Текст книги "Очень приятно, Царь! Компот (СИ)"

Автор книги: Евгений Бергер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Усмехнувшись, Всеволод Владимирович отправил кусочек рыбы в рот.

Жевал он долго и с закрытыми глазами, что для профессора было равносильно вставанию с места.

Мишель же начала с капусты. Она поддела ложкой ровно три волокна, попробовала, положила ложку и не сказала ничего. Совсем ничего. А потом ещё и глаза закрыла… Теперь мне было не понятно – отравил я её или облагодетельствовал.

Симонов ел методично. Он попробовал каждый компонент по отдельности, в том порядке, в котором они лежали на тарелке, слева направо, как читают строку: капуста, сало, гречка, рыба, огурец, шкварка. Между компонентами он делал паузу и один раз глотнул воды. Мне рассказывали про эту манеру… Типичный гид Мишлен. Так дегустируют не еду, а работу.

А первым дрогнул Майлз.

Он ел абсолютно без выражения, длинными худыми пальцами держа вилку, как хирургический инструмент. Дошёл до шкварки. Раскусил её. И задержал вилку в воздухе на секунду дольше, чем требовалось.

– А теперь, заливайте! – скомандовал я.

И они начали аккуратно заливать гречку чаем. Я смотрел, как горячий бульон льётся из стеклянных носиков тонкой ровной струёй, как встаёт пар – сначала прозрачный, а потом густой. Как последние лепестки сала, срезанные на слайсере до толщины папиросной бумаги, окончательно исчезают, отдав жир, и оставив после себя только маслянистый блеск на поверхности. Как гречка темнеет и набухает, но остаётся зерном, а не кашей, потому что семь минут сухого прокаливания сделали своё дело. Как хрустящая кожа сига поднимается над жидкостью островом, а нижняя часть куска начинает размягчаться и отдавать в бульон свой сладковатый сок. Как жареная квашеная капуста медленно распускает кислоту, и эта кислота идёт вверх, встречается с чайным танином и не дерётся с ним.

По арене пошёл аромат….

Это было, как в сказке! Зрители сидят в амфитеатре, внизу горячий пар от пяти пиал… И по всем законам физики – никто ничего не должен почувствовать дальше третьего ряда. Но вентиляция на «Арене Звёзд» сделал своё коварное дело… Тёплый воздух с площадок поднимался к трибунам, и через двадцать секунд после того, как они залили гречу из чайников, зрители начали волноваться.

Они вытягивали шеи, поворачивать носы по ветру, втягивать носом аромат… И сглатывать набежавшую слюну.

А потом стало тихо. По-настоящему тихо.

Первой заговорила Марика, и голос у неё был… немного странный.

– Ой… – выдохнула она: – Извините…

Она быстро вытерла глаз тыльной стороной ладони, надеясь, что камеры не поймают. Но камеры поймали. Её лицо во весь экран висело над ареной, и по трибунам прошёл такой звук, какой бывает, когда огромное количество человек одновременно втягивают воздух.

– Госпожа Кольцова. – холодно произнёс Симонов: – Формулируйте!

– Я формулирую… Я сейчас… – она отложила ложку: – Это как у бабушки… Почти. Но есть, что-то неописуемо новое. Свежее… Я узнаю, но не узнаю одновременно. Как будто, нечто старое. Знакомое… Словно бабушкин ковёр, который постирали. И теперь там новые яркие оттенки.

– И это всё? – жёстко надавил ректор.

– Я ем и понимаю головой, что это ресторан. Я вижу, что тут работы часов на десять… Что каждая мелочь сделана нарочно. Что огурец нарезан так, а не иначе, потому что иначе он хрустнет один раз, а так – четыре. Я это всё вижу. – она подняла глаза: – А на вкус – как будто я пришла зимой с мороза, и мне налили суп. Просто налили, ничего не сказав. И вот я сижу… И мне тепло изнутри. Я не понимаю, как эти две вещи оказались в одной посуде.

Марика посмотрела прямо на меня:

– Дерек, это нечестно!

Раневский к тому моменту доедал третью ложку, не поднимая головы. Он, вообще, перестал изображать судью. Просто ел, наклонившись, как обычно едят в столовой на пересменке. Потом откинулся на спинку, отодвинул пиалу от себя и уставился на неё, как на шахматную доску.

– Так. – с едва заметным удивлением произнёс он: – По существу.

