Текст книги "Патриот. Смута. Том 13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 9

– Поворачивай! – Взревел я злобно.

Какого черта, даже нет, не так… КАКОГО ЧЕРТА! Там происходит. Злость подавила усталость и приличную разбитость после невероятно насыщенного дня, где я несколько раз мог погибнуть. Врывалась новым притоком адреналина в организм. Зубы мои скрежетнули.

Я же дал час! Отдал прямой приказ! Кто посмел⁉

Бойцы тоже понимали, что творится что-то немыслимое. Самоуправство!

– Кому-то не сносить головы. Господарь. – Выдавил злобно Богдан.

Мы двинулись обратно. Лошади были уставшими, поэтому приказывать срывать их в галоп я не стал. Уже как бы и смысла нет. Оно там все началось и продолжается. Полки пошли на штурм раньше указанного мной срока. Не дали ляхам времени на раздумья.

Может, провокация? Или все же кто-то из моих удумал чего нехорошего?

Плевать. Да какая разница, бой уже идет. А тот, кто его затеял, ответит по всей строгости!

Шли через поле. Посошная рать, занимающаяся работой с ранеными и убитыми, поднимала головы. Настороженно смотрела что же там происходит. Но, вроде бы беды со стороны ляхов видно не было. Громили их, а не наоборот. Поэтому люди продолжали копошиться в своих мрачных делах.

Примерно на середине пути с нами поравнялся вестовой, несшийся от воинства. Часть которого двигалась на штурм, а часть замерла в ожидании.

– Что там⁈ – Задал вопрос с ходу.

– Тренко послал. Господарь! Рязанцы взбунтовались! – Выпалил он. – Ляпунов с немцами сговорились и ударили на ляхов всеми своими силами.

– Взбунтовались? – Я поднял бровь.

Когда бунт происходит, как бы, одна часть войска на другую идет. А здесь несколько иной расклад.

– Эээ… Господарь. Приказа твоего ослушался Ляпунов. А это же… Это бунт! Тренко войсками его не поддержал. Приказа же не было от тебя. – Несколько растерянно проговорил вестовой. – Тренко как раз его ждет. Приказа твоего. Слова.

– А что пушки?

Пока говорили, двигались обратно к замершим позициям моей конницы, которая никуда не двинулась и несколько нервно, как я видел это, стояла по центру позиции, охватывающей полукольцом с юга лагерь шляхты.

– Да… – Вестовой кашлянул. – Пушкари, они это… Они не поняли…

Что за бардак творится. Как можно не понять… Хотя. Ну да, началась атака, они и жахнули. Им – то что. Приказ был какой? Конкретно у них – вполне позволяющий так действовать. Поддержать наступающих, разнести к чертям собачьим лагерь врага.

Увидели, что бой начался, исполнили. Но бардак.

Я махнул рукой, мол на месте разберемся, но через миг задал еще вопрос.

– Рязанцы и наемники, кто еще?

– Шведы вроде. – Пожал плечами неуверенно вестовой. – Они дюже на ляхов злы.

– Ясно.

Чем ближе подъезжали мы, тем лучше становилось видно, как часть войска в дыму прорывается через баррикады из польских возов. Как раз левый фланг. Не весь. Пикинеры Серафима, которых можно было узнать по поднятому над строем православному кресту и часть пехоты замерли в ожидании. А часть рвалась и громила первую линию обороны.

Сам лагерь за подводами разгорался. Несколько шатров полыхало. Еще немного и займется вообще все. Там сейчас творился настоящий ад.

Основная же часть воинства моего, конница, стояла и ждала приказа. Видел я недвижимые бронные сотни, стрельцов, нижегородцев, людей из Можайска. Всех узнавал по знаменам, высматривал, где мой верный генерал. Он нужен мне был. Шли всем отрядом к Тренко

И тут приметил я еще одного всадника, несущегося от задних рядов наемников, идущих на приступ. Всмотрелся. Это был Вильям ван Врис. Заметив меня, он замахал руками, повернул.

– Мчи за Тренко. – Распорядился я вестовому, и он пошел вперед. А мы, чтобы не лезть в толчею боевых порядков, замерли в тылу.

У задних позиций лучших моих бронных конных сотен дожидались полковника, поставленного над наемниками.

