Текст книги "Патриот. Смута. Том 13 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

– Тащи! – Ревел Богдан. – Тащи!

Еще пара рук ухватили меня за доспехи.

Ляхи, чуть отступив, понеся потери от выстрелов лучников, тут же рванулись вперед. Кто-то из них явно понял речь казака. Хотя… В такой толчее может это просто был звериный инстинкт убить, убить и еще раз убить всех врагов.

Копье полетело мне четко в грудь. Сбил его ударом сабли. Отмахнулся.

Я сам толкнулся пятками, вскочил. Опять споткнулся. Прямо передо мной, закрывая собой, вставая на место, влетел какой-то боец. Хвала ему, прикрыл своего господаря! Сотня Якова, судя по одежде. У них были более-менее единого покроя и цвета кафтаны. Он вступил в бой, махнул саблей. За ним еще влез казак.

Все, вроде бы все. Живой!

Раздалось громогласное «Урааа». Затем где-то впереди, прямо в шаге, что-то грохнулось. Упало нечто массивное. А я все еще не видел. Черт, может я ослеп. Голова гудела, в ушах звенело, а глаза никак не могли проморгаться.

Глава 3

Толчея сходила на нет.

А меня тащили, орали что-то рядом, и я сам, спустя мгновение поднялся окончательно, распрямился. Всем видом своим показал, что в порядке, выбрался из этой дикой бойни, свалки.

Вдохнул полной грудью.

Справа кто-то громко орал, слева было свободно. И только за спиной моей, я понял, есть люди.

– Толкай! Толкай! Браты!

Заскрипело нечто. Видимо воз. Я не видел его. Кровь, благо чужая и пот, уже свой, залили мне глаза. Проморгаться не получалось. Благо я у своих. На нужной стороне гуляй – города.

Снять шлем, вытереться!

– Нельзя! Господарь! – Выкрикнул Богдан. – Не здесь. Идем.

Послушался. Все же он видел, что творится, а я почти нет. К тому же от ударов по шлему, голова моя шла малость кругом. В ушах звенело. А после славной драки в дыму и полной неразберихи, пока что не удалось полностью прийти в себя.

Отошел еще на пару шагов, начал трясти головой. Вроде бы кое-что вижу. Значит нужно осмотреться по сторонам. Вдохнул, выдохнул. Не получалось восстановить дыхание, сопел, как паровоз. Сердце билось как сумасшедшее. Легким не хватало воздуха. Чья-то рука тащила меня все дальше и дальше.

– Да хорош! – Взревел я.

– Господарь! Господарь! Отойти надо! Господарь! – Он испугался, видимо решил, что я сейчас злой кинусь на него.

Ладно. Я подчинился, не очень понимая, что вокруг происходит.

– Воды! Черти! Воды дайте! – Продолжал орать Богдан. – Ты ранен⁉ Господарь. Лекаря!

– Нет. Стой! Не вижу ни черта. Чужая кровь, не моя, в глазах.

– Сейчас. Воды! – Первое относилось ко мне, второе кому-то еще.

– Давай еще несколько шагов. Сюда.

– Веди. Не вижу.

Мы отошли еще немного.

– Садись.

Я плюхнулся на землю.

Мне в руку сунули горлышко бурдюка. Ага. Здорово. Только вот в шлеме это чертовски неудобно делать. Но. Пить хотелось невероятно.

Рука стала нащупывать ремешок, чтобы скинуть.

Богдан помогал, как мог. Руки его тряслись. Еще бы, в драке он тоже побывал.

М-да. Это приключение, не пешая прогулка. Наши предки были невероятными людьми, которые сражались вот в таких свалках, в рукопашных, строй на строй. Это тебе не палить из огнестрельного оружия. Тоже страшно, но не до звериного безумно. А вот здесь все животное естество в тебе просыпается, и ты готов рвать, убивать, резать врага. Главное не дать ему покончить с тобой.

Скинул шлем, начал глотать. Вода лилась мне на бороду, попадала под доспех и на доспех. Встряхнулся.

– Господарь, опять ты… – Сокрушался рядом Богдан. – Нельзя так. Надо себя беречь. В самую гущу.

– Полей, умоюсь. Не вижу ни черта.

Я вернул ему бурдюк. Миг и вроде бы организм пришел в себя. Хотя дыхание еще не восстановилось.

