Текст книги "На узкой лестнице (Рассказы и повести)"

Автор книги: Евгений Чернов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

ВЕЗЕНИЕ

Я отвела Витьку в садик и хотела заняться стиркой. Пятница, лекций моих в училище нет, впереди два выходных, так что самое время для стирки. Но тут позвонил Гриша и сказал, что он внезапно выезжает в Москву. Сейчас он и сам не знает – надолго ли, вполне возможно, что и на месяц.

– Будешь проходить мимо – заскакивай, – пошутил Гриша, и я уловила столько ликования в его голосе, что захотелось разреветься.

Но я держалась, поэтому пошутила:

– Может, и меня возьмешь?

– Взял бы, но нет подходящего чемодана. Так что привезти?

– Себя привези.

Вот и все, а какие строились планы… Только один раз в жизни у одинокой женщины могут быть такие планы.

До обеда я ходила какой-то затурканной – какая теперь стирка! – и с каждым часом мне становилось все более понятным: дальнейшие годы ничего хорошего не принесут. И, наверное, от этой безысходности на меня нашло затмение. Я позвонила маме и попросила взять на субботу и воскресенье Витьку, я ей сказала, что меня срочно отправляют в район, членом жюри от нашего училища, надо бы срочно посмотреть молодые дарования. Мать ничем не удивишь. Она вздохнула и сказала:

– Ладно.

Денег у меня было семьдесят пять рублей. Хватит. Не за покупками. Гришин московский телефон я знала. Я все знала. И гостиницу их актерскую, где-то там, в Останкине. Гриша поет в нашем оперном, терпимо поет, только завистников у него много.

К вечеру я была уже в аэропорту. Народу у кассы на Москву – тьма. Встала в очередь. Долго стояла, как вдруг по радио объявляют: билетов нет. Все стали потихоньку расходиться. Почти все разошлись, а я продолжаю стоять.

«А вдруг, – шепчу, как заклинание, – а вдруг…»

Дошла до окошка. Говорить нечего, только смотрю на кассиршу, а она смотрит на меня. И вдруг, даже глазам не верится, кассирша вздыхает и выписывает мне билет.

Перед вылетом я дала Грише телеграмму – рейс такой-то, прибываю во Внуково. Но приземлились мы в Шереметьеве. Время позднее. Ну, думаю, проклинает меня Гришка на чем свет стоит. На всякий случай позвонила ему. И опять адское везение: трубку взял сам Гриша.

– Привет, – говорит. – Ты откуда?

– С Шереметьева. А я думала, тебя нет дома, меня встречать пошел.

– Нет, – ответил Гриша. – Когда я получил твою телеграмму, сразу позвонил во Внуково и узнал, что такого рейса нет. Решил – ты меня разыгрываешь. Что теперь делать будем?

Какой курлыкающий голос у Гриши, прямо журавлиный. Ну, я, конечно, тут же спросила, почему у него такой курлыкающий голос, а он тут же взорвался и сказал, что шутить некогда: надо думать, что делать.

– А ты не думай. Мне номер в гостинице дали.

Гриша помолчал.

– Это точно?

– Чтобы тут же провалиться…

– Ясненько, ясненько… Тогда вот что… тогда давай встретимся завтра. Все равно гостиницы нынче забиты, – и Гриша хохотнул.

– Ладно. Давай в десять в скверике перед Большим театром.

Договорились. Повесила трубку. Что же, думаю, делать? Ночь только началась. Пошла в зал ожидания, выбрала отдаленную скамейку, села и стала думать о всякой чепухе.

Подходит ко мне парень.

– Слушайте, девушка, вам дамские сапожки не нужны?

– Нужны.

– Зимние?

– Именно зимние.

– На меху?

– Желательно.

– Есть тридцать шестой размер.

– Что вы говорите! Как раз мой.

– Могу достать.

– А у меня нет денег.

Казалось бы, все. А он не уходит.

– Можно я с вами немножко посижу?

– Можно.

– Я одну штуку предложил бы, да боюсь – вы обидитесь.

– Шампанского, что ли?

– А как вы догадались?

– Тащи.

Он сбегал в ресторан, принес бутылку шампанского.

– Пусть у вас полежит, а я пойду в буфет еще посмотрю.