Кинул я взгляд, пока ждал, на доспешных бойцов своих, они переглядывались, ждали приказа, но как-то не чувствовалось в них дикого желания рваться в бой и крушить все и вся. Устали. Да и выучка, дисциплина присутствовали. В этих сотнях были лучше из лучших, собранные отовсюду и прошедшие, хоть и краткий, но все же очень важный курс слаживания. К тому же опыт давал о себе знать. Все они знали что действовать надо обдуманно, четко и по приказу. А раз его нет, стоим ждем.

– Господарь! – Голландец слетел с лошади, подбежал и пал к ногам моего коня.

Как-то по-русски он кланялся, не по-своему. Дело, значит, совсем плохо. Свою вину чувствует.

– Не казни. Прошу. Я… Я не углядел… Я не думал…

– Что происходит? – Уставился я на него, проговорил холодно и не торопился спускаться с лошади.

– Наемники мои. – Он поднялся, уставился на меня снизу вверх. Лицо красное, дышит тяжело. Злой до жути, но сдерживается, понимает что сейчас отвечать ему. И спрос за происходящее с него. Его люди на штурм полезли без приказа. – Ляпунов их подговорил. Половину. Когда они вместе там с рязанцами стояли на центральном редуте. Когда гусар били. Сговорились они и слово твое нарушили.

Стало быть, ты для них не такой уж и большой авторитет. Или… или это иное. Война войной, а трофеи и штурм вражеского лагеря – уже другое? Черт, может у них тут в семнадцатом веке норма остановиться и разграбить побитых недавно противников, чтобы ценные трофеи не достались кому-то еще? Или полезть эти трофеи добывать у недобитого, но изрядно ослабевшего врага?

– Чего он им такого пообещал? – Скрипнул я зубами.

– Трофеи. – Как я и думал. Черт! А Вильям тем временем продолжал. – Они же… Им же сложно претендовать на то, что в бою получено. Там и конница, и пушки ляхов били. То, что навалено перед левым редутом, их. По праву. Без вопросов…

А вот у меня вопросы были. Эти люди сражаются за деньги и все трофеи идут в казну армии, а там делятся и выдаются тем, кому понадобятся. Но… Видимо с наемниками такая логика работала весьма посредственно. Черт, Григория нет, в Москве остался. Он же с ними бумаги подписывал. Там это должно быть прописано. На все сто. Не мог мой верный интендант такое упустить. А вот в норме ли такое для семнадцатого века. Скорее всего да!

– И что твой полк удумал? – Процедил я сквозь зубы после паузы.

– Поживиться. Паны же слабы. Забились там, взять их несложно будет. Вот и… Мало наемникам трофеев, а они же в своем праве. Вот и… – Голландец сокрушенно мотнул головой. – Убедил их хитрый старик. Уговорил рискнуть. Я, как понял…

– Я слышу выстрелы и…

В подтверждение моих слов над полем боя раздался призывный клич шведского воинства.

– Хакка Пяялля!

Вильям пожал плечами.

– Видимо ненависть к шляхте сыграла роль. Ирвант, шведы тоже пошли в бой.

Я скрипнул зубами. Тут как раз из задних линий построения конницы появился Тренко. Лицо его было красное, злобным жаром он пылал весь, словно печка.

– Что творится! Господарь! Ляпунов! Он…

– Вижу. Решил выделиться, что ли? Или как это можно понять? Ослушаться приказа!

– Вестового прислал ко мне. – Проговорил генерал. – Тот передал только, что это за брата месть. Все. Сказал, я слово царское… – Крякнул, продолжил Тренко. – Сказал еще, что просил Прокопий Петрович передать, что слово царское он чтит, но за брата падаль эту побить должен. Со свету извести. И… Кару после принять готов.

– После. – Процедил я.

Потер виски пальцами.

Так! Неподчинение, это в условиях военного времени, смерть. Иначе никак. Если спустить такое на тормозах, каждый из моих полковников и сотников станет творить все, что угодно. Нет. Был прямой приказ!

Казнить Прокопия?