– Что там было? Что…

В подставленные ладони потекла вода. Я плеснул на лицо раз, другой. Промыл глаза. Все вижу. Живой. Кровищи то сколько. Ужас. Тут мой телохранитель малость струхнул. Еще бы. Посмотрел на себя, на свой доспех. Вся левая сторона залита кровью. Ерихонка, что лежала рядом, помята и тоже окровавлена.

Плевать! Я жив и не ранен. Боли резкой не чувствую. А шишки да ссадины, пройдет. Тело – то молодое.

Надо осмотреться.

Линия стояла. Гуляй – город между двумя монастырскими строениями, подвергался дикой атаке, лютой, нечеловеческой, совершенно безумной. Они лезли на нас из последних сил, умирали, но не отступали. Палили из аркебуз и пистолей, орали, кидались на приступ, откатывались.

Даже всадники пытались прорваться на своих лошадях. Неутешительно.

А мы отбивались. Теряли людей, истекали кровью, истощали запас пуль, пороха и стрел. Но стояли. Кое-где им даже удалось перевалить, одному, двум. Но это заканчивалось для штурмующих одинаково плохо. Трупы валялись. Их оттаскивали, чтобы не мешались под ногами.

Прорыв?

С отлетевшего воза сбили пламя. Сейчас там, откуда меня вытащил Богдан, бой утихал. Именно там ляхи откатились, пальнули по нам еще раз, мы ответили. Но самое важное, несколько бревен, мешки, какой-то воз, и… Тела убитых. Все это образовало приличную преграду, лезть через которую будет ой как нелегко. Туда же катили, тащили, как-то пытались перенести то, что осталось от телеги, улетевшей с места.

Пантелей помогал, руководил даже.

Прорыв вроде бы купировался. Десятками жизней, огромным риском, но все же удалось им его остановить.

– Господарь. – Это был опять Богдан. – Ты сущий дьявол. Ты зачем…

– Надо было. – Я хлопнул его по плечу. – Надо, понимаешь.

– Надо приказать. – Он сокрушенно головой мотнул. – Каюсь. – Он уставился в землю. – Я отстал, оттеснили меня поначалу свои. Как-то так вышло. Вроде рядом был, а потом рез и один, двое, между нами, казаков. Вроде парни – то свои, только они же… Они же… – Он опять смешался.

– Чего?

– Да зря я. – Он вздохнул. – Один из них вас от копья прикрыл. Второй потом на аркебузы кинулся.

Я молча смотрел на него. Выходило, что люди жертвовали своими жизнями ради того, чтобы я жил. Чтобы прикрыть меня, вытащить. А я… что я? Я полез в самую гущу, потому что должно было. Не закрыли бы, и они нас всех смяли бы вмиг.

Богдан тем временем продолжал:

– Я как увидел, что там с вами. Что люди вас туда выдавливают… Им же самим не охота, они бы вас прикрыли. Только обратно никак. И как я… Если бы тебя, господарь, я бы себе…

– Спасибо. – Мотнул головой, давая понять, что все эти лишние слова потом. – Пантелей, вижу у воза, где Абдулла?

– Богатырь наш вон же, да. – Махнул рукой казак, улыбнулся. – Воз помогает тащить. Абдулла помчался за стрелами. Как тебя вытащили. Он там троих или четверых подстрелил, которые в тебя целили. Они же там аркан даже притащили. Падаль такая.

Я как-то не приметил этого. Видимо в пылу сражений, в крови и телах в этой воронке от взрыва, все для меня смешалось.

Казак продолжал доклад:

– У него осталось две, сказал мал-мал и рванул вон туда, пониже. Там несколько возов есть с припасами. Скоро вернется.

Я уставился вниз и действительно, татарин мой стоял у воза, пихал стрелы в колчан, ругался что-то

– Ясно… – Хотя, черт, как же ясно. – Знамя?

Уставился на Богдана. Если Пантелей помогает с возом, то кто же хранит хоругвь.

– Вестовому одному на коне дали. – Казак улыбнулся. – Вон скачет. Туда-сюда носится, чтобы не подстрелили. Наши все, как его видят, славу тебе кричат. А ляхи! Ляхи ярятся.

Хорошо придумано.

И действительно парень за нашими позициями погонял лошадь и несся, воодушевляя бойцов. Казалось, что домчится до одной стены, повернет к другой постройке.

