Текст книги "Патриот. Смута. Том 12 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Глава 3

Солнце стремилось к зениту, и лучи его ярко отсвечивали на бронях моих верных людей.

Стены монастырских укреплений возвышались на холме. Отсюда было видно все окрестности близ Можайска. А это еще девять монастырей, разбросанных по холмам вокруг, и крупный город, кремль и посад. Даже как-то не верилось, что в мое время это небольшой, совсем провинциальный городок на окраине Московской области. Смута ли его подточила, уничтожив всю эту православную благодать или что-то еще более позднее, мне не ведомо.

Хотя… Поляки, идя к Москве после Клушино, а затем пробиваясь к ней для деблокады запертого там гарнизона, скорее всего, вполне могли лютовать. Можайский кремль не устоял бы против их напора. Вся мощь Речи Посполитой тогда шла на нас.

А сейчас в жаркий летний день мы ждали на холме казацкого атамана.

На севере, чуть дальше за Москвой-рекой видно было их становище. Лагерь, как и думал я и как доложила разведка, вмещал порядка тысячи человек. Конных мало, в основном пехота и обоз. Что-то типа гуляй-города, которым они и отгородились от всего.

Крупный отряд казаков уже переправился. Они рассчитывали или, по крайней мере, делали вид, что хотят отстоять службу в одном из монастырей, самом близком к Москве-реке.

Но ворота его были закрыты. Штурмовать и проявлять какую-то агрессию казаки не стали.

Я смотрел с вершины и видел, как в нашу сторону двигается небольшой отряд. Двенадцать человек конных. Без знамени, без каких-то опознавательных знаков. Чем ближе они были, тем отчетливее приходило понимание, что эти люди устали. Лошади осунулись, шли сбиваясь с шага, сами седоки тоже выглядели если не изможденными, то напряженными и утомленными. Одежда их была покрыта грязью и пылью.

Подъехали ближе, и я смог рассмотреть их суровые славянские лица. Сведенные брови, готовые ко всему, к любой переделке. С виду спокойные, но знал я, каждый из них сейчас словно сжатая пружина. Чуть что, и кинется в бой, будет бить, рубить, спасать себя и собратьев. Не доверяли они нам. Не ощущали сейчас себя в безопасности. И это верно. Смута, верить никому нельзя.

– Ух и лихое воинство. – Прошептал Богдан, что замер конным рядом. – Помотала их судьба.

Кафтаны, хоть и богатые, из дорогой ткани, сидели неказисто. Явно были сняты с чужого плеча. Шапки меховые смотрелись как-то чудно в летний зной. Но, мои также выглядели, так что тут традиция, никуда не деться. Из оружия преимущественно сабли, копья и луки. Аркебуз я насчитал три. У самого богато одетого и на лучшем скакуне, и еще у двоих.

Видимо, конным огневым боем они не очень-то обладали. Все же это вопрос не только наличия огнестрела, но и выучки. Причем не только стрелять с седла, но и перезаряжать, а также управлять скакуном. Не давать ему испугаться.

Они замерли на середине подъема. Смотрели на нас.

Я специально занял позицию так, чтобы солнце по возможности не мешало им. Чтобы не выглядело это засадой и тем, что мы скрываем что-то, прячась и слепя. Но, все же оно было в зените, так что как ни крути, снизу нас видно было ощутимо хуже.

Заруцкий. А опознать предводителя можно было довольно легко – самый дорогой кафтан, самая лучшая лошадь. Он вскинул руку, призывая с собой троих. Остальные чуть отстали, но неспешно все же поднимались. А малая группа вместе с атаманом двинулись наверх, к нам.

Подъехали. Разделяло нас каких-то метров пять, может, семь.

Кони храпели, переступали с ноги на ногу, нервничали.

– Здравствуй, Иван Мартынович. – Проговорил я, припомнил его имя и отчество.

– Здравствуй. – Смотрел он на меня, щурился.

Лицо утомленное, испещренное морщинами, хотя и не старое. Ему могло быть и двадцать пять, и сорок пять. Продолговатая форма, длинный узкий нос, выступающие скулы, небольшой подбородок с куцей бородкой. Да и вообще заросший он какой-то, давно небритый и не стриженный. Усищи только более или менее опрятные.

И самое главное глаза. Злые, глубоко сидящие. Этот человек был горяч и скор на расправу. Ему точно не один раз приходилось убивать людей, а также отправлять подчиненных на верную смерть.

