались противоречия как внутри Комитета общественного спасения, так и между ним и Комитетом общей безопасности. Почти двадцатидневное отсутствие в политической жизни Робеспьер прервал в связи с попыткой примирения двух правительственных комитетов. И именно этому примирению воспрепятствовал. 8 термидора Робеспьер обрушился в Конвенте на ярых террористов. Но, отказавшись назвать имена обвиненных им депутатов, он испугал всех, кто мог себя в чем-то упрекнуть. Ночью был составлен заговор.

Переворот 9 термидора явился своего рода коллективным политическим самоубийством. Слабые победили сильных. Болото превзошло Гору.

Добродетель Робеспьера оказалась сильнее его честолюбия. Он отказался от борьбы за власть, когда власть в его руках уже не могла служить добродетели. «Государственная власть, которая знает, что она есть, должна иметь мужество в каждом необходимом случае, где компрометируется существование целого, действовать совершенно тиранически», – писал Гегель, анализируя природу якобинской диктатуры^{218}. Робеспьер действовал тиранически, отстаивая целое, и он его отстоял, но летом 1794 г. целое распалось. Террористы-взяточники Фрерон, Тальен, Баррас^{219}, бастовавшие рабочие, торговцы, неизменно нарушавшие максимум, – это было целое? Власть ради власти привлекает людей низменных, к их числу Робеспьер не относился.

Вместо заключения

Народ во Франции XVII в. – раздробленная, разрозненная масса: разноликое крестьянство и немногочисленные бедные горожане – подмастерья, слуги, поденщики, бродяги, нищие, контрабандисты. С формально-юридической точки зрения все эти бедняки входили в третье сословие и составляли единое целое с «неблагородными» собственниками: торговцами, буржуа, богатыми ремесленниками, банкирами, низшими служащими государственного аппарата. В действительности единство было совершенно эфемерным. В первый год Фронды в Париже, Бордо и некоторых других городах сложилась пестрая коалиция, в которую вошли магистраты, состоятельные элементы третьего сословия и беднота, но то не был союз третьего сословия. Народ в годы Фронды бунтовал, оставаясь вне политики. Фрондеры, мятежные принцы, мазаринисты использовали массу как орудие своих целей, они не видели в народе ни граждан, ни личностей.

Людовик XIV своими победами и поражениями способствовал национальному сплочению французов. Он приучал дворян быть простыми подданными и тем самым сближал их с третьим сословием, вводя политическое бесправие как норму государственной жизни. Но нивелирование политическое не влекло и не могло повлечь за собой нивелирование социальное.

С эпохи Людовика XIV французское государство начало отрываться от дворянства и состоятельной прослойки третьего сословия, но оно не обретало опоры и в народе. Шават, Жамере-Дюваль, Мандрен, несмотря на всю их оригинальность как личностей (особенно двух последних), типичны в своем внегосударственном существовании.

Абсолютистское государство в XVIII в. было сильно традициями, а не идеями, обращенными в будущее. Тюрго попытался вдохнуть новую жизнь в старую бюрократическую машину, но не сумел преодолеть консервативную инерцию отторжения… Абсолютистское государство оказалось неспособным руководить развитием общества, становление гражданского общества превратилось в процесс сугубо автономный и во многом враждебный государственным структурам. Чем далее откладывалось реформирование государства, тем более радикализировалось общество. Идеи богатых и образованных о свободе и равенстве проникали и в народную толщу.

Революция сняла конфликт государства и гражданского общества, привела к стремительной децентрализации власти. Правда, либеральные рациональные схемы – разделения властей (гармонии законодательной, исполнительной и судебной власти), равновесия между столицей и периферией – не были рассчитаны на алогичные условия гигантского кризиса. Либеральные структуры уже в 1792 г. были потеснены структурами демократическими. Жирондистская попытка осуществить синтез и создать либеральную демократию провалилась. Народ создал свои политические организации, свои ячейки власти. Санкюлоты отрицали либерализм во всех его обличьях. На смену либеральной представительной демократии пришла революционная демократия. По сути своей Конвент после восстания 31 мая – 2 июня 1793 г. уже не был полноценным и полноправным представительным институтом. Принципы прямой демократии потеснили принципы демократии представительной. Народ в лице движения санкюлотов привел к власти политическую группировку, в наибольшей степени отличавшуюся вниманием к его нуждам, якобинцы-робеспьеристы были последовательными демократами, но волей обстоятельств именно они создали диктатуру. Ради утверждения демократии в будущем они начали искоренять демократию в настоящем. Несовместимость революционной демократии и революционной диктатуры породила духовный кризис как Робеспьера, так и якобинской республики. В 1794 г. революционное меньшинство – якобинцы и санкюлоты – потеряло способность руководить страной и государством. Величайший эксперимент XVIII в. слияния государства и народа завершился..

Документы и сочинения XVII–XVIII вв.

Конституции и законодательные акты буржуазных государств XVII–XIX вв. М., 1957.

Марат Ж. П. Избр. произведения. М., 1956. Ч. 1–3.

Мелье Ж. Завещание. М., 1954. Т. 1–2.

Мерсье Л.-С. Картины Парижа. М.; Л., 1935. Т. 1–2.

Робеспьер М. Избр. произведения. М., 1965. Ч. 1–2.

Руссо Ж-Ж. Трактаты. М., 1969.

Французская революция в провинции и на фронте: (Донесения комиссаров Конвента). М.; Л., 1924.

Историография

Адо А. В. Крестьяне и Великая французская революция: крестьянское движение в 1789–1794 гг. М., 1987.