– Славно.

Трубы гусарии загудели уже совсем рядом. Я оскалился – хрен вам лысый, а не прорыв. Не пройдете вы в него. Только вот сабельку – то поменять нужно. Взглянул на свою легкую, несколько крупных зазубрин на ней образовалось. Кольчуги такой рубить не с руки. А вот моя баторовка лучше для такого пойдет.

– К коням. Снарядиться надо.

– Добро. – Богдан махнул рукой. Выкрикнул. – Сюда! Крюков! Сюда.

От стен гуляй – города, рядом с прорывом, отделилось шестеро, двинулись к нам. Где еще четверо смысла спрашивать не было. Их жизни – цена за то, что ляхи не прорвались сюда и… Уверен еще и за то, что жив я.

Порядки полка Жолкевского. Холм посреди «безымянного» поля.

Гетман был в бешенстве.

Приступы холодной, выжигающей все нутро ярости, накатывали на него все сильнее и сильнее. Да какого дьявола? Почему⁈ Почему, все пресвятые угодники и святая дева Мария мы, лучше люди Речи Посполитой! Не можем взять этот треклятый рубеж! По-че-му⁈

Пробить в нем бреши! Войти, перебить этих московитов всех до одного.

Кулаки стискивались сами собой. Зубы скрипели.

Он пытался держаться, не показывать окружающим славным панам что творилось с ним. Но они все ощущали это, чувствовали, потому что движения его становились более резкими. Взгляд из просто грозного, превратился в по-настоящему выжигающий. Речь стала холодна, а улыбка полностью сползла с его лица. Они поглядывали, а он понимал это и ярился еще сильнее.

Они сомневались в его мастерстве, силе, воле и качествах полководца. Первый раз за долгие! Долгие! Годы!

Он уже послал отряд своих жолнеров подорвать к псам проход в этих телегах.

И вроде бы получилось, только…

Что за варварство? Славный рыцарь! Русский недоцарик! Кто он, черт, этот Игорь Васильевич? Он же звал биться в поле, лицом к лицу. Так? И где? Где оно? Где эта молодецкая сшибка? Почему его славное конное войско должно прорываться через эти возы, какие-то вырытые ямы. Почему! Господь! Что за вселенская несправедливость?

Как же раньше было славно. Как бились предки, сходились один на один, осеняя себя славой.

А сейчас… Доброму пану нужно вытаскивать этих вечно роющих и строящих… бобров? Кротов? Лис! Или кого черт возьми, из нор! И только потом нанизывать на пику!

Ему пришлось послать уже второй отряд. И сейчас… Сейчас вот-вот все решится.

Жолкевский смотрел только вперед. Не было смысла осознавать, понимать что творится по сторонам. Все это ерунда. Битва достигла своего апогея здесь, на вот этом холме. Вот он, славный гетман Речи Посполитой в кругу своих отважных рыцарей, своей хоругви, своего полка. Рядом хорунжий несет гордо реющее голубое знамя его рода. Над ними еще развернуто знамя самой Речи Посполитой.

А там, впереди, за этими убогими возами, носится какой-то мальчишка со своим флажком! Царик этот что ли? Со знаменем царя Ивана Грозного.

Кем возомнил он себя? Что там творится за безумие? Почему постоянно бьет вестовой колокол⁉ Кого они ждут? Какую подмогу? Они разбиты! Им конец! Вся их конница уже смята и раздавлена. Ее перебили, ведь она больше не выходит противостоять и осыпать своими мерзкими стрелами. идущую внизу на редуты, славную шляхетскую гусарию.

Пехоту сейчас там как раз добьют, раздавят, втопчут в эти их же рвы. Нарыли себе могил – молодцы. Не устоит она против лихого удара жадных до мести славных панов.

А здесь. Я!

При этой мысли он выпрямился, выпятил грудь, изготовился к бою. Отправлять туда, в прорыв в едином порыве своих лучших людей…

Здесь Я! И мои люди! Возьмем верх.

Того царика поднимем на пики. Плен? Черт! Да кто он такой? Очередной самозванец.

Если выживет, прикажу разорвать его на части лошадьми и скормить остатки псам. Этот человек недостоин говорить со мной. Он никто, он лишь прах, тлен, червь! Безродная скотина, как и все эти русские.

Здесь только мы, мы вправе что-то решать.

