Текст книги "Очень приятно, Царь! Компот (СИ)"

Автор книги: Евгений Бергер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Вкусовой скандал… – удивлённо произнесла Солт.

– Но какой восхитительный… – очарованно выдохнула загорелая эльфийка: – Он греет душу несмотря на то, что все вкусы ругаются друг с другом. Я чувствую себя… Клеопатрой, во имя которой сражаются целые легионы! Это страшно, но… безумно тешит мою девичью суть!

– Солянка… Восхваляет девичью суть конфликтом. Выходит, что скандал – это тоже форма любви. – заключила Солт и записала свои умозаключения в блокнот.

– Что ж, мои прекрасные леди, я предлагаю прерваться на автограф-сессию, чтобы потом преступить к вашей практике! Будете готовить оба… – и вот тут я осознал, что допустил главную ошибку, ибо несколько десятков пар взбудораженных глаз тут же засверкали в мою сторону: – … супа. Девчат, а вы чего? Девчат?.. Леди… Не все сразу, ладно? Не все сразу… Девчат! ДЕВЧАТА!!! НЕТ!!!

Популярность – слишком тяжелое бремя. В такие моменты я на все сто процентов осознавал: как же хорошо, что у меня есть быстрая магическая регенерация…

Глава 14

– Выглядишь… помятым. – Амелия сидела на подоконнике своей комнаты и пила какао.

– Да неужели? – недовольно фыркнул я, сняв с себя китель: – Эти ваши… ученицы слишком много себе позволяют! Некоторые из них – особо крупные и сильные, почему-то искренне верят, что я такой же.

– Боже! – Госпожа Симонова тут же спрыгнула на пол, и подбежав ко мне, начала внимательно разглядывать на момент ушибов и повреждений: – Где болит? Я поговорю с Раневским, чтобы он провёл с ними беседу…

– Я уже провёл. Да и к тому же – не стоит. Всё равно мы с ними больше не увидимся. Волгин оказался слишком ревнив.

– В смысле, «ревнив»?

– Он заявился через десять минут после начала практического урока.

– Что⁈ – Амелия выглядела шокированной.

– Я сам… несколько удивился. Все только и говорят, какой Волгин величественный! Весь такой добрый и хороший. А он мало того, что истеричка с синдромом «Властелина Вселенной», так ещё и откровенный свистопляс.

– Я ничего не понимаю… Что он сделал?

– Как ты и просила – я показывал девочкам два вида супа на говяжьем бульоне. Подготовил целую практическую программу! Но тут пришёл этот великовозрастный ребёнок. Предложил мне «шутливую дуэль». Говорит, мол, всегда мечтал попробовать борщ простолюдинов.

– Я не могу в это поверить… – ужаснулась Амелия: – Ты же не шутишь?

– Раневский всё видел. Он спалил нас.

– Это… максимально странно и неестественно. Какая муха его укусила⁈

– Ты послушай дальше! Пока мы готовили, Волгин с меня глаз не спускал. А ещё давил на своих учениц, чтобы они проголосовали за его борщ. Благо, что пришёл Раневский и расставил все точки над «и». В общем, я так и не понял, в чём был смысл этого перфоманса… Но ощущение, что Волгин за одно с теми, кто готовит переворот.

– Это исключено.

– Да? С чего бы?

– Во-первых, это серьёзное обвинение. У тебя есть доказательства?

– Пока нет. Но будут.

– Во-вторых – да не может Волгин пойти против моего отца! Он обожал его, ещё когда учился в гимназии. Понимаешь? Они… будем так говорить – схожи в некоторых взглядах.

– Людям свойственно меняться.

– Это точно не про Волгина.

– Ну, конечно! Вот, к примеру, ты могла себе представить дружбу с простолюдином из шашлычки?

– Эм-м… – Амелия задумалась.

– Я не аристократ, в отличии от тебя. Обычная «дворняжка», как здесь любят выражаться. Но тем не менее – мы отлично ладим! Хотя ещё два месяца назад ты о таком и думать не могла.

– Согласна, но… Это, скорее – исключение из правил.

