Текст книги "Патриот. Смута. Том 12 (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

Глава 8

Я вскочил с лавки, на которой спал.

– Шайтан… – Шипел Абдулла. Он высунулся в основной зал, там люди тоже спешно, без паники поднимались, хватали оружие.

Богдан и Пантелей начали быстро облачаться. Я тоже приступил к надеванию доспеха. Если пришли ляхи, нужно будет биться с ними в полной выкладке. В темноте лучше повысить свою выживаемость наличием брони.

Так, время?

Судя по тому, что в небольшие оконца под потолком не светит солнце, еще ночь. А по состоянию и ощущениям, проспал я часа три, четыре. То, что караулит Абдулла, это подтверждает. А еще чудно, что выстрелы стихли, нет криков и какого-то еще шума.

– Что там, шайтан? – Выкрикнул Абдулла. – Что происходит?

Ответа не было.

Люди снаряжались. Они понимали, что первый удар на себя примет дозор, прикроет их, чтобы дать время снаряжаться. Раз спящими их не бьют, не жгут, и не гудят рога, значит… Значит не все плохо. Может, какой-то случай. Но выстрелов-то было несколько. Правда, ни массового звона стали ни повторных хлопков не слышно. Нас же здесь полтысячи, не может же быть, чтобы никто не сопротивлялся.

Время текло, мы тратили его с умом, и я уже почти собрался. Уверен, мои телохранители тоже были наготове.

Внезапно от сеней раздался крик:

– Тати! Разбойников поймали!

Выдохнул, но совсем расслабляться рано.

– За мной. – Вышел и повел за собой поднятых и собранных бойцов. Часть из них уже прошла сквозь сени, и на дворе было достаточно людно. Костры справа в лесочке разгорались с новой силой. Там бойцы гораздо быстрее сориентировались, что да как. Все же отдыхающим под открытым небом подняться и осмотреться было быстрее.

Вестовой держал коня под уздцы.

– Разбойников говорю же… Отряд на нас вылетел, ну мы их и… – Лицо его источало удовольствие. Победа радовала.

– Кто такие, сколько? – Я вышел вперед.

– Господарь. Он при виде меня поклонился. – Да там отряд, человек… Думаю, человек тридцать. Кто пока не ясно, допрашивают. На наш дозор вышли. Но там наших много спало. На том краю деревни, ну мы их и подняли. Тихо и как… – Он улыбнулся, довольный.

А я признал его, это был Афанасий Крюков. Тот парень, что башню в кремле охранял и не пускал нас. Я ему не выдал сотню, но зато десяток в управление, как и было. Ну и к себе приблизил. Человек надежный, как оказалось, оправдал возложенное на него доверие.

– Афанасий, благодарю за службу. – Проговорил я. – Пленных много?

– Пятеро точно. Господарь. – Он вытянулся еще сильнее, когда понял, что я его узнал. – Может, больше. Там кто-то отступать из них начал. Ну как… – Он ухмыльнулся зло. – Уползать и удирать. – Ну и за ними отряд пошел. А я сюда, предупредить. Что хорошо все.

Я прикинул, подождет ли допрос до утра или нет. Спросил

– Афанасий, а точно это тати? Не передовой польский разъезд?

Вообще, за полночь какие-то черти полезли на поселок. Чего им не спалось-то. Заплутали, что ли, или чего? Странная ситуация какая-то.

– Ну… – Он задумался. – На черкас похожи. Только больно какие-то оборванцы они. Если у Жолкевского все такие. Господарь. – Улыбка вновь расплылась на его лице. – Если все такие, то мы их враз.

– Нет, Афанасий. – Я вздохнул. – У Жолкевского латная конница. Видимо налетели на деревню действительно тати. Может от Смоленска, что разбойничать пошли да заплутали. Больно далеко.

– Их скоро сюда приведут, господарь.

– Ладно, подождем.

Минут пять ушло на то, чтобы лагерь вновь успокоился и затих. Я с телохранителями и еще парой человек во дворе сел у одного из разведенных костров. Ждал. Афанасий с лошадью отошел к дороге, ведущей через село, единственной центральной улице по факту. Ждал.

Наконец-то привел за собой семерых пленных, которых сопровождали пятеро наших бойцов.