После затянувшейся паузы он холодно произнес:

– Ты, что ли, у нас новый царь? – Криво, зло улыбнулся.

Я ощутил, что мои собратья занервничали, но я чего-то такого и ждал. Этот человек повидал многое. Его бросали, предавали, нанимали. Он сам привык добывать себе все, что только нужно. Стал эдаким матерым волком. Или, если угодно, беспородной дворнягой, которая пытается служить кому-то за лучшую пищу и крышу над головой. Но, если хозяин будет к ней не добр, она перегрызет ему глотку.

Я понимал почему за ним идут люди. Такой да, может послать тебя на убой, но за ним чувствуется сила. А еще удача и опытность.

– Ну, можно сказать и так. – Ответил ему после паузы. Тоже ухмыльнулся.

– А ты, парень, не робкого десятка. – Продолжил он. – Если даже десятая часть того, что я про тебя слышал, правда. Кому служишь?

Усмехнулся, не отводя от него взгляда.

– Служу? Земле Русской служу. А ты кому?

Он все еще оценивал меня, проверял.

– Молод ты больно. Черт. – Он мотнул головой. – Я-то думал ты постарше Скопина будешь.

В голосе слышалось некоторое разочарование.

– А чего тебе Скопин? Мы не он, мы люди разные.

– Ты не подумай, боярчик… – Он вновь криво улыбнулся. Провоцировал меня, это точно. Этакая бандитская манера. Не нравилось ему, что перед ним какой-то юнец и он сейчас им командовать начнет. Люди не поймут. Чуть выждал, добавил. – Не подумай. Скопин, хоть и бил нас, но я… Вот те крест. – Он перекрестился для вида. – Если бы он царем сел, а не эта рыхлая куча сала, Василий. – Усмехнулся. – Присягнул бы. К нему перешел. И ляхов мы вместе били бы.

– А что же твой царь? – Я тоже умел играть в игры. – Деметриуса же ляхи на трон тащили.

– Э не… Тут сложно все, боярчик. – Он прищурился, пытался понять, отчего ни я сам, ни мои телохранители не реагируют на столь наглое обращение.

А они, собратья, за спиной моей сопели, злились, но раз приказа не было, то не время, не место. Знают, если надо будет – прикажу.

– А что сложно-то? Иван Мартынович? Матвею, сыну Веревкину служить, значит нормально, с ляхами вместе. В едином порыве. А мне… – Прищурился, смотря на него хитро. – А мне, значит, молодому боярчику, не очень?

– Юн ты, не поймешь…

– А ты от ответа-то не уходи. – Усмехнулся. – Говори, как есть. Царику служил, знал что он никто, а служил. Мужику простому. Даже не казаку. Холопу.

– Что бы я… – Процедил он сквозь зубы.

– Ну а как? – Я продолжил давить. – Он же никто. Выдумали его поляки, а ты поддержал.

– А ты тот еще черт… – Он вновь зло рассмеялся, как-то закашлялся даже больше. – Молодой, а дерзкий. За словом в суму не лезешь.

В суму, значит… Карманов-то да, их пока нет здесь.

– Какой есть. Что, ляхи надоели? Не ценят они казака?

– В корень смотришь… – Он не добавил обидное, помолчал, проговорил. – В саму суть, Игорь Васильевич.

Хм. Интересные перемены в риторике. Признал, что ли меня? Слова мои уважение в нем пробудили. Чудно.

– Мне служить будешь?

– Служить? Не. – Он мотнул головой. – Служить никому не хочу. Воли хочу. Но… – Вновь уставился на меня. – Но поиздержались мы. И повоевать за звонкую монету и еду готовы.

Выходит, не казак, а больше наемник. В целом-то справедливо. Жалование-то оно всем потребно. За просто так работать как-то не очень-то и резонно. Кто-то за землю, кто-то за снаряжение выданное, а кто-то за деньги. Только вот обычно, те, кто за землю сражаются, становятся все больше патриотичными и все чаще себя с этой землей ассоциируют. А за деньги убивать – это всегда, а вот умирать, насмерть стоять не получается. Не стоит жизнь денег.

– И что, казак, осесть не хочешь? Смута – то кончится и дальше что? На Дон? Там уже другие атаманы. Вон. – Я махнул рукой куда-то на восток в сторону, где сейчас мое войско двигалось к Можайску. – За меня сражаются и Межаков старший и Чершенский да и еще какие поменьше атаманы, сотниками ставшие.