– Ой, да ладно? Чем Волгин хуже? Ну обожал он твоего отца. А потом – чик! И всё изменилось. Мало ли, что этому бугаю в голову могло взбрести? Как с сегодняшним уроком. Мало того, что чуть не сорвал его. Так ещё и вёл себя, как обиженный подросток. Он едва не нанёс серьёзное репутационное пятно ВСЕЙ Харитоновке. Повезло, что там девочки очень хорошие и понимающие. А так, просто представь ситуацию: преподаватель сам отказывается от проведения урока. Но в итоге заявляется и творит дичь. Мало того, что пытается подставить меня… Так ещё и суп приготовил на отвались. Волгин должен быть АЛЬФОЙ! Понимаешь? Должен быть примером для других. Но сегодня… В общем, я разочарован. Я считаю, что это не просто ревность. Тут явно, что-то большее! Какая-то многоходовочка. Чеховское ружье.

– Но зачем Волгину всё это?

– Если бы я только знал. В общем, будь с ним предельно осторожна. Увы, после сегодняшней выходки я ему больше не доверяю.

– Ладно. Я за ним понаблюдаю. Но в целом, как прошёл урок?

– Отлично! Если бы меня не зажмякали на автограф-сессии, то было бы практически идеально.

– Может быть, открыть набор для второй группы?

– НЕТ! – я возмущённым котом отошёл назад: – Я не учитель.

– Сам же говоришь, что понравилось.

– Я сказал, что прошло всё отлично. В общем, про Волгина я тебе всё сказал. Свою мысль донёс. А теперь мне пора готовиться к завтрашней дуэли с Тимуром.

– Ты так и недоделал блюдо?

– Доделал, но искренне верю, что его надо… немного докрутить.

– Не перестарайся. – Амелия подошла ко мне вплотную и… обняла: – Буду завтра болеть за тебя! Только… никому об этом не говори.

– Ни в коем случае.

Действительно… Кто бы мог подумать, что вся такая важная и ледяная Госпожа Симонова станет столь милой и теплой всего за два месяца?

Но тем не менее – впереди меня ожидала ещё одна бессонная ночь.

* * *

– Харитоновка!!! – торжественно воскликнул Энтони: – Я ВАС НЕ СЛЫШУ!!!

«Арена Звёзд» загудела так, что пол под ногами завибрировал мелкой дрожью.

Сегодня здесь был самый настоящий аншлаг. Я это почувствовал, когда мы с ребятами в очередной раз выходили на «кулинарный ринг». Софиты сияли. Зрители на трибунах ревели. Звук стоял такой, словно мы вышли на сцену популярного рок-фестиваля.

Станции сегодня развернули друг напротив друга. Поэтому мы с Тимуром выглядели, как ковбои из спагетти-вестернов, что пришли на дуэль.

А зрители и не думали замолкать. Нас чествовали, как настоящих героев! Гладиаторов, которые пришли проливать соус на пол во имя зрелищ.

– Тема сегодняшней дуэли – чай! – объявил Энтони, обращаясь к залу: – На приготовление два часа. ПОЕХАЛИ!!!

Мои руки работали на автомате. Это очень хорошо, потому что голова у меня работала крайне скверно из-за недосыпа и постоянного гула в зале.

Кстати, за Бедова пришло поболеть всё сообщество исследователей традиционной японской кухни во главе с Ириной-сан. И выглядело это… крайне специфично.

Розовые халаты, повязки на лбу, веера с анимешным портретом Тимура и светящиеся палочки. Будто ребята пришли на концерт типичного японского поп-айдола, ей богу!

А за меня болела вся «Полярная сова», Амелия из своего стеклянного кабинета, который, как оказалось, присутствовал на каждой боевой арене Харитоновки и ещё целая толпа студентов с разных курсов.

Ох, сколько тут было девчонок, которые визжали при виде меня… Если раньше я испытал бы от этого радость, то теперь – боль и отчаяние. Спасибо великолепным ученицам Волгина! Они были настолько увлечённым, что смогли оставить психологическую травму даже бывшему Королю Тьмы. Я чувствовал себя котом, которого поймали перевозбужденные от милоты школьницы. Ужасно! Просто ужасно.

Но ничего… Слава – тяжкое бремя, которое я самоотверженно пронесу сквозь года своей новой жизни.

А ещё за меня кричал неофициальный клуб исследователей красавиц Харитоновки. Крайне беспорядочно и, в основном – матом.

В общем, гул стоял что надо. С одной стороны – приятно. С другой – божечки, можно чуть потише? Я всю ночь потратил на совершенствование своего русского отядзукэ!