Он ушел, а я подумала: дело к ночи, холодно будет, надо бы брюки надеть. Переоделась в туалете. Выхожу, а мой дружок с постным лицом по залу ходит и не может понять: куда же я делась. Я стала ходить за ним следом, пока носами не столкнулись. Как он обрадовался…

И конечно же, пустился паренек в откровения. Сказал, что работает здесь же, в аэропорту, вечером поругался с женой, решил ее проучить и заночевать на вокзале, поскольку никакие другие знакомые лица он видеть сегодня не желает.

– А у вас, – говорит, – круги под глазами. Наверное, устали? Пойдемте, если хотите, в гостиницу устрою. У меня тут все свои.

Идем, а темнота ужасная. Какой-то лесок, сквозь деревья что-то просвечивает, какие-то огоньки. А мы совсем одни.

– Еще разденешь, – говорю ему. А он обиделся.

В гостинице для меня нашли свободный диван. Паренек стал прощаться. Он сказал: пожалуй, хватит, жена, пожалуй, достаточно проучена, а то еще искать пойдет.

– Слушай, ты послезавтра уезжаешь, а денег, как я понял, у тебя не густо. Давай вот что: приходи послезавтра сюда же, обещаю отправить тебя на самолете бесплатно.

– Спасибо, – говорю. – Буду иметь в виду.

В назначенное время приехала к Большому театру, а там меня уже Гриша ожидает, в сквере. Или чувствовала я себя стесненно, или придиралась, но Гриша мне показался каким-то растерянным, прямо лица на нем не было.

«Ну, – думаю, – крепись, Гриша: дела у тебя в Москве безусловно серьезные, а тут я, словно снег на голову».

Сели на лавочку, а говорить-то не о чем. Я-то знаю – голова у него кругом идет: как быть со мной? И тут мне стало жалко Григория.

– Гриша, – говорю. – Ты не мучь свою бедную голову. Времени мне уделять не надо, возиться со мной тоже не надо. Я увидела тебя, и этого вполне достаточно.

– Как бы не так… А где, допустим, ты остановишься? Учти, я живу в закрытом общежитии.

– А где я останавливалась эту ночь?

– Ну, если верить тебе, – в аэропорту. Но не хочешь ли ты сказать, что снова поедешь ночевать в аэропорт? Это при мне-то, живом.

И опять – вдруг! Вдруг словно молния осветила меня. Я вспомнила Владика Обоимова, с которым когда-то вместе учились в университете; потом я слышала, что Владик поет в Большом театре. Владик с детства пел, и в университете пел… Так вот, всю жизнь поет, но, если его сравнить с Гришей, у него всегда мало было завистников.

– Гриша, подожди меня, я на одну минутку.

Захожу с актерского хода в театр, спрашиваю вахтера:

– У вас Обоимов работает?

– А как же, – отвечает вахтер. – Заслуженного артиста республики Владилена Ивановича Обоимова я видел не позже чем вчера.

– А где он сейчас может быть?

– Как где, конечно, дома.

– Вы не могли бы дать его телефон? Я проездом, мы вместе учились.

Звоню:

– Мне товарища Обоимова, пожалуйста.

– Он самый у телефона.

Голос густой, такой спокойный-спокойный и незнакомый, так что я даже растерялась.

– Здравствуйте, Владилен Иванович. Это вас беспокоит Чижова. Помните, вместе учились в университете, восемь лет назад?..

– Чижик! – взревела трубка. – Чижик, елки-палки, ты где сейчас? Ты откуда? Але, Чижик…

У меня аж дыхание стеснилось в груди. Такое нашло, ну, думаю, сейчас разрыдаюсь. Кто бы я ему была? Да нет никто, какая-то провинциалочка… Подумаешь, вместе когда-то учились. Мало ли таких, как я, по великой России? А он – звезда первой величины. Да сказал бы он: и не помню такую, и катись к черту, и я на него нисколько не обиделась.

– Немедленно приезжай, Чижик! – кричал Владик. – Немедленно, слышишь? Хватай такси и жми.

Тут я вспомнила про Гришу.

– Я сейчас не могу. Если чуть попозже.

– Ага! Тогда вот что: сейчас одиннадцатый, я тогда кое-какие свои дела справлю, чтобы совсем быть свободным. А в два часа буду ждать тебя. Ровно в два часа у метро «Новослободская». Устраивает?

– Да, Владик.