С виду были они очень потрепанными. Злые впалые глаза, изможденные лица, зубы тронуты цингой, щеки впали. Грязные, оборванные одежды, какие-то бесцветные кафтаны. Ремней нет, снято и отобрано все. Руки связаны, ноги на короткий ход сплетены, чтобы не думали даже удирать. Досталось им прилично. Жизнь не пощадила явно.

– Кто такие? – Уставился я на них через горящий жар.

Приметил, что они по-звериному облизываются, видя котелок, в котором на ночь бойцы мои кашу запарили. Пах он прилично, а для них, видимо, голодных до одури, смотреть на него и вдыхать ароматы стало настоящей пыткой.

– Пан, ми же люди служилые. Ми же от Смоленску бежали. Там – то ляхи, то лютують зело.

Акцент выдавал в говорящем черкаса или запорожского казака. Ну слишком уж сильно речь отличалась. Как ни пытался он ее под более привычную русскому уху менять.

– Ляхи, говоришь. – Смотрел я на него пристально. – А ты значит наш, русский?

– Тако-то мы с сэвэрской стороны будимо, воевода. Так-то да. Тут же оно как. То казакы, то татары, то ляхи. Все на нас. А мы, стало быть, люди служилые с Северска. Заплутали вот и на вас вышли. И… – Он губы облизнул, вновь на котелок покосился. – Непонимание вышло. Побили нас твои люди, воевода.

Эх… Слышал я, как Войский говорит и как Лжедмитрий, который Матвей Веревкин. Они же оба оттуда. И как-то речь не настолько от нашей отличается.

– Ну, детина, расскажи мне. – Невесело улыбнулся ему. – Сколько ты деревень пограбил, пожег, а?

– Я? – Он ошалело попытался отступить, но наткнулся на стоящих сзади с каменными лицами моих бойцов. – Я-то… Да ты шо, воевода. Ми то так не робити…

– Мыкола, вилупок. – Толкнул его в бок чубатый сосед. – Я тэбэ робил шо ты на москаля-то…

– Ну что… Говор выдает вас. Запорожцы вы, казаки или просто, с ляхами заодно? А? Наемнички?

– Да мы ни в жити, ти шо, воевода, гдэ ми, а где ляхи? – Улыбнулся, пытаясь выпрямить ситуацию, Микола.

– И чего вы здесь забыли, а, запорожцы?

На удивление он не отрицал, что имеет отношение к казацкому воинству, а значит, был его частью. А раз так, то стоял он за Жигмонта. Ну, или может не стоял, а просто пришел под его хоругви поживиться на нашей земле.

Нехорошо получается.

– Ми-то воевода… Ми-то, гутарю… Заплутали шибко. Шли от ляха таби поклониться.

Брешет и не краснеет.

– Мы у них награбленного нашли, господарь. – Процедил один из моих служилых людей.

– Господарь? – Микола переглянулся с другими. – Господарь, да ти шо… Ты прости нас несмышленых.

Они на колени стали медленно опускаться.

– Ты шо, Шуйский Василий, что ли, али Диметриус? Как величать тебя, батько, цар.

– Кого грабили, молодцы? – Я поднялся. На все это чинопочитание внимания не обратил. Видно давно бродят по лесам. Ситуацию измененную не знают. Нет больше Шуйского и нет Деметриуса. И вас, грабителей, скоро не будет.

– Да ты шо. Да мы ни в жизни. Мы от ляха ушли, заплутали по лесам. Люди помирали наши с голоду. – Он опять облизнулся, смотря на котелок. – Ну мы и с мёртвых добро… Им то оно ни к чему. Господарь, дай нам поесть чего. Мы не жрали уже… Уже и не помнимо…

И что мне, черт, с ними делать?

Больше всего они похожи на разбойников и лиходеев. К деревне они шли, скорее всего, грабить и убивать. Но доказательств-то нет. Просто повесить, потому что они ляшские казаки? И служат, судя по всему, Жигмонту. Хотя… По факту-то себе они служат и никому иному. Своему карману и разбойной своей натуре.

Убить? Все же пленные. Не дело так поступать, не разобравшись. А времени… Времени нет.