Слава московского царства увяла. Ее больше нет. Она умерла. И только мы теперь будем властвовать на этих землях.

Жолкевский, думая о том как победит, и откровенно наслаждаясь этим, наблюдал.

Посланные вперед к стенам одного из храмов жолнеры, заложили там бочонки. Запалили. Отбегают. Бомба вот-вот рванет. Сейчас разнесет, осыпет, обвалит стену и туда рванется его пехота. Его личная элитная сотня. За ней пойдут казацкие хоругви его полка и этот удар уже не остановить.

Ну а следом ударит уже он.

Нет, конечно, не через завал. Но этот пролом – это брешь в обороне. Им придется ослабить центр. И тогда он ударит. Еще один или два подрыва и все будет кончено.

Сейчас его люди, малые разъезды, неслись налево и направо от центра, искали места, где можно было продавить русских. Все же почти все силы этот царик стянул к центру. Между двумя этими пожженными церквями. А как падет одна, он уведет остатки резервов прикрыть этот проход, эту брешь.

Жолкевский инстинктивно перекрестился на латинский стиль.

– Слава Деве Марии! Храни нас господь! – Выкрикнул он.

Самые ближние к нему люди повторили этот жест, и он пошел распространяться от центра к флангам.

И тут… Рвануло!

* * *

Вновь рвануло. На этот раз не в гуляй-городе, а подле правого храма. С польской стороны. Там, где был организован наблюдательный пост.

Хорошо, что я не оставил там Абдуллу. Ему бы точно пришел конец. Бахнуло так, что сдуло бы. Живы ли вестовые? Что там творится? За грохотом взрыва раздался звук оседающей каменной стены.

– Туда! Собратья! Туда! – Взревел я.

Люди вокруг озирались. Большинству из них бой не давал возможности оторваться, осознать что происходит. Но кое-кто, преимущественно лучники Шереметева, завертев головами понимали, нужно что-то делать.

Ждали сигнала, приказа. Идти или тут стоять? Что важнее?

Ослаблять фронт тоже плохая идея.

Сам боярин взмахнул саблей и повел к прорыву небольшой, оставшийся еще на конях резерв. Буквально человек тридцать, видимо самых ближних. Эдакая охрана. Сами же высокие московские чины, Репнин, Прозоровский, Волконский и прочие уже со своими отрядами вовсю, вместе с казаками, сражались удерживая стену – гуляй города на разных ее участках.

– К Голицыну! Живо! – Заорал я, видя ошарашенного вестового. – Живо! Пусть сюда людей ведет! Торопится! Как может!

Лицо Богдана перекосило злой гримасой.

– Опять ты… Господарь.

– Надо их удержать, казак! Как иначе – то! Кому, как не нам?

– Мы вперед, а ты из-за спин наших бей. – Процедил он, понимая, что такими словами меня не остановить. Не тот я человек, чтобы прятаться за своими собратьями. Но в его словах была доля истины.

Мы побежали вперед к храму, над которым поднялось облако дыма и пыли. От подвод с запасными стрелами и прочим боевыми припасами, к нам рванулся Абдулла. Лицо его выражало удивление и страх.

– Стэна… Шайтан. Я же там…

Все верно, все так и есть, мой татарин. Ты там был и скорее всего был бы уже мертв. Но ты жив и, пожалуй, теперь будешь сражаться с удвоенной яростью и злобой.

Я видел, как сам Шереметев и его люди спешиваются. Боярин размахивал руками, отдавал приказы.

У входного проема в храм стоял один мой вестовой. Еще один сидел на траве, из ушей текла кровь. Контужен. Третий замер на коленях, трясся, но вроде видимых повреждений нет.

– Там! Там! – Орал тот самый первый.

– Перезаряжаем! – Выкрикнул я приказ.

Не важно, что там и сколько их, мы будем стрелять. Бить, и не пустим их пока есть силы.

Шереметев уже повел внутрь своих людей. Я же только заглянул и понял, что пыли там видимо – невидимо. Стена рухнула, завалилась. Если от входа смотреть, то слева от алтаря. Несколько метров обрушилось. И по битым камням уже двигаются, ползут, идут, подбираются в нашу сторону ляхи. Это была пехота. Судя по увиденному, жолнеры и кто-то из спешившейся казацкой доспешной конницы.