А Гриша совсем загрустил, сидит и то одну складку на брюках пальчиками оттянет, то другую. Кругленький такой. И первый раз я о нем подумала вот так: хорошо питается, регулярно, три раза в день.

– Гриша, ты по утрам спортивную гимнастику делаешь?

– Слушай, Чижова, ты остроумная женщина, но пойми меня правильно… Вот ведь как… Пока ты куда-то ходила, я все возможные варианты перебрал… Голова идет кругом…

– А ты останови ее. Все в порядке, Гриша. Я устроена.

– Я понимаю. И все-таки, где же тебя устроить? Вот незадача. И бежать надо срочно.

– Гриша, а ведь и мне нужно срочно бежать.

– Опять шутишь?

– Нет, серьезно. Вставай, пойдем, я посажу тебя на общественный транспорт. Ты на чем ездишь в столице: на троллейбусе, автобусе, такси? И давай побыстрее, Гриша, я очень спешу.

Он особенно не противился, так только, самую малость, для вида.

Я посадила его в троллейбус, посмотрела, как он устроился у окна, помахала ручкой… Прощай, Гриша, хороший ты человек, но не надо мне было, наверное, бежать за тобою следом. Ну, ладно!

До двух времени было еще много. Дай-ка, думаю, зайду пообедаю в ресторан. Черт с ними, с тремя рублями, зато поем по-человечески.

Народу было мало. Села за столик, только стала разглядывать люстру, ко мне – хлоп! – сразу подсаживается дядька. Со своим графинчиком, сыром, двумя чистыми стопками.

– Можно, я вам тоже налью?

Я, как взглянула на графинчик, вспомнила ночь, вокзал, Гришки постное лицо, и меня сразу повело в сторону. Откровенно, наверное, повело, потому что мужичок больше мне не предлагал, выпил свой стаканчик, съел сыр и тоже захотел поговорить.

– Я, – говорит, – приехал из Ташкента. Первый раз, – говорит, – приехал в Москву. Хочу, – говорит, – отдохнуть по-настоящему.

– Кто же, – спрашиваю, – отдыхает в Москве? Здесь люди, наоборот, выматываются до последнего.

– А у меня, – говорит, – много денег, очень много денег. С такими деньгами, как у меня, везде отдыхать можно, хоть в Магадане, хоть в Нью-Йорке. Для начала я могу предложить вам небольшую игру: вы будете заказывать, что хотите, а я буду платить.

– Хорошая игра, – говорю.

Наелась я так, что думала – из-за стола не встану. Посмотрела на часы – до двух еще тридцать минут.

– Не надо смотреть на часы, – сказал он. – Сейчас я вам Москву показывать буду.

– Очень интересно! Тем более вы здесь первый раз?

– Зови меня на «ты», просто Геной, теперь уже можно. А какая разница – первый раз я в Москве, второй или третий, если есть деньги? Я спрошу у таксиста: ты, сукин сын, Москву знаешь? Скажет – нет, я не буду узнавать почему, я просто скажу ему – ты нам не подходишь.

…Гена открыл дверцу легковой машины, которая стояла около подъезда. Шофер, видимо, сразу попался понятливый, он всего несколько секунд, оцепенев, смотрел на Гену, а потом сразу потеплел и сказал, что не только хорошо знает Москву, но и сильно любит ее. И даже более – каждый год выходит на воскресники по благоустройству.

– Воскресники – хорошо, – сказал Гена. – Жалко только, что за них деньги не платят.

По Ленинградскому проспекту, наверное, гнали, когда я сказала, что хорошо бы купить сигарет.

– Это уж позволь мне. Ты чего куришь?

– Если есть, то «Родопы». Только возьми, Гена, сразу две пачки, чтобы не мучиться.

– Хорошо. – Он пошел было, но вернулся. – Забыл спросить: может, еще что купить?

– Купи кофточку.

Гена посмотрел на меня и засмеялся.

– Да ты что, где же ты видела, чтобы в папиросной будке женские кофточки продавали?

– Тоже верно, тогда просто сигарет.

«Вот была бы я нахалка, – подумала я о себе с хорошими чувствами, – могла бы обобрать Гену до ниточки. Какие они все же бесстрашные, провинциалы! И человек-то вроде ничего, доверчивый какой-то».

А стрелки на часах приближались к двум.