Черт, он же брата потерял. Может умом слегка тронулся с горя? Да как-то не похоже на него. Мы же виделись, говорили. Несколькими фразами перебросились даже. Да – бой, да – потеря. Но он опытный человек. Неужто это все из-за того, что старик лишился своего кровного родственника? Не верится как-то, глупо это. Он умудренный годами человек. На кой черт он все это делал, словно мальчишка безусый?

Дурь какая-то. Но ясно одно, он ответить должен по всей строгости.

Казнить наемников глупо. Они пошли за одним из моих воевод. Ради наживы. И, скорее всего, как говорил Вильям, они в своем праве на трофеи. Хотя контракты глянуть надо. То, что их непосредственный полковник такого приказа не давал, ну… Да – беда. Но с иной стороны контракт. А дисциплина в войсках семнадцатого века строится в массе своей не только на авторитете, но и на возможности что-то получить. Материальных благах. А тут воевода смежного полка предлагает авантюру. Ударить, разбить лагерь и ограбить его.

Черт. С наемниками ладно. Это, конечно, залет. Но у них есть аргументы, чтобы уйти от ответственности.

А вот рязанцы. Ляпунова допросить. Сместить с должности и… Казнить нужно. Наказать так, чтобы неповадно было.

Сделаю и что? Не поднимутся ли на меня все рязанцы? Он их умудренный опытом лидер. Они, добрая часть моего воинства. Приличная, ощутимая. Не хотелось бы, чтобы в самый ответственный момент они отвернулись из-за того, что я снес голову их уважаемому предводителю.

Дал ты мне задачу, Прокопий Петрович!

И кому мне поручить управление, если твой брат погиб, а ты… Бунтовать вздумал.

– Что прикажешь, господарь? – Вывел меня из раздумий Тренко.

– Да что тут… что тут приказывать. – Скрипнул зубами. – Стоим. Даже… Даже чуть отвести людей надо. Если какие пороховые припасы рваться будут, как бы до первых рядов не долетело. Кто попытается прорваться оттуда, из лагеря, либо пленить, либо… Либо если не сдаются, расстреливать. Людей беречь. Самое главное. И так за день потеряли.

Мой верный генерал кивнул, начал раздавать приказы.

А я повел своих людей мимо позиций конницы, по тылам, через артиллерию к небольшому взгорку, чтобы увидеть оттуда что происходит в лагере. Получше позиция и обзор. Нужно понять, как дела там у штурмующих.

Навстречу через минуту выехал озадаченный Филка.

– Здрав будь, господарь. – Выглядел он ошарашенным. – Я к тебе с повинной.

– Что скажешь, инженер мой? – Смотрел на него пристально.

– Да что… Не поняли мы ничего. Ты этого ляха побил, посек. Сказал, что час… А как мерять – то? Сказал до захода солнца, а это… Ну тоже… Оно же вон… – Махнул на закатывающееся за лес, что в стороне Можайска. – И тут… – Он кашлянул, поелозил в седле. – Тут как аркебузами бахнет от нашего строя. И пехота, как ломанется вперед. Слева получается. Почти всей силой. Ну мы и… Поддержали. Готовы были и поддержали. – Он вскинул глаза, чуть помялся, добавил. – Не надо было?

Лицо его выражало какое-то глупое непонимание происходящего.

– Время покажет. – Ответил я холодно. – Надо или нет.

– Мы еще можем, сейчас уже перезаряжаем… Чуть-чуть…

Но увидев мой грозный взгляд, Филко мигом осекся.

– Если полезут на вас, тогда бейте. – Ответил, толкнул коня и двинулся к холму.

Поднялись неспеша, остановились, развернулись и с этой позиции уже всмотрелся я. Телохранители мои замерли вокруг, молчали. Чувствовалось, что с одной стороны негодуют они, ведь приказ мой нарушен. Атака пошла без учета того, как я того требовал и хотел. Но с иной – шляхту никто из них не любил и все, включая людей.

Ляхам, там в лагере, было очень и очень плохо. Били их на чем свет стоит.

В тыл им, видя, что началось давление с нашей стороны, вновь ударили силы Заруцкого. С новой силой навалились.