Что насчёт Тимура? Казалось, что ему на всё это плевать с высокой колокольни. Он, как будто ушёл в другое измерение. Не поднимал головы и разбирал окуня.

Какие потрясающе вымеренные движения! Нож у Тимура прошёлся строго по хребту одним взмахом. Вжух! И готово. Так делают повара, которые разделали несколько тысяч рыб. Ни одного лишнего жеста. Ни одной капли на доске.

А я в этот момент разделывал сига.

Как мне кажется, это одна из самых недооценённых промысловых рыб. Дальний родственник лосося имел гораздо более лёгкий вкус и отлично гармонировал со всем, что выступает с ним на тарелке.

Да, лосось был бы красив, но в тоже время слишком однообразен. Его тяжело заставить работать в команде. Царь красной рыбы предпочитал сиять в одиночку.

Кстати, я ещё рассматривал вариант трески. Есть одно похожее на отядзукэ блюдо из итальянской кухни. Но к великому сожалению, мясо этой рыбы разваливалось в горячем чае.

Судак был благородным, но в тоже время пресноватым. А мне же наоборот – нужен был характер.

Сиг – рыба жирная, но чистая. С плотным белым мясом, которое не рассыпается в бульоне, а в жире у неё сидит слабая ореховая нотка. Та самая, что умеет разговаривать и с копчёностью, и с кислым, и с чаем. Иными словами – это был переговорщик. А для русского отядзукэ, как раз был нужен именно он, потому что у меня собралась компания, которую в приличном обществе за один стол не сажают.

После длительной проработки своего рецепта, я дошёл до уникального ингредиента и решил за основу взять… гречку. Помню, как лица Леры и Леночки скривились, когда они увидели это непотребство.

Однако не надо путать! Я взял не стандартную гречку. От одной только мысли о разваренной каше в чайном бульоне мне становилось нехорошо, как и Леночке с Лерой. Я немного подумал и взял ядрицу. Непропаренную и светлую. Ту, которую надо уметь готовить!

Спустя четыре неудачных попытки у меня получилось сделать её так, как готовят рис для настоящего отядзукэ: чтобы каждое зерно было отдельным, целым, упругим и с сухим ореховым нутром.

Понимаю, что звучит, как ересь, однако тут надо просто немного заморочиться. Прям самую малость…

В итоге я перебрал крупу по зёрнышку. Увы, на арене мне бы ни за что не хватило времени, поэтому пришлось всё делать ночью.

Промыв ядрицу до прозрачной воды, я обсушил её на полотенце и прокалил на чугунной сковороде всухую, без единой капли жира, пока по арене не пошёл тот самый аромат поджаренного ореха и тёплой пыли. Прокаливание запечатывает зерно: крахмал на поверхности схватывается, и потому крупа не разбухает в кисель, а держит форму даже под горячей заливкой. Это ключевая ставка, и она была крайне рискованной! Если бы я передержал крупу хоть на минуту, всё блюдо отдавало бы горелым.

Затем пришло время бульона. Холодная вода, медленный нагрев, снятие пены, и дальше сорок минут при температуре, когда поверхность едва вздрагивает.

Кипящий рыбный бульон превращается мутный клей и неприятный рыбный запах. А рыбный бульон, сваренный на маленьком огне – это шёлк! Мягкость и плавный аромат, который возбуждает аппетит и помогает связывать все ингредиенты отядзукэ воедино.

Затем возвращаемся к гречке. В неё я положил обожжённую на сухой раскалённой сковороде луковицу. Тут ничего нового. Срезом вниз и обжигаем до настоящей черноты. Буквально до угля по краю, ибо он потом отдаёт отвару тёмную сладость и еле уловимый дым. Ту самую ноту, которую все ищут в бульоне и приписывают мясу.

Соотношение воды – один к полутора. Не больше! Гречка не терпит лишней жидкости. Двенадцать минут на слабом огне под крышкой, потом снять и накрыть полотенцем. Ни в коем случае не открывать! Даже если очень сильно хочется. Даже если очень сильно: «Блин, а как она там⁈». Гречка дойдёт сама при помощи пара.

– Осталось ровно час пятнадцать, друзья! – объявил Энтони.

Затем я поставил на холодную сковороду сало.