– Сейчас – налево, – прошу шофера. – Направо… Снова налево…

– Смотри-ка, а ты, оказывается, умеешь водить машину, – сказал Гена. – Куда же это ты так едешь, если не секрет?

– Меня в два часа должен ждать один человек.

– Вот как?

Гена помолчал.

– Слушай, а если я буду с вами – это, наверное, неудобно?

– Наверное, Гена.

– Да-а, вот задачка со многими неизвестными.

– Здесь остановите, – попросила я.

– Вот тебе двадцать пять рублей, – сказал Гена шоферу. – Купи детишкам молочишко, а сдачу привезешь. Я, возможно, по Москве гулять буду.

– Бузде, – козырнул шофер.

– Чижик, – слышу, – ты ли это? Повернулась и чуть не упала от слабости в ногах.

Высокий, плечистый, красивый мужчина, в темном костюме, с букетом алых гвоздик, шел ко мне, словно крылья, раскинув руки.

– Владик?..

А он уже обнимал меня.

– Едем ко мне, жена ждет. Я тебя с женой познакомлю. Черт возьми, как здорово, что ты объявилась!

Но в это время подошел Гена.

– Извините, – обратился он к Владику. – Можно ее на минутку?

Он осторожно взял меня за локоть и отвел в сторону.

– У меня есть идея, – сказал он. – Может, мы купим или снимем какой-нибудь особняк под Москвой? Так, дня на три или на неделю?

– Гена, с удовольствием, только мне очень некогда.

– Ну, как хочешь, – сказал он со странным облегчением. – У тебя, значит, все в порядке. А то утром на тебе лица не было. Еще, думаю, под поезд бросится. Ладно, я пошел, мы машину не там поставили, еще моему Сашке прокол сделают, а нам ехать да ехать. Командировка только начинается. Захочется – пиши: Ташкент, богатому Гене.

Он подмигнул и пошел к машине, и шофер навстречу ему дверцу открыл.

– Что за тип? – спросил Владик.

– Господи, ты даже не знаешь, какая я дура. Восемь лет преподаю в культпросветучилище, воспитываю других, учу их понимать людей…

Владик улыбнулся. Но я свою мысль досказала:

– Да! Да! А надо бы гнать меня, надо бы сказать: бездарь, занимайся делом попроще.

– Ну, ну, не комплексуй. Сейчас придем ко мне, отдохнешь немного. Я тебе одну штуку покажу. Такая партия! Две жизни, Чижик, я мечтал о такой партии. Вот она, родимая, – и Владик похлопал сверток, распиравший карман пиджака.

– Давай положим ее в мой портфель.

…И был день…. И был вечер…

Все получилось настолько здорово, что невольно думалось: если в жизни и бывает лучше, то очень редко. Я уж забыла чувство подобной удивительной легкости. Все эти проклятые мелочи, глупые неприятности, которые тончайшими нитями все надежней опутывали изо дня в день, изо дня в день, стали просто чепухой, просто ерундой на постном масле.

А еще вчера какими прочными казались эти нити!

Что-то подобное я испытывала в детстве, когда родители подарили мне на день рождения радиоприемник. По вечерам все затихало в доме и я оставалась одна в своей комнате, и гасила верхний свет, и включала маленький красный ночничок, и крутила блестящую шершавую ручку. И неведомо откуда приносились всякие таинственные шумы, чья-то непонятная речь будоражила воображение. Мне тогда казалось, что нет комнаты, нет ничего, а только я одна, плывущая где-то в бесконечном космическом океане. И из этой глубины я видела голубой шар земли и задыхалась от просыпавшейся нежности к этому такому хрупкому, такому маленькому шару.

Вечером Владик пошел в театр что-то уточнять, а я поехала на вокзал купить билет. Дорогой позвонила Грише. Сначала незнакомый голос спросил:

– Кто?

Потом что-то долго молчал, или ходил куда-то, или спрашивал там чего-то, прикрыв трубку ладонью, чтобы я особенно не расстраивалась. А потом сказал, что Гриши нет. Я спросила:

– Будет ли?

– Вообще-то должен, а впрочем, не знаю.

Все ясно. А мне совсем не больно. Если бы Гриша знал, что мне совсем не больно, он обязательно подошел бы к трубке. А если бы он был умнее, он понял бы, что не вечны роскошные командировки, но вечен родимый угол. Конечно же, он еще придет, чтобы со слезами на глазах рассказать, как ему плохо живется, как не любят его все и как бездарен он при всем при этом. Он будет говорить о себе страшные вещи, потому что знает, что уйдет от меня с глазами спокойными и душой, способной к работе.