– Межаков. – Заруцкий нахмурился. – То-то я смотрю, за спиной твоей, парень на сына его больно похожий. Как там его… Э! Как тебя, Межаков!

– Богдан! – Зло ответил мой телохранитель. Ему этот казак совершенно не нравился. Лихости в нем было хоть отбавляй, но и злобы, ярости, агрессии с избытком. Старый матерый волк все думал о том, как клыки показать и подразнить молодежь.

– Иван Мартынович, за серебро все понимаю, хорошо это за серебро служить. – Вывел я Заруцкого в более важный для меня пласт дискуссии. – Только смотрю я, побитые вы, помятые. Да и мало вас. Сколько? Тысяча?

– Мало? – Он вскинул бровь. – Да ты сам привел столько же, боярчик. Видел я, считал. Да, латников много…

– Ты думаешь это все? Атаман, я был о тебе лучшего мнения.

Он уставился на меня.

– К вечеру сюда войско придет. Готов стать его частью?

– Ляхов бить, это тебе не лиходеев с татарами по полям пошукать. – Он показал зубы. – Сломают они тебя, мальчишка.

– Пока что они тебя сломали. Поэтому ты здесь, а не с ними

Глаза его наполнились злобой.

– В общем, слово мое такое. Буду честен. – Смотрел ему прямо в глаза, холодно и дерзко. – Либо ты служишь мне. Либо к вечеру мы вас всех перебьем, Иван Мартынович. Разбойники мне в тылу, за спиной не нужны.

– Мы не разбойники. – Процедил он зло. – Не боишься, что уйдем? Что тебя бить пойдем?

– Нет. Потому что есть у меня то, что тебе предложить можно.

– Говори.

Он знал, что я отвечу.

– В Москве тебя одна барышня, шляхтянка дожидается. Ты же письма от нее получал?

– Получал. – Зубы его скрипели, а замершие за спиной другие казаки поглядывали то на него, то на нас. Руки лежали на рукоятях сабель. Ситуация уже давно выглядела достаточно нервно и опасно. Накалилась, хоть и не до предела.

– Она католичка. Она шляхтянка. И она… – Но в его глазах я видел интерес, страсть, грусть, желание. Очень и очень многое я понял в этот миг. Мнишек по-настоящему ему дорога. И в реальной истории он действовал в ее интересах, любил ее. Даже тогда, когда инстинкт самосохранения говорил иное.

Возможно, браты казаки откололись от него по этой причине. В казацком товариществе того времени все еще глубоко сидели варварские традиции и обычаи. Отношение к женщине было очень негуманным. Все же казак, это человек свободный. И на Дону и ниже по его течению, на Хопре и Медведице жили по-настоящему суровые, не оседлые, не семейные люди.

Но здесь все было сложнее. Шляхтянка забрала его сердце.

Черт, мне даже было как-то жаль его. Жестокий, суровый, бесстрашный, но влюбленный. По – дикому, по-своему, но… Отрицать чувства невозможно.

– Иван Мартынович. – Я проговорил с пониманием. – Я все понимаю, но и ты пойми. Смута может многое списать. Хочешь верь, хочешь нет, но. Она говорила о тебе…

Он дернулся, зло ощерился, зыркнул на своих сопровождающих.

– Боярчик… А давай мы вдвоем прогуляемся и поговорим о… О делах наших. – Он скалился и я чувствовал, что не одобряют его страсть собратья.

Все они готовы терпеть, верили ему почти всегда. Но только вот эта Мнишек. Любое упоминание о ней, что шло вразрез с идеями товарищества, казацкого братства, вызывало у них невысказанные сомнения. Почему они молчали? Уверен, тот кто ляпнул бы хоть слово, получил бы в морду, а то и был зарублен.

Я махнул своим, мол, отъеду. Нормально все.

– Господарь. – Процедил Богдан. – Это… Это…

– Так надо, казак. – Ответил я спокойно и тихо. Повторил – Так надо.

– Пройдемся. – Решил я, что пешком будет несколько надежнее. У него на коне там и пистолеты, и аркебуза. Следить за его руками и руководить конем, мне вообще не с руки. А пешком – да не успеет он ничего сделать.

– Добро.

Он слетел с коня, и мы двинулись с ним. Шли плечо к плечу в сторону стен монастыря, что рядом был. Трава, высокая вокруг, была чуть ниже пояса. Выпас отличный. Сенокос скоро будет, это точно.