Зал притих.

– У вас здесь грибной глутамат. – начал Раневский, загибая пальцы: – Белый гриб, сушёный и вымоченный. Настой вы не вылили, а пустили в дело. Дальше – рыбный коллаген. И это не бульон из кубика, а варка при температуре, когда поверхность не кипит, а вздрагивает. Иначе он был бы мутный. А он у вас прозрачный! Дальше – копчёная нота. И она не от копчёности… Потому что их я бы узнал. Это палёный лук.

– До угля. – подтвердил я.

– Ага. Дальше – кислота. Их у вас две… И они разные. Одна плоская и агрессивная – это огуречный рассол. Вторая круглая и глубокая – капустная. Вы их смешали, чтобы одна дала удар, а вторая – нежно погладила по щеке и улыбнулась. Но есть ещё, что-то… Маленькая непонятная для меня нотка.

– Всё верно. Там есть соевая паста, которую мне одолжила Воронцова!

– АГА!!! ПОПАЛСЯ!!! – Раневский хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнул стакан: – Вот его-то я и искал! Он у вас там сидит… Как шпион в посольстве. Я его чую. Я знаю, что он там! А поймать не могу… Половина ложки. – он повернулся к ректору. – Виктор Аркадьевич, у нас некомпетентная ситуация!

– Слушаю.

– Я по должности обязан найти изъян. А я его не нашёл. И это меня оскорбляет, как профессионала, и как человека.

– Бывает. – пожав плечами, ответил Симонов: – Господин Кимов. А вы что скажете?

– Гречка. – спокойно произнёс Майлз, внимательно изучая тарелку.

Все повернулись к нему. Тёмный дворецкий не поднял головы и продолжал смотреть в пиалу.

– Гречка – это большой риск. – продолжил он тем же ледяным и спокойным голосом: – Она доминантна! Она перебивает всё, к чему прикасается. И особенно рыбу. Именно поэтому – её никто не ставит в чайный бульон. А у вас… Она не перебивает другие ингредиенты. Как вы этого добились?

– Как правильно подметили ранее – я прокаливал её всухую перед варкой.

– Сколько по времени? Мне нужно точно.

– Всего было примерно… тридцать попыток. Но в целом, я вывел правильное уравнение. Нужно прокаливать, пока не пойдёт запах. То есть, минут семь.

– И варили не в воде?

– В рыбном отваре. Один к полутора. Потом снял и держал под полотенцем.

– Идеально. – холодно и слегка обиженно произнёс Майлз.

Мишель ела молча всё это время. Она вообще не участвовала в разговоре, и я, честно говоря, сперва решил, что проиграл ей окончательно. Однако миниатюрная экстра доела до дна – не оставив ни зерна, ни волокна капусты, ни кусочка рыбы. Потом взяла пиалу двумя руками, как чашку, поднесла к губам и допила бульон.

По трибунам прошёл восхищённый гул. Потому что все присутствующие прекрасно знали, кто такая Мишель.

Она поставила пиалу и промокнула губы салфеткой.

– У меня вопрос. – строго произнесла она: – Сало было сырое?

– Замороженное двадцать минут. И нарезанное на слайсере. Оно тает от горячей гречки и бульона.

– Почему не лардо⁈ – в голосе Мишель послышались нотки возмущения.

Маленькая любительница «продолжений» явно немножко обломалась.

– Потому что лардо – это Италия. – ответил я: – А я хотел, чтобы человек узнал вкус, а не оценил его.

Мишель молчала секунд пять, которые на арене длились очень долго.

– Это самое умное решение в блюде. – наконец-то, ответила она: – И самое дешёвое по себестоимости. Я это ненавижу.

– Это комплимент. – тихо перевёл Майлз.

Симонов не сказал ничего. Он доел, отложил приборы, придвинул к себе лист и поставил в нём какой-то знак. Ни одна мышца на его лице не сдвинулась. Я стоял в четырёх метрах и не мог понять ровным счётом ничего. И чёрт возьми – это было хуже любой критики.

– Спасибо, Господин Цареградцев. – кивнул он: – Можете идти.

Забрав поднос, я пошёл к своему столу, и по дороге меня накрыло звуком. Трибуны внезапно взорвались свистом, аплодисментами и нецензурными криками. Я шёл сквозь этот рёв, как сквозь плотную воду, и ничего не чувствовал, кроме того, что у меня почему-то мокрая спина…

– А теперь! – торжественно взревел Энтони: – ТИ-И-И-ИМУР БЕ-Е-ЕДОВ!