Отпустить – глупо. Хотя… идея некая у меня мгновенно родилась. Злая, но справедливая.

– Дать им поесть, досыта. – Улыбнулся я, смотря на стоящих на коленях пленных семерых казаков. Один другого тощее, больнее и побитие.

Служилые мои переглянулись.

– Несите кашу, пусть едят. Да побольше. Мы не звери. – Проговорил я, прищурился. – Только. Вы мне за еду, раз уж пленили мы вас, службу сослужите.

Служилый вздохнул. Явно ему не хотелось кормить этих татей, но подчинился. Прямой приказ мой никто не посмел бы нарушить среди бойцов.

– Мы все… Все цар сделаем, коли прикажешь. Мы за кашу-то… Мы за сухарь даже. – Начал причитать Микола.

Но словам я его не верил, видно было, что эти упыри мать родную продадут. Они изначально пришли сюда далеко не с добром, а сейчас, помотавшись по лесам бескрайним, совсем в зверей превратились. И слова, что говорили они, не стоили ничего.

– Давно по лесу гуляете? Давно в лагере Жигмонта были?

– Так-то… Так-то мы в лагере – то с месяц… А тут… Заплутали мы.

С месяц. Толку от их историй про ляхов никаких. Там уже поменялось все сто раз. И про пушки новые мне уже Заруцкий рассказал. Про слухи. Бесполезно с этими говорить. Ну и черт с ними.

Значит по – иному использую.

– Поутру пойдете по дороге Смоленской туда, на Запад. – Говорил я, а Микола кивал. – Там на нас идет Жолкевский. Знаете его?

При упоминании ляшского полководца они занервничали. Может еще и дезертиры? С них станется. А скорее всего понимали, что завидев их, паны вряд ли будут так добры, как я.

– Так вот. Жолкевскому скажете, что жду его я с войском, буду его встречать, как договаривались.

Повисла тишина. Черкасы переглядывались, кивали. Но, веры у меня особо в их поступки не было. Поглядим что с ними утром будет. И как ночь они переживут после пира.

Один из моих бойцов притащил котелок. Большой, увесистый. На три четверти заполненный набухшей гречкой. Маслом она была приправлена и пахла… Даже у меня слюнки навернулись, чего уж говорить.

– Господарь. – Смотрел он на меня с удивлением. – Неуж-то этим… Они же…

– Люди они. Пусть едят. – Сказал я холодно. – Только смотрите, чтобы не удрали. Утром пригодятся… – Я повернулся к нему, замершему с удивлением в глазах и тихо проговорил. – Если не помрут от обжорства.

В глазах того стало еще больше удивления.

– Отдай им. Как поедят, связать и до утра. – Повернулся к телохранителям своим, кивнул. – Идем отдыхать. Здесь все и так ясно.

Когда мы почти дошли до сеней, Пантелей прогудел, вздохнув. Не выдержал все же.

– Добр ты, господарь. Ох добр. – Перекрестился и дверь мне открыл.

Уставился на него и холодно ответил:

– Думаю, не так уж и добр, как ты говоришь. Утром поглядим, что с этими лиходеями будет.

Мы тихо прошли через темный основной зал, где посапывали бойцы. Вновь заняли комнату, разоблачились и уже без происшествий досыпали до утра.

Разбудили меня звуки возни и сборов.

Воинство поднималось, готовилось выступать.

Эх, Ваньки нет. Он бы и вещи почистил и в порядок бы привел. Ну ничего, мы и сами с усами, как говорится. Собрался, вместе с телохранителями вышел. Здесь же у входа наткнулся на одного из тех бойцов, которых я оставлял сторожить черкасов.

Выглядел он неуверенно, переминался с ноги на ногу. С охраной у входа о чем-то до этого говорил. Бледный, испуганный.

– Господарь, я это… Я не знаю как… Не казни, господарь… Я все, я…

Лицо мое исказилось в кривой ухмылке. Видимо план мой сработал. Злой, но вполне справедливый. Сами себе они злую службу сослужили.

– Что, удрали? – Прошипел Богдан злобно. За саблю потянулся.