В лучах заходящего солнца лагерь войска Речи Посполитой превращался в настоящий ад. Пылали недавно поставленные шатры. Туда-сюда сновали люди. Часть возов была разворочена, отброшена, раскинута. Грохотали выстрелы, звенела сталь и слышались безумные крики и ржание лошадей. Хаос распространялся от края и к центру. Попытки сопротивляться как-то организованно были, но с такого расстояния я не видел какой-то действительно значимой силы, которая может остановить идущих вперед наемников и рязанцев.

Они, словно клин, вошли на территорию примерно до трети ее, и сейчас двигались дальше, поджигая и разя все вокруг.

Основное войско чуть маневрировало.

Тренко распорядился окружить лагерь со стороны, где подошли основные силы плотным полукольцом и встречать, судя по всему, огнем из аркебуз и луков, бегущих и идущих на прорыв. Как я и приказал.

М-да… Попали шляхтичи в переделку.

Им же оттуда не выбраться. Это сущая бойня. Без всякой жалости.

Обезумевшие рязанцы во главе с Прокопием Петровичем сейчас прорываются к центру их лагеря. Сеют там смерть и панику. Наемники давят на левый фланг. С правого жахнула наша артиллерия и, ляхи же не знают что второго залпа не будет. Ну а в тыл бьют казаки Заруцкого.

Вся сила шляхтичей в скорости и разгоне ударной кавалерии, терялась в такой мешанине и хаосе.

Доспехи становились настоящей ловушкой. Да, с одной стороны, они защищали от случайных ударов, выстрелов и прочих ужасов битвы, когда не ясно кто слева и справа и кажется, что враги везде. Но огонь! Сталь накалялась, грелась и сводила, находящегося внутри брони шляхтича, с ума. А горело там сейчас многое.

Грохнуло так, что конь подо мной занервничал, затанцевал. Вверх поднялся могучий клуб дыма.

Пороховой припас подорвали. Вряд ли основной, но вполне крупный, приличный.

Я сидел в седле, смотрел на творящееся. Покачал головой, вздохнул, затем толкнул, повернул своего скакуна.

– Идем к лазарету, к Войскому, как и планировали. – Смысла тут стоять не было никакого. Тренко, если что пойдет плохо, справится сам. А рязанцы… Ну сами себе проблем нажили, пускай и расхлебывают. Продолжил. – Вестового отправить к Тренко, чтобы, как только все это завершится, Ляпунова и его офицеров всех ко мне направили. И чтобы Вильям ван Врис отобрал самых ретивых наемников и тоже. Ко мне. Говорить хочу.

Один из рейтар кивнул, припал к гриве и понесся к ставке Тренко Чернова.

Передаст и вернется. Вестовые, мои гонцы, остались там, на холме. Я-то как-то думал, что уже все кончено и распустил верных, шустрых молодцев отдыхать. Им вне боя делать – то особо нечего. Самого бодрого отправил к Можайску. Завтра поутру еще двоих ему вслед пошлю, чтобы уже шли к Москве.

Неспешно свел скакуна с холма, толкнул пятками.

Двинулись мы снова через бранное поле, изрытое копытами коней, к лазарету Войского. Последние лучи заходящего солнца играли на доспехах, а мы скакали, понукая коней. Те слушались уже из последних сил. Роптали, показывали недовольство. Бой, да и весь день, им дался нелегко. А постоянная скачка из одного места в иное, измотала. Уже нужно было расседлывать их, чистить, кормить, поить, приводить в порядок.

Благо на все это у нас есть посошная рать, а лично у меня Ванька.

Все же воин семнадцатого века, хоть и может сам о себе заботиться. Все же после боя сделать ему это очень сложно. Усталость, раны и очень, очень! Много дел. Ремонт имущества, забота о себе, лошади, раненых товарищах.

А наличие посошной рати все эти дела кое-как компенсирует.

Нам эта компенсация была очень потребна, потому что основными силами, что остались, не изранены и не измотаны, я собирался выдвигаться на Смоленск завтра поутру. Почему? Стремиться попасть туда быстрее, чем отступающие, удравшие, рассеянные части Жолкевского.

Даже после лютого погрома, сотворенного рязанцами, кто-то мог выжить. Кто-то мог уйти до его начала, отступить, прорваться через засадные отряды казаков Заруцкого. Шансов мало, но могло случиться.

Поэтому нужно спешить.