И вот тут заорала другая половина зала.

Он вышел иначе, чем я. Не спеша. Пронёс поднос через арену так, будто проехал через весь Киото. Поставил перед каждым судьёй тарелку, отступил, поклонился – коротко, точно, без театральщины, а затем выпрямился.

Его блюдо было красивым, как чертёж.

В центре – кусок жареного окуня. Кожа надрезана мелкой сеточкой. Она хрустела так, что было слышно с моего места, когда вилка Раневского её тронула.

Под рыбой – лужа соуса цвета болотного стекла. Она лежала идеальным овалом, не растекаясь, потому что эмульсия была построена правильно и держала форму. Сверху – три лепестка маринованного имбиря мёга, розовеющих по краю. И один-единственный лист сисо, положенный так, будто он упал туда совершенно случайно.

– Окунь. – торжественно произнёс Тимур: – Соус на матче и белом мисо, эмульгирован холодным маслом с рисовым уксусом и каплей мирина. Под рыбой – даси, загущённый до состояния глазури. Мёга и сисо. Всё.

– Всё? – переспросил Раневский.

– Всё. – утвердительно кивнул Бедов: – Если бы я мог убрать ещё что-нибудь, я бы так и сделал.

Раневский посмотрел на него с искренним интересом, будто впервые увидел.

Судьи ели молча и долго.

– Кожа безупречна… – произнёс Майлз, и голос у него был всё таким же ледяным: – Прожарка семьдесят пять процентов. Ровно та, что нужна окуню. Эмульсия не расслоилась, хотя на тарелке и при этой температуре она должна была начать отдавать масло минуты через три. Не отдала. Значит, вы её строили на желтке и делали это холодным методом.

– Да.

– Матча не горчит. Это бывает у одного из десяти. У девяти она даёт зелёную горечь, потому что её вводят в горячее.

– Я ввёл в тёплое. Шестьдесят два градуса.

Майлз с уважением посмотрел на него.

– Термометром?

– На ощупь. Термометром – проверил.

– Правильно. – ответил Тёмный дворецкий и второй раз за вечер кивнул.

Мишель положила приборы.

– Да. Это тоже ресторанное блюдо. – холодно заявила она: – Не студенческое. Я бы поставила его в меню своего ресторана уже завтра! И оно бы продавалось на ура. И мне не пришлось бы за него краснеть перед гидом Мишлен. – Мишель сделала паузу: – Молодой человек, сколько раз вы это репетировали?

– Двадцать восемь. – ответил Тимур.

– Оно и видно. – кивнула миниатюрная экстра, и в её ровном голосе впервые проступило нечто, отдалённо похожее на уважение.

Марика захлопала, спохватилась и спрятала руки под стол. После чего всё равно договорила:

– Тимур, это очень красиво! И очень вкусно… А самое главное – чай тут прямо чай! То есть, я его прямо чувствую. Он не спрятался! Он как… как будто… Не приправа, а собеседник!

– Хорошая формулировка. – заметил Симонов, и Госпожа Кольцова тут же смущённо покраснела.

Ректор доел до конца. Потом сделал то, отчего я был в шоке: подобрал остатки соуса краем рыбы. Это в судейской практике жест почти неприличный. А самое главное – почти высший.

– Господин Бедов. – тихо произнёс Симонов: – Ваша глазурь из даси. Сколько выпаривали?

– Один час и сорок минут. С полутора литров до восьмидесяти миллилитров.

– Не пересолили.

– Я солил в самом конце. Соль концентрируется вместе с жидкостью. И если посолить в начале – на выходе будет рассол.

– Знаю. – кивнул Симонов: – Хотел проверить, знаете ли вы.

Раневский крутил вилку в пальцах и молчал дольше всех. Наконец, заговорил.

– Прекрасно! – уверенно выдал он: – Молодой человек, я говорю это без единой доли иронии. А вы знаете, чего мне это стоит. Прекрасно. Рыба сделана лучше, чем я делал в тридцать лет. Соус – лучше, чем я делаю сейчас. И это я вам говорю при огромном количестве свидетелей, чтобы вы потом могли на меня ссылаться.

Он положил вилку.

– И у меня к вам ровно одна претензия. Она не к блюду. Она к смелости.

– Слушаю.