– Готовиться стрелять. Не лезть в рукопашную. – Начал я давать указания.

Мы заняли позиции у входа, на паперти. В небольшом притворе замерли, засели, скрылись за стенами, отделявшими его от основной части, люди Шереметев. А ляхи лезли через опаленный и разрушенный камень левой стены. Проникали в алтарную и за алтарную зоны.

Между нами было открытое пространство основного помещения, заваленное обгоревшими остовами рухнувших деревянных конструкций купола и крыши.

Пожар не начинался. Здесь выгорело почти все, что могло гореть, и поджечь по новой превратившиеся в уголь упавшие балки, это надо постараться.

Пыли только было так много, что дышать вмиг стало тяжело.

– Шайтан. – Абдулла покачал головой. – Совсем лях злой.

– Вначале сожгли, псы, храм божий. Теперь… – Скрипнул зубами и выпалил зло Богдан. – Теперь… Нет, это даже не псы, сущие демоны. Черти. Будьте вы прокляты! – Заорал он внезапно громко, что было сил. Добавил уже тихо, сокрушенно. – Храм, место святое… Поругали.

Грохнули первые выстрелы. С той стороны, через дым и пыль.

Пули ударили по стенам. Мы скрывались, ждали, готовились отражать удар. Я слушал, как они продвигаются вперед, крадутся. Стрелявшие перезаряжались наощупь, пропустили вперед вторую линию.

Их больше. Сотня, может даже полторы. А нас тут… Тридцать с боярином и меньше десятка со мной. У них аркебузы, готовые стрелять. А у нас что? Преимущественно луки, а дальше на саблях.

Жаль гранат нет. Или пулемета.

Мечты-мечты.

– Заманим их. Не дадим стрелять. И саблями. – Прошептал одними губами Богдан.

Они знали, мы здесь, слышали крики и топот. Мы понимали,они приближаются. Хоть и пытались жолнеры двигаться тихо, все же это было очень и очень тяжелой задачей. Внезапно один из них взревел. Раздался звук падающего тела и брань. Следом последовал громкий кашель. Таиться уже смысла не было никакого.

– Давай!

Скрывающиеся в притворе храма так, чтобы их было не видно, лучники высунулись, пустили по стреле в это марево. Скрылись обратно.

В ответ раздались крики и стенания.

Мы же с Богданом и малым отрядом людей огненного боя, хоронились у входа. На остатках паперти разместились. Кто за стеной, как я, а кто стоя на коленях и просматривая вперед.

Один из людей Якова приводил в чувства вестовых.

Выжило их, всего, как оказалось, четверо из шестерых тут находившихся. Лошади были целы, только сорвались и чуть отбежали. Но поймать не беда, если надо. Внутрь храма, даже пожженного, никакое из животных не допускалось, конечно же. Но сами парни. Те, кто был внутри и после моего разноса следил сверху, погибли. Тот, что стоял у входа, как раз оказался контуженным и ему было хуже всего. Еще трое более-менее приходили в себя и, вооруженные пистолями и саблями, сейчас вливались в наш отряд.

Из мглы раздался яростный вопль. Это был польский приказ к атаке.

Знал бы я их речь…

Стук каблуков по полу и вот, первые из них появились из дымки с аркебузами наперевес. Они знали, что мы ждем их и готовились стрелять на бегу. Другого шанса у них не было.

– Давай! – Заорал Шереметев.

Стрелы ударили хорошо, но и жолнеры были не лыком шиты. Они палили почти впритык, не особо целясь. Народу в стенах выжженного храма было много. Пуля вполне могла найти свою жертву.

Поначалу казалось, что наша берет. Стрелы скосили самых прытких. Кто-то не успевал стрелять, вскидывать свои карабины, падал. Но за спинами их появлялись все новые и новые бойцы с призывным грозным кличем, рвущиеся вперед. Аркебузы разряжались все чаще.

Борин выжидал, и я понимал чего.

– В просвет! – Заорал я. – Пали!

Кое-как,мы все шустро разместились в входа, и дали залп.

– Перезаряжать! – Выкрикнул приказ. – Назад!

Готовые уже ринуться в бой, мои аркебузиры откатились, а там, внутри храма, боярин взревел словно медведь.

– Вперед! Руби!

– Ура! Бей ляха! – Вторили ему служилые люди.