– Да нет, господарь, нет. Ты что! Нет. Мы их так скрутили… Ни ногой, ни рукой. Только… – Он сбился, растерянно глаза на меня поднял. – Только пятеро померли. Один… Один… Думаю, тоже скоро богу душу отдаст. В муках страшных. Ну и последний только… – Он трясся весь, нервничал, ждал наказания.

– Пойдем поглядим. – Я невесело хмыкнул, глянул на Богдана, добавил. – Как я и думал. Уж больно голодны были. Жрали бездумно.

Он непонимающе на меня посмотрел. А я кивнул в ответ. Дал понять, что понимал, такое может произойти.

Быстро добрались мы к стене конюшни, где всех пленных-то и расположили. Пятеро закатив глаза лежали синие, не дышали. Истощенные, с какими-то дикими выражениями боли на бледных лицах. Еще один стонал со спущенными портками. Пахло от него настоящей сточной канавой. Пена ртом шла. А последний смотрел на них, на нас с испугом. Самый молодой, тощий и забитый. Молился, бормотал что-то.

– Ну что, поели? – Спросил я.

– Они… Они… – Он шмыгнул носом. – Они мне крохи оставили. А я… Я просил… Как просил. А потом проклинал и плакал… Плакал и проклинал. Они – то от пуза… А я – то. Я… Голодно… – Из глаз его текли слезы. – Это… Это я их? Их всех? Да? Убил. Проклятиями своими со свету свел.

На удивление говорил он почти без акцента. Видимо не доверяли пареньку настолько, что даже со мной говорить ночью выдвинули не молодого, а того крупного Миколу.

Смотрел я на парня, понимал, его психика надломилась. Беда. К Жолкевскому посылать некого. Хотя.

– Тебя как звать?

– Микиткой кличут, Щуплым.

– Микитка, ты к своим хочешь? – Я даже не особо обманул его. Все же ляхи ему были ближе нас, и он на них обязался работать. Служить им. Воевать против нас. Как иначе-то, свои они ему.

– Я, домой, к своим? К мамке с батькой? Да. Да! – Глаза его расширились.

– Я тебе сухарей дам в дорогу. А ты по ней иди прямо, не сворачивай. Как встретишь там своих, ты им все расскажи.

– Свои… Мамка… Папка.

– Да, свои.

Я повернулся к охране, приказал, чтобы его вывели на дорогу и направили в сторону на запад. Глядишь и попадет он к Жолкевскому. А мне-то оно и на руку будет.

С черкасами разобрались. Дальше своих людей поднимать надо и строить.

Пол часа ушло на подготовку. Спешный завтрак. Бойцы облачались, седлали коней, тушили костры. Посошная рать уже переправлялась через реку и нестройными отрядами, окружив свои подводы, двигалась вперед по дороге. Шли к месту боя и там их ждало много работы. Пройти им было нужно километров восемь или десять. А дальше, судя по карте, из Можайска начиналось поле, где можно было встретить латную конницу Жолкевского.

Впереди был тяжелый день. Нужно торопиться, изучить местность вживую. Увидеть своими глазами.

Построившись походной колонной, моя полутысяча выдвинулась к месту грядущей битвы. Отряды с подводами, что уже шли по дороге, расступались, пропускали нас вперед. И мы вырвались, стали их авангардом. Впереди были только дальние дозоры воинства.

Лошадей подгоняли, но не слишком. Все же мы должны прибыть раньше инженерных частей, но не слишком. Смысла в очень большой спешке не было. За час – полтора на поле можно сориентироваться, что и где строить и в каком месте встречать основной удар польского воинства.

Ехали молча, я размышлял о том, удалось ли посланным с письмами казакам уже добраться до лагеря Жолкевского. И где этот самый лагерь. Вышли ли ляхи к истоку Москвы-реки или еще где-то там, западнее на Смоленской дороге.

Леса окрест становились чуть менее густыми. Это было видно, но только потому, что вчера мы двигались словно по вырубленной в непроходимой чаще просеке. А здесь все выглядело как-то менее дико и люто. Кое где попадались перелески, овражки, балки. Изредка приходилось перебираться через речушки и ручейки, несущие свои воды в Колочь, что торопилась против нашего движения по левую руку от дороги.

Наконец-то, спустя пару часов после выдвижения, мы выбрались на простор.