– Вы двадцать восемь раз репетировали, чтобы ничего не случилось. И ничего не случилось. – Раневский развёл руками: – Ваше блюдо ничего у меня не просит. Оно самодостаточно. Я его съел и остался ровно таким же человеком, каким сел за стол.

– Разве это плохо? – спросил Тимур, и в первый раз за весь вечер в его голосе, что-то дрогнуло.

– Не знаю. – признался профессор: – Вот честное слово – не знаю. Поэтому я и профессор, а не пророк.

Совещались они двадцать три минуты.

Энтони от нетерпения переминался с ноги на ногу. Волгин продолжал сверлить меня взглядом. А Амелия изо всех сил пыталась скрыть волнение.

Трибуны за это время успели устать, снова разогреться, начать скандировать сначала мою фамилию, потом Тимура. А затем обе вперемешку. Энтони дважды выходил с микрофоном и говорил что-то бессмысленно-бодрое.

Наконец, судьи закончили.

– И-и-и!!! АРБИТРЫ ГОТОВЫ ВЫНЕСТИ ВЕРДИКТ!!! – с облегчением воскликнул несменный ведущий.

– По технике… – строго произнёс Симонов: – Бедов – девять и шесть. Разделка, прожарка, эмульсия, редукция – эталон. Единственное замечание: лист сисо был положен на горячее за десять секунд до подачи и начал вянуть по кромке. Это мелочь, но на этом уровне мелочей нет.

Бедов кивнул. Я видел, как у него дёрнулась челюсть.

– Цареградцев – девять и четыре. У меня был вопрос к грече.

Вопрос к грече? Интересно, какой?

– По соответствию теме. Бедов – девять и три: чай использован, как соус. Грамотно, узнаваемо, с пониманием температурного режима. Цареградцев – девять и восемь: чай использован, как несущая конструкция блюда, при этом нигде не выпячен. Два чая разной ферментации, заваренные раздельно при разных температурах и соединённые в одной жидкости. Это решение не первого курса! И, скажу прямо – даже не второго.

Трибуны загудели.

– По вкусу и целостности. – Симонов сделал короткую паузу: – Коллегия зашла в тупик, и я не намерен это скрывать.

Гул стал громче. Ректор поднял руку, призывая всех к тишине.

– Мы имеем два блюда разной природы. Работа Бедова безупречна и завершена. Она ничего не просит и ничего не обещает: ты сыт, доволен и уважаешь автора. Работа Цареградцева менее аккуратна, но она продолжается после того, как ты доел. Через пятнадцать минут после дегустации я поймал себя на том, что помню её вкус. Вкус второго блюда я к тому моменту вспоминал с усилием.

Он посмотрел в лист.

– Это не вина Бедова. Это свойство.

– Я поставила бы в меню Бедова. – произнесла Мишель, глядя в стол: – А есть поехала бы к Цареградцеву. Ночью. После смены, когда ресторан закрыт и никто не видит…

Оп-па… Мишель ты НАСТОЛЬКО любишь «продолжение»⁇!!

Зал с подозрением замолчал. Многие улыбались. Огромная бимбо-орк ревниво насупилась…

– Вот в этом. – произнёс Раневский: – И есть весь наш спор. Четыре часа в одной фразе… Мишель, ты бы сказала её раньше. Вот ей богу!

Симонов дождался тишины.

– Голосование. – спокойно произнёс он: – Госпожа Кольцова.

Марика встала. Голос у неё дрожал.

– За Искандера. И я знаю, что скажут: Марика всегда за своих любимчиков. Но я сегодня беспристрастна, как никогда. Я за то, что меня довели до слёз на работе. – она поклонилась и села.

– Раневский.

– За Цареградцева. – пожав плечами, ответил профессор. – С формулировкой: я не смог найти изъян, а искал я честно и злобно.

– Господин Кимов.

Майлз встал. Он был на голову выше всех сидящих и в своём чёрном костюме напоминал закрытый зонт.

– За Бедова. – ответил он: – Технически чище. Это всё.

– Госпожа Акулова.

Мишель нахмурилась.

– За Цареградцева. – холодно ответила она.

По арене прошёл такой шум, что Симонову пришлось ждать секунд двадцать.

– Обоснование. – приказным тоном произнёс он.