– Знаешь ты, парень, как… Как в самое сердце ударить. – Процедил Заруцкий.

Оказалось наедине он не такой уж и кремень. Больше при своих кичился и нес себя, как скала. А один на один попроще оказался. Не такой заносчивый, хотя и все такой же простой, злой и прямолинейный.

– Давай начистоту, Иван Мартынович. Твои люди тебя не слышат. Понимаю, при них-то сложнее говорить.

– Умный черт…

Я пропустил его слова мимо ушей.

– Варианта у тебя, в целом два. – Мы отошли шагов на сорок от стоящих друг против друга наших малых отрядов, повернулись лицами друг к другу.

– Это какие? – Он смотрел на меня прищурившись.

– Ты служишь мне или ты пытаешься удрать.

– Мне нравится второй вариант. – Процедил казак. – Больно ты дерзкий, боярчик.

Я рассмеялся, а он резко схватился за рукоять сабли.

– Не позволю ржать над собой… Даже тебе, царик.

– Уймись. – Я руку поднял, взглянул на него сурово.

И он действительно послушался. Ощутил, видимо, всю ту мощь, что за моими плечами стояла. Он же не верил, что я сам войско веду. Как и все, как многие, думал, что за мной люди какие-то. Опять сговор боярский и все эти отвратные происки.

Но я сам – сила. Я – Игорь Васильевич Данилов.

– Выходит так. Остаешься или уходишь. Уходить-то тебе, по факту некуда?

– Что, мест мало?

– Скоро будет мало. Дон? Запорожье?

– Не… К черкасам я ни ногой. Они иной сорт. Иной народ.

Я пожал плечами, мол, тебе судить.

– Ну уйдешь ты на Дон и что дальше? Пройдет десять лет, двадцать. Мы все равно постепенно заберем свое. Воронеж уже стоит крепко на Дону. Мы дальше пойдем. Мы бить будем татар. Нам бы Смуту прекратить, а там… – Улыбнулся с надеждой в глазах. – А там уже и татар погоним. Если с ляхами сдюжим, что нам татары, а?

Он мотнул головой, молчал.

– Я тебе предлагаю женщину. Мнишек перекрестится в православие. Она уже в Москве, она в соборе три раза в день молится. Гермоген при ней. Говорит. Учит.

– Патриарх? – Глаза его расширились.

– Да. Старик патриарх. Я его просил.

– Ты… Просил?

– Пока не царь. Пока приказать не могу. – Я улыбнулся самодовольно, подчеркивая силу свою и власть. – А если Собор изберет и ему смогу и тому, кто после него будет.

– Слова. – Прошептал Заруцкий, стоял в землю смотрел.

– Смотри. Какой расклад, атаман. – Продолжил я. – Между нами, казаками…

Он дернулся, воззрился на меня, не понимая, а я продолжал:

– Ты возьмешь в жены Мнишек. Я дам тебе в управление какую-нибудь землю, и станешь ты… Скажем – князь Заруцкий.

– Какой я тебе к чертям князь… – Начал было он.

– Ты дослушай. – Я остановил его резко и зло. – Дослушай, Иван Мартынович

Он что-то прошипел, но замолчал.

– А раз князь, то можешь рассчитывать на то, что дети ваши с Мнишек будут претендовать на… – Я сделал паузу. – На ее земли. Смекаешь?

Он воззрился на меня. Непонимание в глазах стало меняться на нарастающее удивление.

– Ты вот черкас не любишь, Иван Мартынович, а они же тоже… люди православные.

– Да разбойники они… Сущие дьяволы.

Я усмехнулся.

– Ты своих – то парней видел? Давно?

На удивление он улыбнулся, уставился, рука дернулась, словно по плечу меня хлопнуть захотел.

– Мои парни в деле были. Да в таком, что пора сказы сказывать. – Проговорил с довольной миной на лице. – Слушай. А ты мне нравишься. Я, черт! Черт! Я же не верил. Ты понимаешь. Тебе же двадцати нет. Думал все, а как? Как! Письма эти, хитрости. Марина пишет. А ты знаешь… Брат. – Он это как-то осторожно проговорил. – Пока же можно, да, пока ты не царь. Так вот. Брат. Я же ее… Черт, седина бороду, бес в ребро. Люблю. Дурак. Больше жизни люблю. Как мальчишка. И вот тебе говорю. Честно и откровенно. Готов я. И люди мои пойдут. Только. Только не обмани. – Лицо его стало злым и серьезным. – Обманешь, прокляну. Все сделаю. С того света вылезу, достану.