Кто-то в первых рядах посмеялся надо мной. Дилетант! Если бросить сало на раскалённую поверхность, то оно мгновенно схватится снаружи коркой. Жир останется заперт внутри, и на выходе вы получите резиновые кубики, которые ничего не отдали и ничего не взяли. На холодной сковороде и на самом малом огне жир выходит медленно, как вода из отжимаемой губки. Кубик усыхает, светлеет, потом золотеет, и только в последние две минуты становится шкваркой – снаружи стеклянной, внутри воздушной.

Сало для меня выделил Маро. Как оказалось – Аркадий очень любил русскую кухню и иногда, в тайне от всех готовил местные ништяки.

– Что ты делаешь? – вдруг спросил Тимур, вопросительно глядя на меня.

– Отядзукэ.

– А сало для чего?

– Увидишь.

Мой ответ очень не понравился сопернику. Он нахмурился, и что-то крайне недовольно прошептал.

– Учти, Дерек. Я хочу, чтобы ты выложился на полную. Если я выиграю в сухую – это будет разочарованием не только для меня, но и для всего моего сообщества.

– Я говорил, что ты слишком самоуверен?

– Говорил.

– Так вот, повторю ещё раз. Ты слишком самоуверен, Тимур. Давай мы не будем делить шкуру неубитого медведя?

– Я же вижу твои ингредиенты. Вздумал посмеяться надо мной?

– Ни в коем случае. – улыбнулся я: – Просто придумал блюдо, которое потрясёт арбитров.

Кстати, судили нас сегодня Господин Симонов, Раневский, моя любимая Марика и привычная на дуэлях парочка экстр – Мишель и Майлз. Мои коллеги по шоу наблюдали за мной с большим интересом. Я узнавал этот страстный взгляд… Очаровательные долбоящерицы ждали от меня «продолжение».

Как бы не так!

Половину сала я нарезал кубиком в пять миллиметров и закинул в сковороду. Двадцать минут пристального внимания и заботы. Я помешивал его деревянной лопаткой, пытаясь сделать так, чтобы жир таял равномерно. А всё это время на другой конфорке доходила гречка.

Трибуны, наконец, затихли. Все с интересом наблюдали за нашим противостоянием. Напряжение постепенно нарастало. И если та же дуэль Коляна и Славика была представлением одного актёра с самой неочевидной (для многих) победой, то у нас – активный обмен ударами, как у боксёров в средней весовой категории. Почему в средней? А маленькие слишком быстрые. Они буквально месят друг друга. А тяжи – о-о-о-очень медлительны. Они ходят вокруг друг друга, прорабатывая тактику и выискивая уязвимости соперника. Один удар, как столкновение с поездом на полном ходу. Пережить такое, не рухнув на ринг – крайне редкое явление.

Когда шкварки стали цвета тёмного мёда, я выловил их шумовкой на бумагу, посыпал несколькими крупинками соли и крупно молотым чёрным перцем, а затем отставил подальше от пара.

Занятный факт: шкварка боится пара больше, чем огня.

Топлёный жир процедил в стеклянный стакан. Он вышел прозрачно-золотой, и когда я его наклонил, по нему пошла та ленивая тяжёлая волна, по которой сразу видно хорошее сало. За судейским столом Всеволод Раневский поднял голову и потянул носом, а потом сказал что-то Марике. Та мило засмеялась, но тут же прикрыла рот ладонью, потому что рядом сидел ректор.

А Симонов не двигался вообще. Он смотрел на мои руки. Не на лицо и не на тарелку. А именно на руки. Сегодня ректор выглядел настолько серьёзным, что создавал впечатление, будто все присутствующие зрители сдают ему экзамен.

– ИСКАНДЕР ЮРЬЕВИЧ, ДАВАЙТЕ!!! – с трибун донесся знакомый голосок. О… Мою любимую девушку-орка в компании Солт и Герты пустили в зрительский зал. Как мило.

Улыбнувшись, я благодарно кивнул им. За что тут же схлопотал самый влюблённый взгляд… Нет, спасибо! Смерти от «сну-сну» мне совсем не хочется.

Но продолжим готовить.

Вторую половину сала я не тронул. Она лежала в морозильной камере за моей спиной, и ей предстояло выйти на сцену самой последней.

Так… Пришло время для квашеной капусты.