– Обоснование… – повторила Мишель: – Второе блюдо я могу воспроизвести. Мне нужна будет неделя и хороший су-шеф. Первое я воспроизвести не могу, потому что оно построено на решении, до которого я не додумалась за всю свою карьеру. Сырое сало, срезанное в лист, как лардо, но не лардо. Гречка, прокалённая всухую, как жарят рис. Два чая. – она подняла глаза: – Я плачу деньги за то, чего не умею сама. Всё.

– Симонов. – ректор произнёс о себе в третьем лице, как делал всегда, когда голосовал последним: – За Цареградцева.

В зале воцарилась гробовая тишина.

– Четыре – один!!! – заверещал Энтони, спалив окончательно того, за кого искренне болел весь этот поединок: – Победитель дуэли – ИСКАНДЕР ЦАРЕГРАДЦЕВ!!!

Камень с плеч рухнул довольно быстро.

Трибуны орали так, что казалось, будто нас всех сейчас сдует.

Тимур смотрел на меня с удовлетворённой улыбкой. Я кивнул ему. Камеры уже летели со всех сторон. И сквозь них было прекрасно видно, как с трибуны спрыгнули Колян, Зиночка, Лера, Серёжа, Настюша, Леночка, Наташа и… Твою ж мать. Огромная роковая блондинка. Моя любимая девушка-орк…

Глава 16

– УРА-А-А!!! – кричали все жители «Полярной Совы», подкидывая меня вверх.

– УРА-А-А!!! – кричала Гира – огромная роковая красотка-орк, выхватывая мою бедную тушку прямо на лету.

– УРА-А-А!!! – орал Энтони, прыгая вокруг всей нашей тусовки.

Эдик с Вальком тоже присоединились к поздравлениям. Гул с трибун стоял такой, что я уже особо ничего и не понимал. В общем, завершение дуэли превратилось в лютую вакханалию, с которой мне хотелось поскорее свалить.

Волгин усмехнулся, и медленно повернувшись, направился в сторону выхода. Интересно, чего он хотел? А главное – на что именно пришёл посмотреть? Но сейчас главное не это.

– Погодите! – воскликнул я, пытаясь вырваться из жёстких объятий девушки-орка: – Мне очень льстит, что вы все пришли на меня посмотреть, но дуэль ещё не закончена!

– В смысле⁈ – удивилась Наташа.

– Я должен поговорить с Тимуром.

– Благородно. – кивнула Лера.

Гина с большой неохотой отпустила меня, и я направился прямиком к Тимуру, который в этот момент собирал свои продукты и часть посуды со станции. Выглядел он… на самом деле радостным. Конечно, не самым счастливым. Но тем не менее.

– Это было великолепно! – я протянул ему руку.

– Ну… Относительно. – он ответил на рукопожатие: – Однако мне кажется, что дуэль должна закончиться только тогда, когда мы попробуем наши резервные блюда. Ты же не против?

– Очень даже за! – я быстро вернулся к своей станции, и кое-как отогнал Эдика, который коршуном кружил над запасными порциями отядзукэ.

– А мне⁈ – жалобно возмутился он.

– Чуть позже. – я взял тарелку с чайничком и направился обратно к Тимуру: – Вот! Приятного аппетита.

– А это тебе. – он поставил передо мной тарелку со стейком из окуня.

Что-что, а выглядело блюдо Тимура потрясающе! Визуал превосходил мой отядзукэ в два… Нет, даже в три раза! Оно и понятно. Всё же – это заместитель Главы сообщества исследователей традиционной японской кухни.

– Тимур… Скажи. А ты работал в заведении? – поинтересовался я.

– Моя семья… не из самых верхов. Дедушка получил титул за заслуги перед Империей всего сорок лет назад. А до этого наша семья содержала сеть гостиниц и несколько недорогих семейных ресторанчиков. Отца не шибко баловали. Впрочем, как и всех нас.

– Ого, а вас много в семье?

– У меня трое братьев. И все мы с самого раннего детства помогали на кухне. Сперва по мелочи. Потом заняли места низкопрофильных сотрудников. И потихоньку доросли до поваров.

– Когда ты впервые встал за цех?

– В двенадцать.

– Солидно. Молодец! – я взял вилку и приступил к дегустации.

Кожа окуня щёлкнула, как тонкий лёд на луже, когда наступаешь краем ботинка. Под ней открылось белое, с явным перламутровым оттенком, ещё чуть влажное мясо, распадающееся крупными пластами. Это те самые хлопья, которые получаются, когда рыбу сняли с огня на семидесяти пяти процентах и дали ей дойти в собственном тепле.