Он повел своих людей в дымку. Завязалась там ожесточенная рукопашная, зазвенела сталь. Но хлопки выстрелов все продолжались.

– В притвор! Вперед!

Я повел бойцов, которые спешно перезаряжали свое оружие, внутрь.

Нам надо дождаться Голицына. Надо! Удержаться, устоять, отбросить этих ляхов каким-то чудом.

Глава 4

На пути в лагерь войска Речи Посполитой

Кшиштоф – молодой крылатый гусар из «черной» хоругви Александра Зборовского.

Второго боевого коня у него не было, а первый… первый пал в бою, прикрыв славного шляхтича от пуль этих проклятых русских.

Чертова война. Проклятые московиты!

Где слава рыцарского удара? Где доблесть рукопашной схватки с такими же как ты сам, достойными рыцарями? Почему мы должны биться со вчерашними холопами пикинерами и страдать от огня каких-то хамов, решивших, что если они взяли в руки аркебузу, то могут зваться воинами? Господь! Что случилось с войной? Куда катится мир?

В бездну!

Вместо лихой сшибки по стройными рядами лучшей конницы Речи Посполитой жахнула артиллерия.

Кшиштоф сглотнул, подавил чуть проступившую скупую слезу. Вспоминать произошедшее ему совершенно не хотелось. Весь этот позор, весь ужас. Как он расскажет Катажине, что насадил на свою пику чертовых хамов? Соврет ли прекрасной деве, смотря в ее восторженные глаза? Ведь он, как испуганный, поджавший хвост пес, отступал, а потом вовсе бежал. Отбивался кончаром от наседавших грязных московитов. В него палили из аркебуз и пистолей, пускали стрелы. А он…

Заяц! Дьявол, он же сущий заяц!

Зато живой.

Он пересек поле боя. Повезло, что русские уже отступали, опасаясь удара второй волны польской конницы. Он добрался до места сбора, увидел что… Да черт, кровь, боль, раненых собратьев и утомленные лица. Не победу он узрел, а вдохнул полной грудью запах поражения!

От этого злость закипела в жилах. Ярость затмила глаза.

Но, нужно было что-то делать дальше. Кшиштоф поговорил с теми, кто остался от его полка. Их было… Чертовски мало их осталось в строю. От ста пятидесяти семи человек Черной хоругви Зборовского, на конях вернулись из боя тридцать два человека. Еще примерно столько же вернулись пешком, и Кшиштоф был одним из них. Прочие братья встретили смерть, лежат ранеными или попали в плен.

Проклятые русские пушки.

Остатки их полка строились для второго удара. Так приказал гетман и Кшиштоф понимал, что это верное решение. Это месть за павших братьев. Это яростный удар, за которым будет победа. Все же части собратьев, ударивших в первой волне на пикинеров, досталось меньше, потери там были полегче. Кто бы мог подумать, что выйдет так, что при атаке на простых копейщиков и стрелков конница налетит на залп орудий.

Кшиштоф не мог идти в бой и это бесило его.

Его боевой конь, верный друг и настоящее сокровище, пал, на заводном – смех. Он бы не вытянул его в доспехах. Они с собратьями по несчастью обсуждали варианты. Часть панов думала как им поучаствовать, отомстить, но получалось что либо идти в бой на чахлых кониках и без доспеха, либо не идти вовсе.

Первый вариант объединял в себе две очень странные крайности, самоотверженность на грани глупости и выставление себя на посмешище. Первое, потому что, казалось бы, без доспеха идти на верную смерть почетно, лихо, безумно. Второе, сражаться не на боевом коне, без снаряжения достойного шляхтича, это уподоблять себя хамам, казачкам и этим обнищавшим русским.

Разговор и измышления шли долго.

Паны поспорили и в итоге решили, что в бой пойдут только те, у кого есть боевой конь. Кое-кто имел второго, взамен потерянного. Но Кшиштоф не был в их числе, как и прочие многие из выживших. К тому же у него адски болело левое плечо. Он не мог двигать рукой. Казалось, что там под доспехом, под наплечником, разбух вязкий ком, давящий во все стороны. А еще нога. Он хромал и, полезь он в седло, вряд ли мог бы как раньше управлять скакуном.

Было еще несколько повреждений доспеха и синяков, ссадин, но он славный рыцарь и такие мелочи отбросил. Старался не обращать внимания.