С ней мне помогла Зиночка. Они с Изольдой делали домашнюю, с морковью и гранатом. Причём капуста была кислая именно от времени, а не от уксуса. Закон кулинарного искусства номер шестьдесят девять гласил, что уксусную капусту в горячее блюдо класть нельзя, ибо она сразу выдаёт себя резким плоским ударом. Отжав руками, но не насухо, я сохранил рассол в отдельной миске. Он мне ещё понадобится.

Теперь немного магии.

Раскалив сковороду, я отправил на неё ложку топлёного жира, а затем наложил капусту тонким слоем. Очень тонким. На установление нужной толщины у меня ночью ушло аж целых три попытки. Когда выкладывал толще – капуста начинала тушиться в собственном соку и превращается в мокрую тряпку. А мне надо было, чтобы вся вода ушла в первые же секунды и начали работать сахара.

Четыре минуты – и края потемнели. Тогда я добавил половину чайной ложки сахара и щепотку тмина, растёртого в ладонях, чтобы он отдал масло. Ещё минута. Капуста стала золотисто-коричневой… Такой кисло-сладкой и с лёгким дымком. Она потеряла всякую агрессию. Осталась только глубина.

Кто-то в зале свистнул. Экран показывал крупным планом мою сковороду, и по трибунам прошёл смешок: сообщества исследователей японской кухни, суши, японской современной кухни и тофу не поверили, что человек всерьёз жарит квашеную капусту. Лишь Ирина-сан смотрела на меня крайне серьёзным взглядом. Она уже поняла, куда ветер дует.

Малосольные огурцы подходили для моей затеи, как нельзя лучше. Их я поставил накануне вечером. И это была отдельная небольшая война…

Мелкие грунтовые, соль, чеснок, укропные зонтики, лист чёрной смородины и лёд. Много льда! В холодном рассоле огурец не размягчается. Он буквально просаливается, оставаясь хрустящим.

Двенадцать часов в холодильнике – и получается идеальный малосол: снаружи солёный, в середине ещё свежий, с той внутренней сладостью, которая через сутки уже уходит.

Сняв с каждого огурца по четыре продольных слайса, я убрал водянистую семенную сердцевину. Не хочу, чтобы она разбавила мой бульон.

Слайсы я нарезал тончайшей соломкой. Она даёт хруст при каждом укусе. В этом её главное отличие от кружков. Там всего один раз. Хрусть – и всё. Никакого продолжительного удовольствия!

Соломку я бросил в миску с водой и льдом. Через десять минут она подвилась, превратившись в аккуратные и очень красивые спирали.

Посмотрев на Бедова, я увидел, что он уже снимал с огня сотейник. Над ним стоял тот характерный зелёный пар, по которому даже с двенадцати метров понимаешь: матча.

– Дьявол… – выдохнул я, понимая, что происходит.

Уж не знаю, чья это заслуга… Помогала ли Тимуру Ирина-сан. Или же он сам упорными попытками дошёл до этого.

В общем, Бедов делал соус на матче и белом мисо, эмульгировал холодным маслом, и буду предельно честным – выглядело это идеально! Я видел по боковому экрану, как соус ложится на ложку сплошной глянцевой плёнкой. Трибуны представителей всех сообществ японской кухни и японских блюд встали.

Тимур посмотрел на меня и улыбнулся. Нет, он не торжествовал. И даже не говорил всем своим видом, что уже победил. Он улыбался мне, как авантюрист, который нашёл сокровище всей своей жизни. Тимур смог модернизировать своё блюдо и возвести его в абсолют.

Опасно… Но не стоит отвлекаться

Рыба – это та самая часть, где одна ошибка могла стоить вкуса всему блюду.

Первое – чешуя. Сига чистят против роста, то есть от хвоста к голове. Даже одна оставленная чешуйка здесь превращается в приговор. Я внимательно проверил филе подушечкой пальца. Трижды, чтобы наверняка!

Второе – кости. Пинцет, пальцы, лампа под углом, чтобы косточки давали тень. Двадцать две штуки. Я считал вслух, чтобы ничего не упустить.

Назойливая камера подлетела так близко, что едва не ударила меня в лоб. С любопытством исследуя всё, что я делаю, она резко повернула объектив, словно подзывая своих летающих сородичей.

Те отозвались. И спустя мгновение я был облеплен проклятым летающим роем, который в самых мельчайших подробностях транслировал на все экраны чистку сига от костей.