– Слово мое крепко, Иван Мартынович. Мне ты нужен. Толковый ты человек, и дело выйдет у нас, знатное. После Смуты ляхов пощипаем еще.

– Ох этих павлинов я бы… – Он кулак сжал.

Ну а я ему руку протянул.

– Ну что, Иван Мартынович, по рукам?

– По рукам, Игорь Васильевич. – Ответил он рукопожатием. – Служить будем добро. Коли слово свое сдержишь. Собратьям скажу, что сговорились мы. Но… Но платить тебе нам придется.

– Это уж как и всем.

– Добро.

– Тогда собирай своих сотников, есаулов или кто там у тебя, и в кремль. Послушаем, что воевода нам про ляхов расскажет. – Улыбнулся ему. Хлопнул по плечу без тени сомнения. – Да и ты нам скажешь. Многое.

* * *

От Автора:

1993-й. Детдом. День, когда в прошлой жизни я не успел спасти друга. У ворот нашего детдома уже стоит чёрная бэха братков. Тогда я опоздал. Теперь опоздают они.

/reader/561320

Глава 4

Мы вернулись с ним. Я взлетел на своего скакуна первым.

Заруцкий подошел к ожидающим, проговорил с улыбкой.

– Этот парень будет царем, помяните мое слово, браты. – Поднялся не спеша в седло, без лихости. Посмотрел на меня, на моих бойцов. Вскинул руку, проговорил громко. – Пойдем ляхов бить, браты! С ним пойдем! Отомстим Жигмонту за неуважение. Он нам денег должен. Игорь Васильевич поможет забрать. Верно?

Я смотрел на него холодно. Надо было показать его людям, что мы обсуждали не бабу, не какие-то свои дела, а говорили о важном.

– Жигмонт и ваш и наш враг, нечего ему делать под Смоленском.

– Добре. – Проговорил один из сопровождающих Заруцкого. – Ей-богу добре.

Подкрутил ус.

– Добре! – Взревел второй. – Ляха на плаху!

– Ей-богу! Добре! Добре дело! Ляшков погоняти!

– Бери своих, Иван Мартынович, и давай за нами. – Проговорил я. – Вижу, устали вы, голодны. Поможем казакам, а Андрей Васильевич Голицын. Есть у тебя в закромах чего?

Воевода вздохнул, уставился на меня. Миг колебался, потом произнес.

– Есть, дадим казакам, чтобы ляха били лучше. Чего не дать-то. – В голосе его я не услышал радости. Но раз сказал при всех, то сделает.

Мы построились и двинулись с холма от монастыря в сторону Можайки.

Перешли через нее, после чего путь наш лежал уже к кремлю.

Посад был знатный. Несмотря на Смуту люди жили и трудились без защиты стен. Да, крепость-то конечно была, но не могла она защитить всех. Не то что спасти и сохранить нажитое, его бы сожгли и разграбили в случае налета. Но даже спрятать в себе всех никак бы не вышло. Слишком малая она была, а город разросся крупно. Две тысячи дворов – это не шутки. Это целый район, частный сектор привычного мне города из двадцатого века. Да, участки земельные здесь были поменьше, да и сами домики ощутимо беднее, уже привычные мне топящиеся по-черному.

Но людно было на улицах. Встречали нас, кланялись.

А еще шумно и гомона много. Работал город. Мастеровые что-то ладили. Слева от улицы, ведущей к основным воротам кремля, размещался торг, где помимо местных, уверен, много приезжих было.

– Паломники. – Проговорил едущий подле меня воевода. – Монастырей много у нас, вот и люд идет издалека поклониться святыням. – Вздохнул, добавил. – Смута всех запугала, до бедности, до края довела. Одна на бога надежда. Молятся православные люди всем миром. Услышит господь, помилует за грехи наши. А грехов-то поди… – Уловил я на себе его взгляд. – Видано ли, Годунова на трон посадили. И послала нам господь… Сколько? Три года без лета? Снег в июне, дождь, слякоть, холод и голод. Скинули… – Он сокрушенно помотал головой. – И что? Только хуже стало.

– Патриарх говорит, что конец Смуте идет. Видел он четырех всадников. Ну а за ними, сказал… За ними благодать.