Если так подумать, атака и неподчинение приказу Ляпунова, его рязанцев, сыграла нам даже на руку. Ляхов перебьют. Это снимет очень много вопросов.

Что делать с пленными? Как их судить? Как казнить или миловать? – Это раз.

А второе, вестовые от Жолкевского к Жигмонту могут и не дойти. Вряд ли удастся перебить всех. Хотя, судя по тому что я видел, Прокопий Петрович взялся за дело очень толково и со знанием дела. Но даже если кто-то и останется, удерет. Это не будут какие-то официальные сведения. Больше панические слова какого-то бежавшего шляхтича, которому могут и не поверить.

Плюс есть еще важный фактор.

Местность – то очень недоброжелательная к ляхам. Тут и разбойники, те самые казаки и иные паны. Будут ли они слушать какого-то беженца, дезертира? Бабушка сказала надвое. Когда ты идешь в составе армии, как гордый пан, это одно. А когда бежишь, поджав хвост, иное. Могут даже вопросы не задать, подстрелить и ограбить.

А самое главное – русские партизаны.

Эти, вторые, очень злы. Их же здесь и били, и терзали, и угнетали без всякой жалости. Так если им какой-то одинокий беглец попадется, сразу на кол посадят такого. Если только смогут догнать и поймать. Сколько ляхи тут хозяйничали, жгли, убивали, людей морили?

Вот им и будет ответ.

Так что шанс на то, что Жигмонт сведений не получит, есть. И чем быстрее мы пойдем, тем лучше. С этими мыслями мой малый отряд добрался наконец-то до Войского и его лазарета.

Глава 10

Наличие посошной рати сильно помогало не только в подготовке к бою, но и после него.

Я бы даже сказал, очень сильно.

Под Серпуховым, несмотря на то, что я организовал людей среди бойцов и мы обучили их вместе с Войским действовать по оказанию первой помощи прямо на поле, а также выносить раненых уже после боя, все же на деле это было не быстро. Сейчас раненых было больше. И людей для работы требовалось больше.

Вот и пригодились.

С интендантскими, небоевыми и тыловыми службами в войсках семнадцатого века все было весьма не просто. Точнее до ужаса не организовано.

Поэтому русский мужик из посошной рати затыкал дыры.

Да, это были рабочие руки формата – «принеси. подай, иди дальше, не мешай», но даже такие пригодились. Мои «медбратья», обученные и тренированные в оказании первой помощи, не отвлекались на транспортировку. Не понадобилось части войска оставаться на месте боя, силами служилых людей работать с ранеными. Что и позволило мне окружить лагерь шляхты почти всеми оставшимися силами. А это многого стоило. Тактически мобильность, которой не обладает противник, веский довод. Хотя потери, конечно же, у нас имелись, из-за организованной мед помощи и моих военных хитростей, мы смогли снизить их количество.

Надеюсь, хирурги и весь медицинский корпус Войского отработает хорошо и снизится у нас смертность. Каждый человек важен и нужен. Им Русь отстраивать.

Добрались мы. Коней оставил на берегу озерца с Афанасием Крюковым и его людьми. Приказал отдыхать.

Сам с телохранителями двинулся смотреть, как все устроено, работает ли, не филонит ли кто-то из вновь принятых на службу во врачеватели. Не пытается ли гнуть свое и указывать тем, кто получил незаменимый опыт работы. Да, я не был медиком и хирургом, но понимание базовой организации рабочего процесса очень сильно продвинуло познания Войского. Под Смоленском все это было отработано и сейчас должно сработать еще лучше. Дать более высокий результат. Как это говорится – КПД. А еще я передал ему и сотням служилых людей, тех самых медбратьев, познания в тактической медицине и базовое понимание строения человеческого тела.

Выбил из голов всю ту мистическую, алхимическую чушь, что тело состоит из четырех жидкостей и надо поддерживать их баланс. Банально объяснил про костную систему, систему артерий и вен, строение организма и как он функционирует. И, что самое важное, что делать, если что-то физически повреждено.

Выдал минимальную базу по дезинфекции.

Банальное кипячение воды и инструментов с использованием хвои уже повышали процент выживаемости в разы. Меньше заражений, меньше повторных ампутаций, быстрее идет процесс заживления. И многие тяжелые ранения не становятся смертельными.