Подцепив кусок, и обмакнув его в лужицу соуса с глазурью, я отправил всё это дело в рот. Буквально секунда… И меня начало уносить.

Первым пришёл даси. Выпаренный, густой, тёмный и солёный, как воздух в трёх шагах от воды. Он ударил в нёбо и развернул вокруг меня настоящее утро…

Шумный порт. Мокрые доски настила, скрип мачт, чей-то крик через два ряда лотков. И чайки, орущие с наглостью налоговой инспекции.

Здесь пахло солью, мокрой верёвкой, разогретым на солнце деревом и рыбой… Но не старой и мерзкой. А именно той рыбой, которая пахнет свежестью, морем и огурцом одновременно. Профессионалы скупают такую рыбу в ближайшие сорок минут после выкладки на прилавок.

– Эй! Парень! – окликнул меня торговец в резиновом фартуке: – Погляди, что у меня есть.

– М? – я взглянул на его прилавок. Там на колотом льду лежал морской окунь с красными плавниками и ясным, выпуклым, живым глазом. Мимо проходили японские рыбаки. Они указывали пальцами в сторону рыбы… И говорили на незнакомом для меня языке. Но даже и без того было понятно, что они восторгаются свежестью окуня.

– Свежее не бывает, друг. – торговец взял его двумя руками и поднял передо мной: – Этот окунь утром был ещё в воде!

И вот именно его я сейчас и ел.

Мясо окуня сладковатое. Но не приторное! Скорее, оно выделялось той чистой минеральной сладостью, какая бывает только у свежей морской рыбы. Оно плотное. Сопротивляется зубам всего один раз. А затем сдаётся и расходится на волокна. В этот момент из него выходит сок… Такой тёплый, солоноватый, отдающий сливками и водорослями.

А потом сверху ложится соус.

Матча и белое мисо – это должно было быть катастрофой. Зелёная горечь и ферментированная сладость… Две вещи, которые в чужих руках дерутся насмерть. Но как же здорово они смотрелись у Тимура в блюде! Мисо идёт первым. Мягкое, округлое и почти молочное, оно обнимает рыбу и делает её вкус глубже, чем он есть. И только когда ты уже думаешь, что понял суть блюда – приходит матча.

Тонкой прохладной травяной линией, откуда-то сбоку, как сквозняк. Она не горчит. Она сушит. Чуть-чуть… Ровно настолько, чтобы жир окуня не залежался на языке. Чтобы стало снова чисто. Чтобы захотелось съесть второй кусок.

И рисовый уксус в самом конце, каплей, как последнее слово в прекрасном романе…

Стоя с вилкой посреди шумной арены, я вдруг понял, что закрыл глаза. Что уже секунд десять стою на мокрых досках, между лотками, и слушаю чаек.

Открыв глаза, я вернулся в реальность. Никаких мокрых досок. Побережья… И чаек. Разве что – Эдик, который суетливо наворачивал круги вокруг меня, пытаясь цапнуть кусочек окуня. Расходящаяся с трибун толпа. И гаснущий свет софитов с прожекторами.

Тимур внимательно посмотрел на меня.

– Ну, что?

– Ты меня увёз… – честно ответил я: – Прямиком в порт!

– Этого я и добивался. Моя задача – возвысить морской вкус в абсолют. Правда… Ирина-сан утверждала, что видела дорогой круизный лайнер. Но, видимо, каждому своё.

– Кстати, ты смог сделать соус, который идеально раскрыл вкус окуня. Молодец!

– Да. Это было сложно, но я справился.

– Однако… Вижу, что ты не очень спешишь пробовать моё отядзукэ.

– Будем откровенными… Я его боюсь. – вздохнул Тимур, взяв чайник.

– Понимаешь, я хочу показать тебе, что оценки – это далеко не всё. Но в тоже время, именно они в образовательном процессе выступают индикатором твоего мастерства. Поэтому… просто попробуй. Я не хочу, чтобы мой отядзукэ рассказал именно МОЮ историю. Он покажет тебе только то, что ты сам захочешь увидеть.

– Правда? – Тимур осторожно залил гречу, а затем поднял пиалу к губам: – Ну… С богом!