Не уверен, что я верно трактовал изречения Гермогена, но как-то поддержать в верном ключе диалог с воеводой было нужно. Показать, что скорблю я о делах тяжелых для Руси. Человек прошлого, он же всегда в боге и в отношении к нему проблемы ищет. Неурожай, значит господа прогневал. Болезнь, падеж скота, прочие невзгоды, то же самое. И если в язычестве связь была более прямая, то с приходом христианства сложнее все стало, но мистическое верование в божественное провидение, а также преступление и наказание не ушла никуда. А куда ему деваться? Даже в мой просветленный век двадцатый многие считали напасти всякие, которым находились логические объяснения – карой господней. Чего говорить про людей семнадцатого века-то.

Понял, что задумался и пропустил пристальный взгляд воеводы.

– Ты… Ты с патриархом говорил?

– Да. И с Гермогеном, и с Филаретом Романовым.

При упоминании второго Андрей Васильевич как-то сморщился. Мол, какой это патриарх.

– Говорил. Он и службу для войска служил. Все люди служилые отстояли за то время, пока были в Москве или в Филях. – Я пояснял, пока мы двигались через посад к кремлю. – Патриарх стар, говорили мы о передаче постепенной его полномочий Филарету. Все же, человек он уважаемый, известный. Пока жив еще сам Гермоген, он его подучит, в молитвах вместе они время проведут. Благодать. – Я пожал плечами, показывая, что не очень понимаю всю эту религиозную тему. – Она от одного к другому перейдет. От наставника к ученику.

– Романов с Тушинцами же был. – Мотнул недовольно головой воевода.

– Да. Натерпелся он за эти десять лет сильно. Годунов его в монахи постриг, потом еще и Тушинцы к себе прибрали. Нелегкая жизнь.

– Так… – Воевода потише говорить стал. – Может это за грехи его? За гордыню.

Мы подъехали наконец-то к воротам. Голицын махнул рукой, приказал открывать, и створки заскрипели. Мост через небольшой ров начал опускаться.

– Может и за гордыню. Но я говорил с ним. Толковый человек. А нам, как Смуте конец положим, нужен такой. В городках всех, в церквях по-разному писание читается, единого канона нет. Многое утрачено, утеряно. А я считаю… – Толкнул коня пятками, начали мы внутрь кремля въезжать. – Я считаю, что единое писание должно быть во всех храмах на Руси матушке и по одному молиться надо. И чтобы латинянам не проигрывать в спорах, в диспутах, учиться.

Воевода слушал, кивал.

Мы добрались наконец-то до терема воеводы. В целом, почти ничем не отличался он от виденных мной ранее. Больше всего напоминал крупное строение из Серпухова. Тоже был отделен отдельным частоколом и имел широкий, просторный приемный покой.

Туда-то мы основным составом и вошли. Большая часть охраны осталась ожидать во дворе. Люди Заруцкого в массе своей с парой вестовых отправились получать продовольствие. Им было обещано снабжение, вот и распорядился воевода. Ну а мы втроем по большому счету, потому что других воевод и полковников с нами не было, сели за стол.

На нем была раскинута карта, придавленная к столешнице двумя массивными подсвечниками. Света дневного нам хватало. И я приметил на карте расставленные деревяшки наподобие матрешек.

Уверен – это обозначения действующих сил.

Андрей Васильевич навис над всем этим, махнул рукой.

– Вот. Выходит, так как-то. – Он еще раз повторил то, что я услышал от него по диспозиции при встрече. Только более наглядно с обозначениями.

Заруцкий смотрел, свел брови, проговорил:

– Похоже, да, воевода. Думаю, тут все более-менее четко. Только…

– Только? – Повернулся я к нему.

– Здесь все силы под Смоленском. А оно не так.

– Так вот. Еще в Вязьме и вот тут… – Андрей Васильевич указал на выведенные ближе к Можайску польские войска.

– Так, да не так. – Казак со знанием дела подошел, навис над картой.

Через минут пять он построил некоторую диспозицию.

Выходило, что под Смоленском стоит сейчас порядка двадцати тысяч человек. Может даже несколько больше. Но, здесь сказать сложно, потому что кто и где не ясно. Разведка-то сведения приносит очень медленно. Никакой рации, связи, да и просто вестовых более менее толковых, нет и в помине. Информация приходит с колоссальным опозданием.