Не сказать, что лес прямо расступился и началось поле, вовсе нет. Но здесь перед нами открылась достаточно ровная местность.

Мы пересекли какую-то речушку. Горнешная, чудное название всплыло у меня в голове. На карте она так обозначалась и пересекала Смоленский тракт. Не глубокая совершенно река. Но интересная тем, что как обычно это бывает, по обе ее стороны росли деревья, что осложняло обзор.

Дальше, вдоль дороги, чуть справа от нее, я увидел белокаменные строения. Церковь, монастырь? На карте он вроде бы тоже обозначался, но как-то затерто.

Махнул рукой своим, чтобы двигались дальше вперед основными силами, а парой сотен разъехаться налево и направо, сделать некий полукруг по полю и доложить о рельефе местности.

Храм располагался на небольшом возвышении. Туда-то мы и двинулись.

Слева, когда мчались по дороге, приметил я деревеньку. Километра полтора два до нее было от дороги. Небольшая совсем. Безлюдной выглядит. Еще чуть дальше, уже за монастырскими постройками, виднелись какие-то домишки. Тоже километра полтора два. С учетом кривизны рельефа на самой грани видимости, получается.

Добрались до монастыря. Холм совсем невысокий был, пологий, метров сто и у подворья будем. Только… Выжжено все было. Стен каменных здесь не было. Два массивных здания храма, со следами пожаров, поднимались к небу. Кресты повалены, купола пробиты, опалены. Следы разорения, пожара и смертей.

Начали подниматься. Не спеша, осматриваясь по сторонам.

– Лихо здесь ляшское прошло. – Проворчал Богдан сквозь зубы. – Не пощадили святое место. Упыри сущие.

– Шайтан… – Процедил Абдулла. – Смертью здесь пахнет, господарь. Злом великим.

Несколько холмиков на дороге к бывшему подворью монастырскому говорили о том, что кого-то здесь хоронили. Но, только ветер гулял здесь сейчас.

Или…

На пороге храма показался человек в монашеских одеждах. В руках он держал огромный, связанный из простых веток, чуть обструганный крест, смотрел на нас с интересом и без страха.

– Пантелей. Знамя. – Проговорил я холодно. Место это не внушало мне оптимизма. Злобой людской стены пропитаны были. Смертью и желанием отомстить. Слишком много скорби повидал монастырь. Всех его монахов, судя по всему, предали огню и мечу.

Богатырь привычным жестом развернул его.

Встречающий нас перекрестился и на колени упал. Донеслось до меня одно лишь слово.

– Дождались…

Глава 9

Лагерь Жолкевского. Смоленская дорога где-то близ истока Москвы-реки.

Гетман смотрел на избитого казака. В душе клокотали смешанные чувства.

Утро началось нервно. Этот русский черт пробрался в сам лагерь и вышел к охране шатра самого Жолкевского. Здесь его конечно скрутили, только вот не подвиг это его людей, а больше подтверждение тому, что казак не собирался никого убивать. Пришел, как гонец, как вестовой. И это бесило еще сильнее.

Выглядел он усталым, а ссадины и синяки на лице, что еще кровоточили, только подчеркивали образ пострадавшего за идею человека. За царя… Эти безумцы русские вечно говорят это «За царя», только царя – то у них нет. Был, последний Рюрикович, а потом началось. Смута. А тут началось по новой.

За идею воюют.

Чертов русский царь, воевода, господарь… Да кто он, этот Игорь⁈ Слухов о нем, как о Цезаре Римском. С юга пришел, но без татар. И теперь вроде как… А дьявол…

– Повтори. – Жолкевский, массировал виски и ходил из стороны в сторону. – Повтори то, что сказал!

На гетмане был накинут дорогой, расшитый золотом кунтуш. Рахлистан, не застегнут. Весь вид показывал, что только-только этого человека вырвали из сна, подняли далеко не спокойным образом.

– Господарь, Игорь Васильевич, послала меня с письмом к тебе, гетман Станислав Жолкевский. – Спокойно произнес казак, зло смотря на ляха. – Он взывает к твоей чести славного рыцаря. Он предлагает сойтись войсками на поле, что примерно в дне пути от Можайска на запад. По смоленской дороге. На левом берегу реки Колочь. Будет ждать тебя там со дня на день. – Втянул воздух сломанным носом, добавил. – Письмо, гетман, твои добрые паны у меня отобрали. Там печать.