Ардашев П. Провинциальная администрация во Франции в последнюю пору старого порядка, 1774–1789. СПб., 1900.

Вовель М. К истории общественного сознания эпохи Великой французской революции // Французский ежегодник, 1983. М., 1985.

Гордон А. В. Падение жирондистов: народное восстание 31 мая – 2 июня 1793 года. М., 1988.

Захер Я. М. Движение «бешеных». М., 1961.

Жорес Ж. Социалистическая история Французской революции. М., 1976–1983. Т. 1–6.

Копосов H. Е. Французский абсолютизм и финансисты в свете новейших исследований // Французский ежегодник, 1985. М., 1987.

Кожокин Е. М. Французские рабочие: от Великой буржуазной революции до революции 1848 года. М., 1985.

Кропоткин П. А. Великая французская революция 1789–1793. М., 1979.

Люблинская А. Д. Франция при Ришелье: французский абсолютизм в 1630–1647 гг. Л., 1982.

Манфред А. З. Три портрета эпохи Великой французской революции. М., 1978.

Малов В. Н. Фронда//Вопр. истории. 1986. № 7.

Матьез А. Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора. М.; Л., 1928.

Олар А. Политическая история: Французской революции. Происхождение и развитие демократии и республики, 1789–1804. М., 1938.

От старого порядка к революции. Л., 1988.

Поршнев Б. Ф. Народные восстания во Франции перед Фрондой (1623–1648). М.; Л., 1948.

Ревуненков В. Г. Очерки по истории Великой французской революции: падение монархии, 1789–1792. Л., 1982.

Ревуненков В. Г. Парижские санкюлоты эпохи Великой буржуазной революции. Л., 1971.

Ревуненков В. Г. Парижская коммуна 1792–1794. Л., 1976.

Рокэн Ф. Движение общественной мысли во Франции в XVIII веке, 1715–1789. СПб., 1902.

Собуль А. Парижские санкюлоты во время якобинской диктатуры: Народное движение и революционное правительство 2 июня 1793 года – 9 термидора II года. М., 1966.

Собуль А. Первая республика 1792–1804. М., 1974.

Токвиль А. Старый порядок и революция. М., 1905.

Фор Э. Опала Тюрго. 12 мая 1776 года. М., 1979.

INFO

ББК 63.3(0)

К58

Кожокин Е. М.

К58 Государство и народ: От Фронды до Великой французской революции. – М.: Наука, 1989. 176 с. с ил, – Серия «История и современность».

ISBN 5-02-008952-4

К 0504000000-297/052(02)-89*89 НП

…………………..

FB2 – mefysto, 2024

notes

Примечания

1

Бумажные деньги, обеспеченные национальными имуществами. С 6 мая 1791 г. казначейство начало выпускать мелкие купюры по 5 ливров.

comments

Комментарии

1

Histoire économique et sociale de la France. P., 1977. T. 1: De 1450 à 1660, vol. 1: L’Etat et la Ville. P. 15.

2

См.: Konocoe H. E. Абсолютная монархия во Франции XVI–XVIII веков: (Государственный строй). Л., 1984. Ч. 1, 2; Люблинская А. Д. Франция в начале XVII века. Л., 1959; Она же. Французский абсолютизм в первой трети XVII века. Л., 1965; Она же. Франция при Ришелье. Л., 1982; Малов В. Н. Французские государственные секретари в XVI–XVII вв. // Средние века. М., 1966. Вып. 29.

3

Mousnier R. La plume, la faucille et le marteau. P., 1970. P. 180–186.

4

Возмущенные казначеи образовали особую организацию – синдикат с представительством в Париже и специальной кассой, старое, прочно укорененное на местах чиновничество не желало уступать своих позиций. См.: Esmonin Е. Etudes sur la France des XVII et XVIII siècles. P., 1964. P. 16, 25–29.

5

Recueil général des anciennes lois françaises depuis l’an 420 jusqu’à la Révolution de 1789/Par mm. Joudon, Decrusy, Isambert. P., 1826. T. 17. P. 204.

6

Talon O., Talon D. Oeuvres. P., 1821. T. 1.

7

Парламент в XIII в. был выделен из королевской курии в качестве самостоятельного института, долгое время он являлся верным орудием укрепления королевской власти. В начале XVI в. Н. Макиавелли писал о Парижском парламенте: «В наши дни хорошо устроенным и хорошо управляемым государством является Франция. В ней имеется множество полезных учреждений, обеспечивающих свободу и безопасность короля, из которых первейшее – парламент с его полномочиями. Устроитель этой монархии, зная властолюбие и наглость знати, считал, что ее необходимо держать в узде… зная ненависть народа к знати, основанную на страхе, желал оградить знать. Однако он не стал вменять это в обязанность королю, чтобы знать не могла его обвинить в потворстве народу, а народ – в покровительстве знати, и создал третейское учреждение, которое, не вмешивая короля, обуздывает сильных и поощряет слабых» (Макиавелли Н. Избр. соч. М., 1982. С. 355).

8

Kossmann F. H. La Fronde. Leiden, 1954. P. 33.

9

Moote A. Z. The revolt of Judges: The Parlament of Paris and the Fronde, 1643–1652. Princeton (N. J.), 1971. P. 28–29.

10

Recueil général des anciennes lois françaises… T. 16. P. 533.

11

Cardinal de Retz. Oeuvres. P., 1984. P. 177.

12

Bonney R. J. La Fronde des officiers; mouvement réformiste ou rebellion corporatiste? // XVII^e siècle. 1984. N 4, P, 333.