Да, проникающие раны в живот я не мог научить лечить. Не мог рассказать, как проводить внутриполостные операции. Но кое-что передал, а там уже местные медики подхватили.

Шел, по сторонам смотрел.

Лазарет не то место, куда идешь с улыбкой на лице и довольной рожей. Нет, здесь боль, смерть, страдания. Особенно в первые часы после боя, когда идут операции, когда приносят еще живых людей и приходится выбирать, кого спасать.

Но работало все, как я видел, вполне хорошо. Можно даже сказать – отлично, если учесть в каких условиях и с какой стартовой базой приходилось работать.

Мой четкий приказ был не тратить время на тех, кого спасти очень сложно. Независимо от его «места». Лечить, резать, шить, перевязывать тех, кого можно спасти. Весь упор делать на них. По факту раны средней тяжести, чтобы вытащить пациента, первоочередные. Легкие подождут, а тяжелые, как не прискорбно это признавать, отнимут слишком много времени. Леча одного, можно потерять троих в очереди. Так нельзя. Цена человеческой жизни, она кратна другим. Если на чаше весов спасание одного или двоих, выбор зачастую очевиден.

Осмотр и быстрое принятие решения – залог успеха. И так загрузка огромная.

Двигался неспешно, старался не мешать работе. Осматривался по сторонам.

Унылые, усталые, полные боли и страдания лица. Стоны, крики, стенания. Снующие мимо работяги из посошной рати и утомленные полевые медики, погруженные с головой в спасение жизней.

На удивление, служилые люди при виде меня, все равно старались как-то приосаниться, подтянуться. Кто мог стоять, имел легкие ранения и ждал более качественной перевязки, даже вставали. Кто имел силы, кланялись. Остальные кивали или пытались это сделать. Замолкали, терпели боль. Смотрели на меня, словно на пришедшего к ним ангела. Некую последнюю надежду на исцеление.

Мог ли я их спасти? Конечно же нет. Поддержать – да.

Зачем я пришел сюда?

Все просто. Я пришел сказать им спасибо. Тем, кто отдал свое здоровье ради победы, ради нашей общей победы, ради земли, ради Руси, ради истории и тех, кто придет вслед за ними. Ради новых поколений все эти люди потеряли свое здоровье. По моему слову они пошли в бой и сделали очень тяжелую, смертельно опасную работу. Выстояли, справились.

Я шел и говорил негромко:

– Спасибо. Спасибо братцы. Спасибо вам. – Смотрел на них и тяжело было на сердце. Все же видеть чужую боль это не сказка и не подарок. Это сложно. Но должен я был разделить с ними эту боль. Дать понять им, что я здесь, я с ними. И когда вел в бой и когда ранены они. Не ушел,не покинул. Ведь они, люди служилые. Они сила моя и опора.

Люди, что суетились, таскали раненых, помогали, тоже реагировали. Все также посошная рать при виде меня замирала. Кланялись, не смели, казалось, даже дышать.

Я говорил им тоже:

– Спасибо, собратья… Работайте, сотоварищи… Лечите… Не отвлекайтесь…

Это удивляло их, поражало. Глаза расширялись, на лоб лезли от услышанного, но слова мои вселяли им надежду, давали силу и веру в то, что сражаются они за что-то лучшее.

Если люди военные более-менее понимали, что я все же не то, чтобы царь. Или даже не так – не совсем царь, или царь странный. Знатный, но себя царем не считающий. Воевода, человек достойный, великий, но… В новых традициях мир видящий, если так можно выразиться. Привыкли они к чудаковатости моей и простому отношению к людям служилым. Ну а бывшие холопы и крестьяне просто впадали в какой-то благоговейный ступор. А когда проходил, начинали работать с двойным усердием.

Именно для этого я и пришел.

Я должен был показать им – я, их будущий царь, тот, кого они выберут – с ними. Я вел их в бой. И я пришел разделить их боль и их страдания. Может они уже не смогут нести службу и осядут в своих поместьях. Может от ран погибнут. Не переживут ночи после боя и не встретят нового рассвета. Но многие запомнят это, расскажут другим.

То, что я был с ними в тяжелый час – много стоит. И эта цена очень важна для меня и для них.