С этими словами он отпил бульон, а затем попробовал кусочек рыбы и немного гречи. Глаза парнишки округлились… Тимур попробовал другие составляющие моего отядзукэ, а затем начал с жадностью поглощать оставшееся блюдо.

Эдик не сдержался и припустил в сторону моей станции. Пускай берёт, сколько захочет. Это уже не важно. Глядя на то, как Тимур с шоком лопает отядзукэ «Полярная сова», я уже всё прекрасно понял.

– Знаешь, Дерек… Поначалу у меня были сомнения. – шокировано ответил он, отставив пиалу в сторону: – Я искренне верил, что Снурри и Ирина-сан… несколько преувеличивают твою легендарность. И что вся эта охота в начале сентября – не более, чем фарс. Но сейчас… Сейчас я увидел нечто такое, отчего даже мой абсолютный профессионализм дрогнул. Когда я увидел, что ты готовишь, то подумал, будто ты… издеваешься. Будто ты уже проиграл, но хочешь посмеяться надо мной, подав совершенно несовместимую баланду. А когда арбитры пробовали, то искренне верил, что всё опять свелось к душевности блюда. Душа то… душа это! Да-да-да… Я видел. Я знаю. Но на одной лишь душе далеко не уедешь. И сейчас… Когда я попробовал отядзукэ «Полярная сова»… Я просто в шоке! Это настолько технично… Настолько проработано до мелочей, что я в диком восторге! Дерек, ты волшебник. Правда!

– Ой, лесть мне никогда не надоест. Но визуал твоего блюда в разы сильнее.

– Визуал – это не всё. К тому же, как мы можем сравнивать визуальную составляющую двух совершенно разных блюд? Нет, Дерек. Твоё блюдо было реально достойным. Ещё и технически проработанным.

Пока мы с Тимуром нахваливали друг друга, Лера и Эдик нагло обокрали обе станции, заточив все резервные блюда.

– Что ж… Это была потрясающая дуэль с достойным соперником. – мы ещё раз пожали друг другу руки: – Дерек, если тебе понадобится помощь сообщества исследователей традиционной японской кухни – наши двери всегда открыты!

– Это взаимно, Тимур.

Под нестихающий гул трибун, мы прибрали станции и разошлись по своим углам. Чует сердце, наши с Тимуром дороги ещё не раз пересекутся в ближайшем будущем.

* * *

Через три часа состоялся очередной брифинг в зале Центрального корпуса. Оглядываясь по сторонам, мне было очень непривычно видеть настолько мало народу. Но одно радовало – все жители «Полярной совы» прошли дальше. Разве что, вопросики пока были по Зиночке, ибо Комиссия определила её в самый сложный ранг.

– Приветствую вас! – громогласно произнёс Симонов, выйдя на сцену: – Все те, кто уже прошёл на следующий раунд. И тех, кто пока готовится к своей дуэли. У нас появилось небольшое нововведение! Все, кто прошли в четверть финал – имеют право взять себе помощника. Это может быть студент. Слуга вашей семьи. Или же наёмный рабочий. Из условий – нельзя брать выпускников Харитоновки, шеф-поваров со стажем более трёх лет. И самое главное – НЕЛЬЗЯ брать шеф-поваров со звёздами Мишлен. Во всём остальном – никаких ограничений! Полная свобода. – он сделал небольшую паузу, а затем продолжил: – Дуэли четверть финала будут нацелены не только на ваше умение работать в команде, но и на время. То, насколько грамотно вы владеете тайм менеджментом. Темы и соперников для всех, кто прошёл в четверть финал – мы пришлём сегодня вечером. А теперь – свободны. Отдыхайте и готовьтесь! Этот отборочный тур никого не пощадит.

С этими словами Симонов поклонился, а затем поспешил покинуть сцену.

– Не пощадит… Это уж точно. – обречённо вздохнул Колян, когда мы вышли из зала: – Страшно представить, какая тема будет следующей. И не дай бог напороться на Милу.

– Обещаю – я буду честной. – к нам на встречу вышли Госпожа Секретарочка и Амелия: – И можете не переживать. В четверть финале я буду сражаться точно не с кем-то из вас двоих.

– Погоди! То есть, ты уже знаешь своего соперника? – удивился я.

– Естественно. – кивнула Амелия: – Мила помогает мне разбирать документы от Коллегии.

– Не думаешь, что это… несколько нечестно?

– А какая разница? – удивилась Госпожа Секретарочка: – Знаю я имя соперника сейчас. Или же узнаю его вечером. Сути это не меняет.