Боже мой, а он ни о чем не помнил…

У кассирши я спросила один билет.

– Если на сегодня, – сказала она, – то вам крупно повезло: один-единственный билет, только что сдали. И отправление через десять минут.

Это судьба!

– Давайте!

И все возвратилось на круги своя.

Прошла по притихшей комнате. У мамы, наверное, пироги. Почему-то всегда так бывает: как только я уезжаю, у нее пироги.

А все-таки здорово… Свой угол… Разбросанные Витькины игрушки… Тишина… Синие сумерки за окном. Можно сварить кофе, и никакой тебе суеты, никуда не надо нестись сломя голову и думать, что такая гонка ведет не иначе как к инфаркту. Завтра приду на занятия. Мои мальчишки и девчонки будут смотреть на меня наивными глазами и задавать каверзные вопросы. В сущности, все это прекрасно! И в жизни мне, наверное, крупно повезло!

Я открыла портфель, чтобы выложить лишнее, и чуть не упала без чувств: первое, что я увидела, была Владикина партия. А завтра у него репетиция.

Не помню, как добежала до вокзала, как уговорила проводника, убывающего в Москву, взять сверточек, как по междугородке звонила Владику.

– Слушай, Чижик, нельзя так теряться. Мы и думать не знаем что. Все бросай и немедленно приезжай. Ты где сейчас?

– Дома.

– Как дома? Как это понимать?

– Дома, в своем родном городе областного значения. Роль отправлена проводником. Точка. Встречай. Точка. Не сердись. Точка.

– Ну ты даешь… Да черт с ней, с ролью, тоже мне забота! – Владик помолчал. – Слушай, Чижик, я и раньше любил тебя, а теперь люблю еще сильнее. Ты только, знаешь, работу не бросай, там это свое… культпросвет…

– Да разве ее бросишь?

НАТАША

Когда умерла мама, Толя был в командировке. Наташа дала ему телеграмму, но приехал он только на четвертые сутки.

В эти спешные печальные дни Наташа ничего не понимала и никого не видела. И то, что не было рядом Толи, задело ее не так остро, как могла бы она представить ранее. Но когда душевная боль потеряла остроту от вновь насевших служебных неурядиц, явился Толя, потому что командировки не вечны. Когда он пришел, Наташа посмотрела на него как на постороннего, и ей показалось: грусть его ложная, движения ложные, взгляд ложный. И сам он чувствовал себя неуверенно и тяготился этим. Слава богу, у него хватило ума ни о чем не говорить.

– Ну, вот что, – наконец решила Наташа, когда ей надоело переставлять безделушки на книжной полке, – давай-ка собирайся, походим по улице.

На улице подморозило. Асфальт был скользкий, словно натертый мылом.

Некоторое время Толя брел следом и опять же молчал.

«Говорить разучился, – со злостью подумала Наташа. – Ха-ха, совесть проснулась. Надо же…»

И Толя заговорил.

– Ты ведешь себя, будто я в чем-то виноват перед тобой. Ты совсем не думаешь, что обстоятельства иногда бывают сильней нас.

– Да-а? – спросила Наташа тем неестественным высоким тоном, который вовсе не располагает к разговору.

– Я чувствую, с тобой сейчас говорить бесполезно. Ты – как неуправляемая ракета. Телефон мой знаешь. Звони, если понадоблюсь.

И Толя отстал.

Тихо постукивали голыми ветвями тополя, блестел асфальт, редкие машины хрустели тонким мартовским ледком. Возвращаться домой Наташе не хотелось. Она вспомнила об Ольге, с которой дружила, когда работала в цехе. Живет она недалеко, и Наташа решила заглянуть к ней на минутку. Дверь открыла Ольга.

– О-о, – сказала она. – Ну, проходи, вот кого не ожидала. Миша, иди познакомься.

Пока Наташа раздевалась, из комнаты вышел невысокий, лет сорока, мужчина в синих спортивных брюках и цветастой рубашке, полы которой были завязаны пышным узлом на животе, как это делают юноши на пляже. Миша обрадовался гостье.

Наташу проводили в комнату, усадили на диван, включили телевизор, налили три фужера шампанского.