По итогу совещания ротмистр, вставший над всем тем, что осталось от трех хоругвей Зборовского – Белой, Красной и Черной, отправил его и таких же побитых жизнью шляхтичей в лагерь.

Кшиштоф хромал, плелся туда, отставая от остальных. Ругался про себя на чем свет стоит, что слуга не торопится ему помогать. Но тот видимо начал сильно икать и примчался на своем коньке, ведя заводного панского под уздцы.

– Пан Кшиштоф, пан… Что с вами?

– Помоги снять доспех? – Процедил молодой шляхтич.

Вроде бы кровоточащих ран он не ощущал, а значит к лекарю ему идти пока не следовало. Там у лагерных медикусов и так слишком много работы. К ним несли раненых, посеченных, окровавленных, искалеченных.

Он потерпит и явится уже вечером или даже поутру, если станет хуже.

Вдвоем со слугой они остановились где-то шагах в ста пятидесяти от первых палаток и возов, на удобном взгорке в тени пары раскидистых молодых дубков, и слуга начал помогать стаскивать доспех.

Кшиштоф кривился.

Рука болела и каждое движение отдавалось острой резью в висках. Словно кололи ему прямо в шею и боль расходилась по всей голове, заставляя стискивать зубы.

Он видел, как бой у русских позиций продолжался. Там творилось что-то странное со второй волной. Она потонула в дыму и перестрелке. Центр московитов вроде продавили. И хоругви ушли туда.

А потом… Не ясно.

Третья волна построилась для удара и медленно двинулась вперед. Сам гетман увел свой полк к холму. Там реяло его знамя и, судя по грохоту выстрелов и гулу рогов, именно там сейчас творилось настоящее доблестное ратное дело.

Там славные сыны Речи Посполитой втаптывали в грязь всю эту обнищавшую и слабую русскую армию. Там, по мнению Кшиштофа, стояли основные силы московитов. Ведь не мог же сам Жолкевский выступить против какой-то малой части русских. Он был опытным полководцем и должен был ударить только туда, где были их основные силы. И этой могучей атакой сломить и принести победу. Добить!

Доспех был почти снят. Это заняло ощутимо больше времени, чем обычно. Все же боль давала о себе знать. Слуга возился с последними поножами. Тот, что был сильно вмят, никак не поддавался. Касание ремней приносили пану резкую боль.

– Да срежь ты их, дьявол! – Наконец-то проорал он. – Срежь и дело с концом.

– Да господин, конечно.

Слуга его был престарелый, медлительный, но вполне толковый. Из знатного, но очень обедневшего рода. Служил Кшиштофу с детства и видел в нем, вероятно, сына. Сына, которого у самого слуги никогда не было.

До ушей пана донесся странный звук.

Он прислушался, насторожился. Казалось к гулу боя, звукам рогов, звону стали и раскатистым выстрелам, добавился колокольный звон. Что за безумие? Два храма, что стояли на холме, давно сожжены. Это видно невооруженным взглядом. Откуда у русских колокола и зачем они им? Религиозный фанатизм или какая-то уловка?

Затем на холме прогремел невероятно громкий взрыв. К небу поднялось настоящее облако дыма и пыли. Раздался звук обвалившейся стены.

Пан дернулся. Что это? Неужто русские решили взорвать свои святыни. Зачем? Или это наших рук дело.

И тут от их лагеря, в самом тылу войска польского, раздались крики и грохот аркебуз.

Кшиштоф вскочил. Боль пронзила руку и ногу, он сморщился, чуть не упал. Но инстинктивно схватился за свой кончар, вынесенный из боя. Устоял.

Что это?

Он осматривался. Вгляделся. Казалось, что от леса к лагерю двигается несколько сотен вооруженных человек и они явно враждебно настроены. Кто это? Нам зашли в тыл? Что за безумие, ведь битва в другой стороне? Откуда они здесь?

Справа от заболоченного леса, который рос на берегах нескольких небольших озер или прудов, тоже двигались люди. Тоже несколько сотен.

Дьявол.

– Господин! – Слуга все это тоже видел. – Казаки, господин! Они… Они…

– Вижу. – Процедил Кшиштоф. – В лагерь. Давай.

– Но доспехи…

– Плевать! Некогда!

Слуга быстро подвел ему коня. Все железо, снятое с пана, было аккуратно, насколько это возможно, сложно и погружено на второго.