Нам еще ляхов добивать и шведов гнать. А потом… Я вздохнул. Потом нам страну поднимать.

Пройдя через лазарет, обойдя его, я начал возвращаться. У меня не было плана идти и мешать Войскому. Лезть в его дела, если все и так хорошо работает. Кому-то еще из его людей советовать под руку. Принимать участие в операциях смысла не видел никакого. Пускай занимаются и не отвлекаются. План был более простой – присутствие, соучастие, сопереживание.

Кто-то молился, кто-то постанывал.

Тяжело им всем здесь было.

– Царство боли. – Проговорил Богдан, идя подле и смотря по сторонам. Перекрестился. – Спасибо господь, что сберег. Спасибо.

– Да, оказаться здесь… – Прогудел задумчиво Пантелей. – Не хочу. Хотя и вижу… Я же Якова как-то после боя, когда он… Еще давно. Здесь – то теперь все иначе. Там, как выжил наш подьячий из Чертовицка, ума не дам. Грязными тряпками, не каленым, не кипяченым железом тогда его… А тут.

Да, выдал он мне базу, от которой мурашки по спине пошли. Яков был удивительным человеком. Весь изломанный и избитый не смирялся и не желал давать хворям, болезням и ранам ни единого шанса. Рвался же с нами, насилу в Москве остался. И, понимал я, многие на Руси, такие же как он. Через тяготы прошли, через беды и изломаны были, но стояли и только тверже становились.

– Господарь. – Услышал я знакомый голос, выводящий меня из тягостных раздумий.

Повернулся.

Это был Шереметев Фёдор Иванович. Горячий московский боярин, что на выручку мне пришел в монастырском подворье и в том храме, где ляхи стену обрушили. Рука его была перевязана, висела на подвесе. Кафтан и доспех сняты. Одет в рубаху свежую. Лицо бледное, истощенное. Видно, что крови много потерял.

– Как ты? – Подошел к нему.

Бойцы, что рядом, кто сидел, кто лежал, кивали, кланялись, шептались. Слышал я, двигаясь мимо них.

– Господарь… Господарь пришел… Сам… Сам царь к нам…

Кто мог, крестился даже, смотрел на меня.

– Я-то. – Невесело хмыкнул полковник мой. – Я-то, господарь, неплохо. Жить буду. В бой может пока не смогу. Но… – Уставился на меня. – Скажи, что там ляхи?

Говорить мне про происходящее не очень хотелось. В деталях.

– Лагерь штурмом берем. Рязанцы и наемники на приступ пошли.

– М-да… – Он почесал бороду здоровой рукой. – Рязанцам крепко досталось. Слышал брата Ляпунова убили. Или… Не нашли пока. Не очень я понял.

– Прокопий говорит, убили. – Я склонил голову в скорбном жесте.

– Мстит значит, Ляпунов. – Нахмурился Федор. – А немцы за добычей.

– Так и есть.

– Эх, жаль Жолкевского не я схватил. – Он криво улыбнулся, резко переводя беседу. – В такой заварушке малой и ранен. Но. – Лицо его посуровело. – Все лучше, чем старик Голицын.

– А что с ним?

– Ранен, тяжело. – Вздохнул Шереметев. – Спина перебита и требуха… Черт… – Он мотнул головой, сморщился. – Сам Войский смотрел, сказал… – Кашлянул, перекрестился.

– А где он?

Я как-то инстинктивно задал вопрос. Попрощаться бы. Если позвоночник сломан, то считай уже полутруп, а с открытой раной в живот, да еще и в таком возрасте преклонном. Войский, уверен, не раз подумал, прежде чем отказать в работе. Все же князь, боярин, но… Если не спасти, то зачем время терять, которое можно на других потратить, у которых шансов побольше.

Тяжело такие решения принимать. Очень тяжело.

А в условиях местнической схемы еще и опасно. Но…

– Так, где он? – Переспросил я.

– Да вон там. – Махнул здоровой рукой боярин, указывая направление в импровизированном лазарете. – Там со своими. Пара слуг к нему примчались из лагеря. Несколько бойцов, по моему четверо остались. Войский позволил. Сказал… Сказал сам не сможет, но если на то воля божья, то… То пускай сами. Ночь переживет, может и…

Он воззрился на меня. Мы вдвоем понимали, не жилец старик. С такими ранами не выживают.