– Ну, – сказал Миша с улыбкой, – давайте трахнем.

Все выпили, а Миша – нет. Он держал чашечку фужера в ладонях, словно согревал ее. Наташе стало неудобно, она посмотрела на Ольгу.

– Ты его должна уговорить выпить, – ответила та, – а он будет отказываться. Он у меня пить бросил, но любит, когда его уговаривают. Такой озорник…

Черная Мишина челочка аж искорками пошла от удовольствия. Он потупился и засопел, как ребенок.

Наташа вспомнила поникшего, бредущего следом Толю и подумала, как противен бывает человек, когда он чувствует потребность оправдаться и не может.

А Миша тем временем незаметно передвинулся к пианино и, то заглядывая в ноты, то подмигивая дамам, стал выстукивать «Летку-енку». И Ольга откровенно любовалась мужем.

А Наташе захотелось разреветься – как все хорошо и удачно складывается у других. И как судьба несправедлива к ней.

Когда Наташа уходила, Миша вызвался проводить ее.

Шли они рядом, и Наташа отметила – рост у них одинаковый. И совсем не похоже, что Миша почти вдвое старше ее. Бывают же счастливые люди, которые выглядят на сколько хотят.

– Вы сегодня что-то грустная. Можно, я буду звать вас Наташенькой?

– Конечно, можно. Радости мало в жизни. И еще с работой что-то не клеится.

– Я очень хорошо понимаю вас, Наташенька. Я сам часто испытываю подобные неудобства. Начальник у меня – вошь, по сути дела, а туда же, грызет. Бывает ощущение, будто ходишь на цыпочках, а это знаете как тяжело, до инфаркта один шаг. Так что крепитесь, Наташенька.

И он прикоснулся к ее руке.

Когда автобус тронулся, Наташа видела, как Миша сделал несколько скачков вослед…

Утром Наташа, едва пришла на работу, сразу наткнулась на Гену Лапшина – замсекретаря комитета комсомола завода, своего начальника.

Хмуро взглянув на темные круги под глазами Наташи, Гена Лапшин сказал:

– Тебе вчера русским языком было сказано – сдать отчет в райком. Ты и этого не смогла.

И прошел мимо, в свой кабинет. Наташа следом.

– Вчера не было двух комсоргов.

– Ну и что, без них нельзя?

– Сам же знаешь, что нельзя. Ну ты даешь… Слушай, Гена, надоел мне твой канительный характер… Отпусти в цех. Не отпустишь – так уйду.

И хлопнула дверью.

Наташа пошла к своему стальному сейфу, в свою комнатушку, к письменному столику, к узкому высокому окну, из которого была видна вечно пустынная полоса асфальта и глухая кирпичная стена с тремя белыми буквами «ить» – полностью это означало: «Не курить».

«А Толя говорит, что во всем виновата только сама. Научилась говорить».

Наташа защелкнула замок на двери и заплакала.

Возвращаясь с работы, Наташа купила пузырек валерьянки и таблетки валидола. Сердце не болело, но она стала постоянно чувствовать, что сердце есть.

В поликлинику обратиться все же пришлось, как ни убеждала себя Наташа, что нездоровье временно, от нервов, и скоро пройдет. Не проходило.

В больницу ее положили с другим заболеванием, которое к сердцу и нервам никакого отношения не имело. Врачи сказали: ничего страшного, но полежать придется. Назначили микстуры и уколы. Но главное, сказали, конечно, спокойствие. А какое спокойствие может быть в больнице, в общей палате, где каждый страдает на виду.

Первые дни Наташа разглядывала рыжие разводы на потолке. Если долго смотреть на бесформенное пятно, оно принимает определенную форму, например, мужской головы, и видна густая шевелюра, и горбатый грузинский нос, и крутые надбровья… Это как-то развлекало, потому что в общих разговорах Наташа не участвовала, на вопросы отвечала односложно, и от нее быстро отстали палатные говоруньи.

Очень скоро Наташа поняла, что в больнице приходят самые тяжелые мысли. Ко всему прочему, она никак не могла успокоиться, что, ложась в больницу, не подала заявления о переводе на старое место. В цех!

Толя с тех пор не появлялся.