– Искандер Юрьевич! Ты – ювелир! – прокричала Герта.

А девушка-гоблин не стеснялась в выражениях…

Третий шаг – сушка. Положив филе кожей вверх на решётку под холодный воздух, я дождался, когда кожа будет сухой на ощупь. Такая матовая и чуть-чуть стянутая.

Нечто подобное мы с батей вдалбливали в голову того неумехи из «Лёхи Паскудника». Влажная кожа никогда не даст корку. Только пар! И вместо красивой корочки, вы получите варёную серую тряпочку.

А нам нужно стекло!

Четвёртый шаг – надрезы. Три неглубоких только по коже, чтобы при нагреве филе не выгнуло дугой, а центр не поднялся над сковородой.

Пятый шаг – соль. Только за три минуты до жарки и ни секундой раньше! Если сделать это заранее – соль вытянет влагу, и вся сушка уйдёт насмарку.

Нарезав пять небольших порционных кусков, я поставил толстую стальную сковороду на конфорку. Вот тут нужно разогревать до того состояния, когда капля воды не шипит, а бегает по поверхности шариком. Тонкий слой смеси топлёного жира и рафинированного масла. Первый для вкуса, а второй для точки дымления.

Рыбу выкладываю ОБЯЗАТЕЛЬНО кожей вниз, от себя, и сразу прижимаю лопаткой на двадцать секунд, пока белок под кожей не схватится. Иначе кожа съёжится и приподнимет середину куска.

И дальше – не трогать.

Вот это самое трудное на арене: когда толпа зрителей гудит, а часы горят красным, показывая, как быстро утекают минуты.

Восемьдесят процентов времени рыба готовится на коже, и всё, что от меня требовалось – стоять и смотреть, как белая линия свернувшегося белка медленно ползёт вверх по боку.

Когда линия дошла до двух третей, я снял сковороду с огня, бросил маленький кусок холодного сливочного масла и веточку тимьяна. От аромата у меня взбудоражился желудок. Судя по звуку – он явно изъяснялся матом.

Наклонив сковороду, я стал ложкой поливать рыбу пенящимся ореховым маслом. Ровно тридцать секунд. Не дольше! Остаточного тепла вполне хватит. Затем перевернул на пятнадцать секунд, только запечатать срез, и сразу на решётку кожей вверх. Это крайне важная мелочь!

Тронув кожу кончиком ножа, я услышал характерный щелчок.

Это был прекрасный звук, свидетельствующий, что рыба приготовлена правильно. Можно сказать – идеально!

Осталось двадцать минут. И я приступил к тому, ради чего всё затевалось.

Обычное отядзукэ заливают зелёным чаем или даси. Я строил гибрид, подобно зданию – снизу вверх.

Фундаментом стал тот самый рыбный отвар на костях сига, процеженный дважды: через мелкое сито и потом через марлю в четыре слоя. Он вышел прозрачным, светло-соломенным, и в нём стоял тот еле слышный клей коллагена, из-за которого бульон обволакивает нёбо и держится там.

Умами я добавил белым грибом. Сушёным, заранее вымоченным, вместе с процеженным настоем. Белый гриб – это наш ответ стружке тунца: он даёт те же глутаматы, ту же глубину, тот самый мясной тон без всякого мяса. Я держал его в горячем, но не кипящем бульоне, при семидесяти градусах ровно пять минут. Если держать дольше, то получится грибной суп. А мне нужен был только фундамент, а не стена.

Потом обожжённая луковая половинка и два раздавленных зубчика чеснока прямо в кожуре, тоже подпалённые на сухой сковороде. Ровно три минуты. Они оставили после себя дым и сладость. А бульон стал звучать по-зимнему.

Дальше был чай. Это сердце всего блюда.

После многочисленных экспериментов, я решил добавить к копчёной ходзиче ещё ферментированный иван-чай. Как мне сказала Наташа: «Русский, крупнолистовой, вологодский!»

Он даёт тёмный медово-древесный настой и, что важнее всего, в нём почти нет той дубовой танинной горечи, за которую все справедливо ненавидят чёрный чай в еде.

Можно сказать, что это было своего рода – мостом.