Кшиштоф взлетел в седло, согнулся от боли. Прильнул к холке, чуть не свалился. Нога и рука давали о себе знать так, что хотелось выть. Да, а он еще в бой хотел мчаться. Тут бы добраться до своих и как-то отбиться от вылезших из леса врагов.

– Вперед. – Выпалил он с трудом фокусируя зрение. – Вперед!

У лагеря, конечно, была какая-то охрана, но там медики, там много раненых, а эти казаки они… Они же сущие разбойники.

Конь неуверенно, подергивая ушами, двинулся к лагерю. Животному совершенно не нравилось то, что там творится. В отличии от боевого скакуна, он не был так хорошо натренирован не обращать внимания на выстрелы и запах пороха. Да, он был опытен и имел кое какую выучку, но далеко не достаточную, чтобы нести своего всадника в бой.

– Вперед. – Простонал Кшиштоф.

Он понимал – один, он труп. А вместе с другими отступившими панами, вместе с охраной лагеря, они могут что-то противопоставить нападающим.

* * *

Яростные крики сражающихся и стоны умирающих тонули в раскатах выстрелов.

Да, стена храма упала, купола не было, но все же внутри полуразрушенного здания грохот раскатывался словно гром. Бил по и без того уже получившей сегодня прилично, голове.

– Готовимся! – Я дал приказ, стоя в притворе, перезаряжать аркебузы.

Впереди звенела сталь. Пыль оседала и вроде бы вот-вот должно стать лучше видно, что там творится. Но дым от выстрелов заменял ее, и дальше двух трех шагов не было видно ничего. Все терялось в этой мгле.

А там шел тяжелый бой, в котором у нас явно не было никаких преимуществ. Только устоять до подмоги.

Афанасий Крюков перезарядил аркебузу. Рука его лежала на рукояти сабли.

– Господарь. Может пора? – Спросил он. – Ударим.

Были бы там не жолнеры с аркебузами, а те, кто больше привык биться в рукопашную, я бы отдал приказ немедля. А так, надо выжидать. Чтобы все они втянулись, а дальше. Дальше уже можно и ударить.

Вновь грохнуло несколько выстрелов.

Шереметев орал в основном храмовом зале, раздавал приказы. Ведь на таком небольшом пространстве его люди схлестнулись с превосходящими силами противника.

– Вперед! – Не выдержал я. Надо отбросить их.

Мой отряд выступил из притвора. Сбоку в дыму видны были польские бойцы, теснившие наших. Под ногами лежали раненые и погибшие, кровь заливала пол. Храм православный стал местом лютой сечи.

– Вперед и палим! – Выкрикнул я, вскинул аркебузу.

Шаг, второй и вот он противник, рукой подать, не промахнуться. Жолнер стал разворачиваться ко мне. Аркебуза хлопнула, лицо его перекосило, а самого отбросило к стене. Следом разрядились остальные.

– Сабли вон. Со мною братья!

Здесь я ощущал себя гораздо увереннее. Не было толчеи и массы тел, которая давит тебя. В дыму были другие опасности. Можно было получить пулю в бок просто из дымки, но мы постоянно двигались. Целиться так, чтобы не пострелять своих, с теми, с которыми мы сражались, было не очень легко.

Чудно, как я не потерял свою аркебузу там, у воронки. Каким-то чудом ее вытащили и вернули мне. Сейчас привычным движением начал закидывать ее за спину. Не успел. На меня выбежал враг. Шапка сдвинута набок, маленькое личико, усики тонкие, какой-то серый помятый кунтуш с бандольерой через плечо. В руках аркебуза. Целится прямо.

Зараза.

Я ударил прикладом наотмашь. Не то, что я люблю, и не так привык воевать, но куда деваться, когда враг перед тобой, а иных вариантов нет. Сбил ствол. Жахнул выстрел, пуля ударила в пол. Свинец, он довольно мягкий. Была бы современная, отрикошетила бы точно.

Из-за моей спины раздался хлопок. Кто-то разрядил пистоль и парень, что пытался подстрелить меня, вмиг согнулся.

Руки инстинктивно перехватили поудобнее карабин, и я обрушил его на спину раненого, добивая, отправляя на землю. Подшагнул, врезал еще сапогом. Куда попал не видел, но то, что сделал больно, понял из-за донесшегося протяжного стона.