– Пойду. Слова благодарности скажу.

– Господарь. – Шереметев уставился на меня. Лицо его вмиг стало серьезным. – Я… Я тоже сказать хотел тебе…

– Чего, Федор Иванович?

– Да… – Протянул он. – Думал я нехорошо. Думал, что молод ты. А лезешь так. Высоко лезешь. И род твой, думал… Ты прости меня… Прости меня, дурака. – Он вскинул взгляд полный искренней веры. – Ты нам такую победу даровал. Ты, мыслю я, господом самим нам послан. Почему спросишь? – Начал он распаляться. – Почему? А как поверить мы могли месяц назад, год, что вот так, в поле мы ляха побить сможем. Да какого ляха? Лучшие хоругви на нас вышли. Сам Жолкевский Станислав. А разбили. В плен взяли…

– Мертв он. Мертв Жолкевский. – Проговорил я спокойно.

– Мертв? – Чуть смешался Федор, но тут же улыбнулся. – Да и туда ему, упырю дорога. Не будет землю нашу топтать. – Он перевел дыхание. Уставился на меня, перекрестился. – Так я что… Спасибо тебе за надежду. За то, что под знаменем твоим ниспослал нам господь одолеть такого врага сильного. Спасибо.

– Тебе спасибо. – Я положил руку ему на здоровое плечо. – Если бы ты вовремя не пришел со своими людьми. Тяжело бы нам стало. Совсем.

– Дело ратное.

Распрощались и я отправился искать старого боярина, старшего Голицына.

Это оказалось не сложно. Василий Васильевич и его люди располагались на краю лазарета. Здесь лежали те, кому помочь уже были не в силах. Доходили он. Не пережить многим, почти всем, кто здесь был, ночи после битвы. Только вот вокруг старика прилично легко раненых было, которые сильно выделяли место.

Уставились на меня люди, когда шел я к ним.

Один парень вперед рванулся было, но другой, более опытный воин, удержал его.

– Господарь. – Все же проговорил негромко тот, что стремился ко мне. – Господарь вели…

– Молчи. – Процедил сквозь зубы тот, что постарше. – Не знаешь ты о чем просишь.

Тот резко повернулся, уставился на сотоварища своего.

– Где он? – Спросил я спокойно, но со скорбью в голосе.

– Там. – Указал пожилой боец с перебинтованной рукой. – Там мы его положили, на краю, чтобы дышать полегче было. Там князь доходит. Молится и мы все… С ним.

– Спасибо.

Двинулся дальше и через шагов двадцать приметил в череде раненых, посеченных, смотрящих на меня людей, его. Двое слуг на костре грели воду. Удивительно, здесь такого не было ни у кого. Все приготовления к операциям, все бинты, перевязки были организованы ближе к озерцу. Там стирали. А таскали чистую воду из родников, что в озеро впадали чуть севернее. Там она холодная была, но ключами тремя прямо из-под земли била. Чистая.

А здесь получался свой мини лазарет.

Подошел, навис. Глаза Голицына были закрыты.

Двое слуг, увидев меня, переглянулись. Я махнул им, мол работайте, не отвлекайтесь. Вы дело делаете важное, богоугодное, а я так. Посмотреть, поболтать. Взглянул на раненого. Лицо бледное, искаженное болезненной гримасой. Дышит тяжело, пот градом льется. Доспех снять у слуг все же вышло. Уверен, это причинило сильные муки. Хоть и перевязали Василия Васильевича, видно было, что рана очень серьезная. Кровавые потеки на бинтах в районе живота.

– Что? – Тихо спросил я.

– Пика навылет пробила, господарь. – Проговорил один из слуг, подошедший и севший рядом с боярином. Отер ему лоб, смочил губы.

Не смотрел он мне в глаза, понимал, что не лечить я пришел, а проводить его хозяина в мир иной. А я… Я удивлен был сверх меры. Насквозь! Пикой! Как он еще жив – то. Это же…

– Лях его пикой ударил в сердце, но отбил господин и… Прямо в живот. И его из седла выбило. – Слуга перекрестился. – Помолись с нами.