Русский лист и японская обжарка в одном чайнике. Если Бедов делал японское блюдо японскими методами и практиками, то я хотел, чтобы в моей чашке эти две кухни не спорили, а просто оказались за одним столом и вдруг обнаружили, что говорят об одном и том же. А ещё вызвали у дегустирующих нужные ассоциации.

Главная задача – не показать МОЮ историю. А сделать так, чтобы блюдо отнеслось ко всем дегустирующим с индивидуальным подходом. Но об этом мы с ребятами уже проговорили во время празднования победы Коляна над Славиком.

Чаи я заваривал принципиально раздельно.

Иван-чай – крутым кипятком в девяносто пять градусов. И оставил на четыре минуты. Лист плотный, ферментированный. Ему нужна сила температуры!

Ходзичу – восемьдесят градусов и ровно девяносто секунд. Если передержишь, то вместо привкуса орехов получишь золу.

Соединил их два к одному в пользу иван-чая. Влил эту смесь в грибно-рыбную основу примерно один к трём. Затем добавил половину ложки Наташиной чёрной пасты и попробовал.

Уже близко! Но пока не хватает соли и яркой искры.

Конечно, соль я добавлять не стал. Вместо неё влил три столовые ложки того самого капустного рассола, который отжал руками полчаса назад, и половину ложки рассола от огурцов. И вот тут случилось то, ради чего вообще стоит стоять у плиты: бульон собрался.

До этого он был, как расфокусированная фотография. Вроде всё есть, а смотреть не на что. И вдруг, кто-то нажал на кнопку и всё резко встало на свои места.

Кислота подняла чай, соль подняла гриб, гриб поднял рыбу.

Последней каплей стала половина чайной ложки Наташиной пасты. Ровно столько, чтобы дать цвет и последнюю глубину вкусу.

Да! Это оно… Ещё немного и мир увидит новое блюдо-чемпион. Отядзукэ «Полярная сова».

Радуйся, Тимур. При тебе творится история!

Процедив чайный бульон ещё раз, я оставил его на самом малом огне. Заливать надо горячим, но не кипящим. Кипяток убивает чайный аромат мгновенно и бесповоротно.

Шесть минут…

Глубокие пиалы я держал в тёплом шкафу для баночного кофе. Такие частенько стоят в маркетах у заправок. Да и любой ресторатор должен зарубить себе на носу, что все супы и горячие блюда нужно подавать СТРОГО в теплой посуде. К сожалению, я сам допёр до этого относительно недавно.

Вся проблема в том, что холодная посуда съедает двадцать градусов, а вместе с ней и половину замысла со вкусом.

За тем на дно отправилась гречка. Аккуратным слоем в два пальца. Ложкой я сделал в середине небольшое гнездо.

Поверх горячей гречки лёг тот самый второй кусок сала. Двадцать минут в морозилке, слайсер, и лепестки такой толщины, что сквозь них видно рисунок доски. Три лепестка внахлёст. Они начали таять сразу – края поплыли, стали стеклянными, жир пошёл вниз, в горячее зерно, и весь стол на секунду накрыло запахом деревенской печи. Конечно, Эдик предлагал мне итальянское лардо. Интересно, конечно. Однако это уже Италия. А мне надо, чтобы дегустирующие сказали «знаю», а не «интересно».

Слева от центра – горка жареной квашеной капусты. Справа – ледяное гнездо огуречной соломки, и от неё в тёплом воздухе пиалы сразу пошёл аромат укропа и смородинового листа.

В само гнездо – кусок сига кожей вверх. О, какая же она прекрасная! Прям лакированная и блестящая.

По краю – четыре шкварки. Чуть подальше от того места, куда будет литься бульон.

Сверху несколько игл свежего укропа, три зерна розового перца и щепотка обжаренной гречневой крупы, растолчённой почти в крошку.

Это был мой омаж в сторону арарэ – рисовых крекеров, которые кладут в настоящее отядзукэ, чтобы в блюде до последней ложки оставался хруст.

Бульон я разлил по маленьким стеклянным чайникам и поставил рядом с пиалами. Хочу, чтобы несмотря на русский дух, отядзукэ хотя бы в подаче остался аутентичным.

– Время! – торжественно объявил Энтони, и трибуны загалдели: – И первым своё блюдо презентует… ИСКАНДЕР ЦАРЕГРАДЦЕВ!!! ШУМУ!!! ШУМУ ЭТОМУ ГОСПОДИНУ!!!