Но! Что важно. У противника такая же проблема. Поэтому маневрировать, двигаться, делать то, что не ожидают, и там, где возможно минимальное сопротивление, самый отличный план. Когда слухи приходят медленнее, чем сам их источник, войско например, это верх мастерства.

– Дело какое. – Заруцкий хитро взглянул на нас. – Ляхи, как и мы, далеко не едины.

– Интересно. – Я смотрел на него, ждал дальнейших слов.

– Смотри, господарь. – Он словно на вкус это слово попробовал. – Смотри. Мы. Мы же там были, мы Жигмонту служили, но он… – Повисла пауза, казак ощерился, видно было, что хотел польского короля обозвать, но решил, что при мне этого делать не нужно. Все же я тоже в, его понимании, царь. А все мы, власть имущие, братья. – Казна его пуста. Смоленск как кость в горле ему. Взять хочет, а проглотить никак. Застрял.

– Так, а что люди его? – Я задумался. Если королю нечем платить, это же замечательно. Ударь, надави, и шляхта-то побежит.

– Люди… – Заруцкий крякнул. – Сказал бы я, господарь, какие там люди. – Лицо его выражало полное неуважение к собравшимся под Смоленском силам.

Он вздохнул, помотал головой.

– Ты прости меня, господарь, я человек простой. Умных речей не знаю. Скажу, как есть. С начала. Жигмонт с Сапегой, который Ян, а не тот, что с нами за Диметриуса стоял, к Смоленску – то еще год назад подошли. Но толку-то особо поначалу не было. – Он ощерился. – Шляхта крепости осаждает плохо. Они в поле лихо бьются, ой лихо. А на стены лезть… Не шляхетское это дело под пули да ядра идти. Да и где же простор-то для удали шляхетской? Нет его на стенах городов и острогов. Там теснота и ближний бой – рожа к роже. А панам такое не по духу.

Я слушал, внимал. В целом толково все Заруцкий объяснял.

– Станислав Жолкевский. Хоть и шляхтич, но человек толковый. Он сразу, как я понял, выдал королю, что без пушек и пехоты штурмовать не выйдет. Да и осаждать плохо получится. Но, после первого штурма, что еще осенью был. Почти сразу как лях к городу подошел. Вот, значит. После первого штурма к ним черкасы пришли.

– Черкасы?

– С запорожья. Много казаков. – Судя по лицу Заруцкого, эту братию он не очень-то любил. Вроде бы такие же казаки, как и он и люди его, но вот, видимо, не сошлись они во мнениях и в подходах к жизни.

– Дальше.

– А дальше что. Зима была. Это я все же по рассказам знаю. Я тогда за Диметриуса был. А как побили его, так Тушинский лагерь сам собой разбежался… – Он вздохнул. – От ужаса, паники и по дурости-то, большим счетом. Ну я тоже разбежаться решил со своими молодцами. Мы-то к Шуйскому на поклон идти не могли. Вот и к ляхам. А, черт… – Мотнул сокрушенно головой. – Лучше бы на Дон шли.

– Давай дальше. Что там у них по силам, по войскам, по воеводам.

– Да что. Прибыли мы. Взяли нас в оборот. А там… вроде бы и войска больше стало. Только, как при осадах часто бывает, отряды всех этих сидельцев заполнили пограничье. Людей бить, хлеб отбирать, грабить, убивать. Поначалу этим промышляли черкасы. А потом, уже все больше и больше шляхта потянулась.

– Мда. – Я зубами скрипнул. Натерпелись люди русские на приграничье.

– Так вот. С одной стороны-то, разбой, грабеж. С другой люди-то не дураки. Их грабят, а они по лесам прячутся, и дворяне, что там еще есть, да и холопы даже, налетают ночами, режут. Вот и идет бойня такая. Повидали мы с братьями многое за эти месяцы сидения там. – Он подкрутил ус, продолжил. – Потом слух пошел, что пищали придут проломные скоро. Из Риги. А если так, то постреляют неделю, две и погонят нас на штурм. А кого? – Он прищурился.

– Казаков. – Я ответил, понимая, что не шляхте же лезть на стены.

– Да. Нас в первых рядах. Черкасы же они вроде как свои, хоть и за людей их шляхта не считает. Да и они больше грабят окрест, собрать, сплотить, еще попробуй. Вот и подумал я, что делать мне на штурме нечего. Только людей положу своих. А здесь еще письмо… – Он замолчал, задумался.