Разглядывая разводы на потолке, Наташа уже спокойно думала о нем. Не так-то много бывает в жизни моментов, когда необходима помощь другого человека. И если есть человек, но нет от него помощи, может и такое случиться, что он перестает существовать для нас. Жалко только, что другие завидовали, какая они хорошая пара. И жалко еще Толиного хорошего положения в обществе. Конечно, это не самое главное. И думать о том, что положение играет какую-то особую роль, было совестно. Если, конечно, только об этом думать. Но считаться безусловно приходилось. Мама, когда была жива, всегда говорила: держись за Толю…

Когда врач, совершавший утренний обход, разрешил Наташе прогулку по больничному саду, она сразу же, едва он вышел из палаты, закуталась в стеганый халат, который доходил ей чуть ли не до пят, и побежала к выходу. Какая-то женщина, стоявшая в коридоре у окна, крикнула ей:

– Куда несесси?

На улице Наташа глубоко вздохнула, ладонью погладила теплые от солнца шершавые деревянные перила крыльца и зажмурилась. Когда открыла глаза, первое, что увидела, – выпустивший желтоватые листочки тополь, а под тополем, у первой ступеньки крыльца, улыбающегося Мишу, Олиного мужа, который в одной руке держал раскрытый кулек с мандаринами, а в другой – в целлофановом мешочке десятка полтора яиц.

– Привет, Наташенька, – сказал он. – Ты извини, но я только вчера узнал, что ты в больнице. Раньше прийти не мог. А найти тебя мне знаешь чего стоило… – Он говорил и поднимался по ступеням. – Все больничные справочные обошел, мотался, в общем, как футбольный мяч. Ну, что нового? Ты словно птичка в золотой клетке. Здравствуй, Наташенька. – Миша стоял рядом. – Это тебе от меня, – протянул мандарины и мешочек с яйцами.

Наташа чувствовала себя очень неловко: вот уже сколько дней не приводила лицо в порядок. Она с брезгливостью думала, что выглядит, наверное, синей и зеленой, и халат еще дурацкий – при свете дня он выглядел замусоленным и обветшалым. А потом, Миша не друг никакой, ни по работе, ни так…

Пока Наташа в растерянности думала, как вести себя, Миша, по-мальчишески шмыгнув носом, сказал:

– Когда я узнал, что тебя положили в больницу с желудком…

– С печенью.

– Неважно, все равно с желудком. Я, конечно, сразу решил, что нужно идти. А вот что можно принести из еды – не знал. Полез в медицинскую энциклопедию, а там ничего нет. Я в другие хитрые книги. Ага, читаю, яйца можно. Ну, я сразу – р-раз – из холодильника десяток… Выложил на стол. А они грязные какие-то. Все в этом… в общем, как над коптилкой держали. Ну, думаю, так не пойдет. Налил в таз теплой воды, насыпал стирального порошка и каждое яичко, значит, с мочалкой…

Если бы Миша говорил о другом, Наташа, возможно, оставалась бы с лицом растерянным и некрасивым от болезни, желтым, с темными провалами под глазами. Но сейчас, представив, как Миша разводит стиральный порошок и каждое яйцо моет мочалкой, она расхохоталась, первый раз, может быть, за последние месяцы. Миша даже оторопел, как удивительно изменилось ее лицо.

И тогда Миша сказал то, о чем он, может быть, и не хотел говорить:

– Все очень странно. Виделись мы один раз, но после у меня было такое ощущение каждый день, словно вот-вот откроется дверь и войдешь ты, Наташенька. Ах, боже мой, говорю и сам чувствую – как-то банально все… Но поверь мне, Наташенька, увы, это так.

И стал Миша ходить в больницу к Наташе каждый день. Для этого находил он тысячи причин. Вначале Наташе было не по себе от внезапного Мишиного внимания. Но потом она стала задумываться: а почему, собственно, не Миша? Ну и что, если женат и семья у него? Мария Ивановна, соседка по дому, тоже вышла за женатого и пожилого. Все тогда осуждали, в глаза говорили: семью разбила, старика взяла. А жить они стали – всем бы так. Каждый вечер он выходил во двор коврик выбивать. Мария Ивановна тоже не жаловалась, одеваться стала лучше. И Наташа подумала, как она – Наташа – теперь понимает одиноких женщин. Это ужасно – быть в одиночестве. А еще ужасней – быть одинокой и больной. С тех пор как стал приходить Миша, Наташа перестала чувствовать себя одинокой.