Ну, что ж… Поехали!

Глава 15

– Время! – торжественно объявил Энтони, и трибуны загалдели: – И первым своё блюдо презентует… ИСКАНДЕР ЦАРЕГРАДЦЕВ!!! ШУМУ!!! ШУМУ ЭТОМУ ГОСПОДИНУ!!!

Естественно – зрители зашумели так, что мои барабанные перепонки взмолились, чтобы мы поскорее покинули этот ужас. Я слышал, как ребята из моей группы скандируют, что-то невнятное. А неофициальный клуб исследователей красоток – явно, что-то нецензурное…

Видел, как некогда воспитанные студенты из аристократических семей вновь превращаются в лютых футбольных фанатов, которые пришли убивать за свою любимую команду.

Однако среди всего этого шума и хаоса я смог разглядеть один очень пристальный взгляд. Слегка светящийся… Внимательный.

Волгин стоял возле одного из выходов, прижавшись плечом к стене, и скрестив руки на груди. Он выглядел невозмутимо, но взгляд выдавал любопытство.

Смотри, Первый номер! Смотри внимательно. Рано или поздно мы с тобой обязательно встретимся. И, возможно, даже здесь.

Поставив перед судьями пиалы с чайниками, я отступил на полшага:

– Представляю вашему вниманию! Новое блюдо-чемпион: отядзукэ «Полярная сова».

И на трибунах стало заметно тише. Летающие камеры, заметив, что я покинул станцию, истерично полетели ко мне.

– Эм-м… – неподалёку от судий стоял Леон Кавинский. Могу понять его удивление и недоумение, ведь издалека моё блюдо выглядело, как миска каши.

Естественно, так оно и было задумано. Но одно дело задумать, а другое – стоять возле арбитров и смотреть, как огромное количество зрителей одновременно шокированы тем, что ты принёс на финал… кашу.

– Что это? – с нескрываемым интересом спросила Мишель.

Это было понятно исключительно по блеску в глазах, ибо голос у неё был негромким, ровным и абсолютно лишённым интонации. Прямо, как автоответчик в хорошем банке. Или голосовой ассистент… Чёртовы компьютерные ублюдки! Как же я их ненавидел…

– Выглядит очень… странно. – честно призналась Марика, но при этом продолжала улыбаться.

– Отядзукэ. – повторил я.

– Название мы уже знаем. Ты сразу нам его презентовал. Но… Я уверена, что отядзукэ выглядит иначе. Расскажи, что ты там намешал? – Мишель жадно потянулась к вилке, но Майлз успел перехватить её маленькую ручку.

– Понимаете, я решил сделать отядзукэ в русском стиле. – господи… если честно, то я сейчас чувствовал себя, как тот хозяин гаража на нашем шоу, что прогорел на акциях «БергБанка»: – Гречка вместо риса, жареный сиг, сало, квашеная капуста, малосольный огурец. Бульон – рыбный, на белом грибе, с иван-чаем и ходзичей.

– Звучит… спорно. – нагло соврал Майлз. Но я-то видел, как его глаза заблестели от нетерпения попробовать.

– Заливать надо самим. Но сначала попробуйте всё сухим. До бульона. Это два разных блюда, и второе не отменяет первое.

– Вот это наглость, Господин Цареградцев! – радостно улыбнулся Раневский: – То есть, нам ещё и работать.

– Работать. Вам за это и платят, Всеволод Владимирович. – не поворачивая головы, произнёс Симонов.

Раневский усмехнулся, а часть зала засмеялась. Напряжение чуть-чуть спало.

– Начнём. – ректор вооружился вилкой.

Арбитры попробовали моё отядзукэ без бульона.

Честно говоря, это были одни из самых длинных девяноста секунд моей жизни.

Первой к дегустации приступила Марика. Она подцепила вилкой огуречную соломку. Ту самую – ледяную и звонкую, продержанную десять минут в воде со льдом.

– Ой… Холодненькая! – с детским восторгом произнесла моя любимая учительница, но тут же словила на себе серьёзный взгляд Симонова и смущённо отвернулась.

Раневский пошёл сразу к рыбе. Он подцепил кусок сига вместе с кожей, поднял на уровень глаз, посмотрел на срез против света. Там была та самая полупрозрачная перламутровая середина, которая держится ровно двадцать минут после жарки.