– Что по воеводам, полководцам?

– А, так я о чем начал-то. – Продолжил Заруцкий. – Жолкевский у них, человек очень толковый. Даром, что шляхтич. Понимает все. И в осаде, и в полевом бое. Да, к нему и не подойдешь, несет себя высоко, самому королю перечит. Но. По делу.

– Его же на нас послали. – Проговорил я спокойно.

– Да. Вроде как. Ходили слухи, что к Москве идти ему надо. Король ярился, с ним когда говорил. А как про пушки речь зашла, отправить подальше от себя решил. С пушками-то и дурень взять может… Крепостцу-то. Ума-то не надо. Стой на позиции и долби. Стена обрушится и тогда штурмуй.

– А сколько с ним может быть? С Жолкевским?

– Да много не даст ему Жигмонт. Он же сам себя славой овеять хочет. Хотя… Там при нем эти еще…

– Кто? – Была уверенность у меня, что ответ я знаю.

– Рыцари. – Заруцкий не сдержался, сплюнул зло. – Прости господарь, что в доме, но… Твари они лютые. Для них вообще нет никого. Даже шляхтич для их этого… Атамана их в общем. Никто. Как цари ходят, носы свои немецкие задрали.

– Много их?

– Да, черт разберет. Вроде десять, может, двенадцать. Они с поручениями постоянно куда-то мотаются.

– И получается значит, король Жигмонт на Жолкевского виды имеет и не очень они ладят.

– Да, так и есть. Сил ему король мало дал. Где-то тысячи три, думаю так. Но… – Усмехнулся Заруцкий от души. – Этот пан не так прост. У него и свое малое войско есть. Да и пойдут с ним еще рыцари, которые сидеть устали у Смоленска. Думаю, как только скажет ему король, иди, так тысяч десять с ним и уйдет.

– Десять. – Черт, это прямо много. Особенно если учесть, что у Жолкевского там довольно много крылатой гусарии.

– Ну, может семь. Но! Но, господарь. За ним крылатые бестии эти. – Подтвердил он мои мысли. – Латные паны. А с ними ой как тяжело-то биться. В поле-то совсем плохо.

– Ясно. Выходит, когда вы уходили из-под Смоленская, Жолкевский еще на Москву не пошел.

– Да, все так. Но разговоры говорили. Думаю, это дело нескольких дней. – Задумался он. – Ну и мы же пешими шли, медленнее. А они конными пойдут. А это быстрее. Так что жди со дня на день вестей.

Мда. Клушино уже точно не будет. Получается, что не мы наступаем и ляхи нам противодействуют, а наоборот. Наш кулак несется навстречу посланному к Москве воинству Речи Посполитой.

А мы что имеем? Передовые полки, которые где-то на западе. Да и рассеять их, смять может лихой удар гусарской кавалерии. Ситуация неприятная. Был план навязать им сражение там, где мне нужно, где выгодно. А выходит, что как бы не пришлось биться где придется.

– Что до тех, кто от Тушино перебежал?

– Мы… Вот видишь здесь, а не с Жигмонтом. Еще несколько ватаг казацких. Что поменьше. Думаю, большинство тоже бы разбежалось. – Он скривился. – Я – то чего так мало привел? Туда ушло со мной, считай пять тысяч, а сейчас одна осталась. Зато самая надежная.

– Чего?

– Говорю же, господарь, разбежались. Жигмонт платит плохо, еды там мало. Ляхи жрут в три горла, что остается черкасы подъедают, а мы… Мы на правах паршивой овцы. Кому такое понравится-то?

Я кивнул, да ситуация, конечно… Неприятная.

– Ну а этот, Сапега. Там же с королем один, а в Тушине иной был.

– Да. Верно. Эти, думаю, останутся при Жигмонте. Поручения какие-то выполнять будут. Там еще и татары были. – Он дернулся, словно вспомнил. – Были касимовцы. Ураз-Мухаммед служил Диметриусу, а потом переметнулся к ляхам. Больно они ему песни пели сладкие, медом поили и в уши вливали прямо… Что он потомок Чингиза, их этого. Ходил он, словно не три сотни оборванцев нищих с ним, а целых тридцать тысяч латников. – Заметался, словно ворон закаркал Заруцкий – Ну а потом… Ушел. А возвратился прямо перед моим отъездом. И… – Лицо казака стало довольным невероятно.