Особой симпатией к Наташе в больнице прониклась дежурная сестра тетя Зоя. Она не была старой. Как узнала потом Наташа, было ей сорок пять лет; но ей можно было дать вое пятьдесят пять. Какая-то она всегда была чистенькая, хрустящая крахмальцем, все на ней подогнано и в то же время старомодно… Так и чувствовалось, что потягивает от тети Зои нафталином. Больные любили ее за спокойствие, за умение мастерски делать уколы.

Вечером, часиков в девять, десять, когда другие отходили ко сну, Зоя приглашала Наташу к своему столику в коридоре.

– Вот и ладненько, ночь, кажется, пройдет спокойно, пьяных нет, – обычно начинала тетя Зоя, хотя какие тут могут быть пьяные, – хорошо хоть себя передвигают от койки до туалета. Но тетя Зоя всегда начинала именно так.

Вечерами в больничном коридоре желтый успокаивающий свет. Неподвижные листья двух больших раскидистых фикусов кажутся неживыми, вырезанными из картона и облитыми темным лаком.

Тете Зое очень понравился Миша, и, рассказывая о своей жизни – а делала она это умело: или говорить раньше много приходилось, или думать, – рассказывала так, словно прикидывала на Мишу.

– Он постарше тебя, это хорошо. Это, значит, и сам на ногах стоит, и тебя поддержит, когда надо. А вот меня никто не держал, я сама держала. Я с моим – одногодки. Вначале-то шло все ничего, а вот когда этак к тридцати стало – и рюмки заглатывать стал, и по чужим шастать. По молодым. И ребенок для него не спасение… А твой не пошастает. Отшастал.

– Ничего не вижу в этом хорошего, тетя Зоя. В какой-то мере это ужасно. У него и тепла никакого для меня не осталось. Вот я, допустим, встречалась с одним, все же долго встречалась. Если мы шли по улице и вдруг лужа какая-нибудь или ручей после дождя, он сразу же брал меня на руки. Или, допустим, остановится прикурить, а я специально иду дальше и даже убыстряю шаги. Так он меня каждый раз догоняет и целует прямо при всех, и еще извинения просит, что задержался.

Тетя Зоя пылко перебивала:

– Не верь этому. Постучится беда – тогда поймешь, кто носит на руках, а кто пешком ходит. Теперь мамки у тебя нет, одна теперь ты, так что думать должна вдвойне строже, и в друзья себе отбирать не кого попало. Этот, кто ходит к тебе, – много выдюжит. Помяни мое слово. И не такой уж он избалованный, это же сразу видать.

«Пожалуй, тетя Зоя права, – думала Наташа. – Миша хороший, и сорок четыре года ему никогда не дашь. Лет тридцать, не больше. И мне тоже никто не дает тридцать – года двадцать четыре, не больше.

А шесть лет разницы – вполне нормально. А Толя – это ненадежно. Это каждому ясно, что совсем ненадежно. Надо же, ни разу не пришел…»

Как-то Миша сказал:

– Всю жизнь, Наташенька, я искал, ну, как сказать тебе… девушку… на которую можно было бы опереться, которой я мог бы уткнуться в грудь и всплакнуть. Но найти эту, как ее, девушку никак не мог. Все они, которые встречались в моей судьбе, сами стояли на земле не твердо, сами нуждались в поддержке, им самим бы кому поплакаться. И вдруг встречаю тебя.

Наташа слушала Мишу, разглядывала первую седину на его висках и думала, какой он все-таки порядочный: никакой грязи на жену. И еще думала Наташа, что плакаться не будет. Раз он не любит, чтобы плакались, – значит, не будет. Толе, например, все равно…

А перед самой выпиской Миша заявил, и вид у него был торжественный, и голос хрипловатый:

– Что меня связывало с женой, Наташенька, это сынишка. Авось, думал, оправдаются в нем мои несбыточные надежды. Сынишка сейчас подрос, на ногах крепко стоит, в пятый класс перешел. В какой-то степени я о нем позаботился…

Наташа ничего не ответила. Наташа кивнула.

О том, что ребенок останется без отца, Наташа как-то не думала, хватало своих собственных переживаний. Что тут особенного – ну, переехал отец на другую улицу, в другой дом… Много ли это меняет? Не в другой же город. Сколько угодно растет без отцов. И она вот осталась без мамы… Миша человек порядочный, он будет навещать сына, приносить ему подарки, гулять с ним.