– Нет-нет. Я не об этом. Ты можешь начать готовиться заранее.

– А… Увы, тему Госпожа Симонова мне не показывает. – улыбнулась Мила: – Даже если бы и показывала – я бы всё равно не смотрела. Не люблю жульничать. Так меня воспитали.

– Ладно. Пойдёт. Но то, что ты пропускаешь брифинги – не хорошо! Выговор тебе. – театрально нахмурившись, заявил я.

– Хорошо. Можешь потом шлёпнуть меня по попе. – хихикнула Госпожа Секретарочка, но быстро сообразив, что ляпнула глупость, поспешила оправдаться: – Ой… Я не это имела в виду!

– Конечно. Конечно… – протянул Колян: – Так, куда вы идёте? Брифинг-то уже закончился.

– У нас важная встреча с арбитрами. – включив режим Королевы, ответила Амелия, а затем оглянувшись по сторонам, перешла на шепот: – Не забудь потом сказать спасибо Майлзу, Дерек.

– Эм-м… А за что? – удивился я.

– Не проголосуй он против тебя – Тимур мог бы подать апелляцию. Двадцать седьмой пункт дуэльного кодекса гласит, что при «сухой» победе – противник имеет право подать апелляцию. В таком случае обращаются к действующей Главе студенческого совета. Но зная Леру… Она бы начала сомневаться. Симонов бы настоял на переносе дуэли. Конечно, Тимур не такой. И он бы ни за что не стал тебя подставлять. Но на будущее – имей в виду. Опозоришься на месяц, зато будет шанс победить.

– Великолепно! Нет, я слышал про это… Но не подумал, что кто-нибудь захочет воспользоваться данной лазейкой. Стрёмно же!

– Когда речь идёт о престиже – тут не до сантиментов. – пожав плечами, ответила Амелия: – В нашей академии учатся разные люди. Тот же самый Стрелков. Или же… сообщество исследователей алкоголя. Некоторые готовы запятнать своё имя на короткий промежуток времени, чтобы в итоге получить шанс на победу. В общем, Майлз всё сделал красиво.

– Хм-м… Действительно. А ничего, что он рискнул своей репутацией?

– Вряд ли из этого выйдет, что-то плохое. К экстрам редко докапываются. – пояснила Госпожа Симонова: – Поэтому, он решил тебя подстраховать. Уж не знаю, что все экстры в тебе находят? Видимо, ты… какой-то особенный.

– Да-да. Избранный нравиться экстрам. – усмехнулся я.

– Кхм… – на долю секунды на щечках Амелии появился смущённый румянец: – В общем, ещё раз поздравляю с победой. И удачи на четверть финале.

– Благодарю.

Таки появилась пища для размышлений. Практически в каждой системе есть слабость, которую можно «абъюзить». Иными словами – использовать себе в выгоду.

Видимо, Тёмный дворецкий сразу почувствовал потенциальную опасность. Значит, скажу ему потом спасибо на «моторе». Всё же… мои коллеги-долбоящерицы крайне очаровательны!

* * *

Дом, милый дом. Как хорошо порой вернуться обратно в «Шашлычок»!

– Чай? – Жанночка – наша милая девушка-кошка, с нескрываемым интересом смотрела на меня: – Невероятно! Да если бы мне задали такое… я бы тут же сдалась. Ну не шарю я за все эти мелочи…

– Японская кухня. – Дядя Рубен поставил перед нами огромную кастрюлю с тестом: – Но это ещё цветочки, дорогие мои. Как только начнётся китайская кухня… Вот там вы запоёте совсем иначе. Даже блюда с чаем покажутся вам детским лепетом. Поверьте мне на слово.

– Представляю. – кивнул я и принялся лепить хинкали: – Попалась мне тут в руки одна очень занимательная книга. Так вот, там как раз были азы китайской кухни. Специи и огромное количество нюансов. Я такого даже в английской кухне не видел.

– Английская кухня… – Коляна аж перетряхнуло: – Не хочу вспоминать. Эти бесконечные пироги с самыми различными начинками. Единственное, что мне понравилось, так это шотландские яйца! Особенно в стиле Дерека. Вот там – тема!

– О-о-о! Я хочу попробовать! – обвившись хвостом вокруг моей ноги, воскликнула Жанна: – Дерек, ты же приготовишь? Приготовишь же, да?