Ярость накатила на Станислава. Глаза его сузились, кулаки сжались так, что аж костяшки побледнели.

Какой-то русский черт безродный. Он же даже не боярского рода. Кто он? Взывает к рыцарской чести пана гетмана и смеет его! Гетмана, полководца, магната, второго человека в этих краях после короля Сигизмунда, вызывать на битву. На своих условиях. В месте, где этот… Дьявол! Этот хам выбрал.

– Карту! – Взревел Жолкевский, не скрывая дурного расположения чувств.

Слуга метнулся к кожаным тубусам, что стояли рядом с крестовиной, на которой покоились доспехи полководца. Отличные латы, травленые серебром, с узорами невиданной красы, выделяющие его даже на фоне всей крылатой гусарии. Поверх них на плечах покоилась леопардовая шкура, дополнительно подчеркивающая то, что человек ее носивший, невероятно богат и знатен. Завершал образ прекрасный шлем. Легкий и в то же время отличной работы, держащий удар и защищающий лицо вставной пластиной на винте.

Крыльев Жолкевский не носил. Но вот перья! В шлеме были специальные места, куда можно было воткнуть несколько павлиньих перьев для особой красоты и обозначения знатности. Для парада, не для битвы. Хотя… Этих русских хамов бить – одно удовольствие. Парад. Они разбегаются от одного вида крылатых хоругвей. Конница их не стойкая. А пехота давно перестала быть опасной. Неопытные, недавно набранные стрелки, бьющие вразнобой и… Смех один – копейщики.

Этим они ничего не могли сделать рыцарю в рачьем панцире на могучем скакуне. Ведь стоил один такой боец сотни этих никчемных кротов, вечно вгрызающихся в землю

– Где письмо⁈ – Жолкевский, выходя из размышлений о величии Речи Посполитой, вскинул злобный взгляд на двух охранников. Те замерли за спиной поставленного на колени казака. Руки на оружии, готовы выполнить любой приказ.

Славные малые, смена растет.

– При нем было три пакета. – Вытянулся по струнке один из них, начал докладывать. – Писаны все одной рукой. Одно тебе, гетман, второе…

– Так почему я говорю с этим казаком, а не читаю бумагу? А? – Проскрежетал зло гетман. Порядок должен быть во всем.

Охранник явно нервничал. Быстро открыл поясную сумку и извлек оттуда пакеты.

– Который мне⁈

– Этот, гетман.

– Остальные на стол! Живо!

Боец передал пакет, рука его дрогнула. Следом он отпрянул и аккуратно положил на стол еще два.

Жолкевский уставился на пакет. Тот, что был адресован ему, был аккуратно свернут, а не скручен, как это обычно делается для военной переписки. Сложен конвертом и запечатан. Печать была сургучная, что говорило о немалой его цене и важности переписки. Русские обычно запечатывали свинцом или воском, а здесь…

Единорог! Символ Ивана Грозного. Откуда он взялся?

Да что же это такое!

Злобно и резко надломив печать, Жолкевский развернул письмо, вчитался. Он краснел, бледнел, сопел. Злоба пробивала его от самых пяток, одетых в дорогие красные сапоги, до лысеющей макушки. От строк веяло пренебрежительным тоном человека, считающего, что он вправе назначить место боя и вызвать его. Его! Станислава Жолкевского на битву в определенном месте.

Рыцарь! Да среди этих русских нет ни одного, кто бы мог называться этим гордым именем.

Рыцарь! Они всегда копают землю, не держат конного строя. Воюют не со славой, а с грязью на руках и одежде. Бьются нечестно, отвратно. Не держат копейного удара и… Да что там… Эти русские лет пятьдесят назад еще что-то могли, а сейчас растеряли все остатки доблести и чести. Их служилые люди стали, считай, казаками. Хамами. С ними лицом к лицу биться, себя не уважать.

Рыцарь! Кривая усмешка рассекла лицо Жолкевского. Слишком многие стали именовать себя так. И эти, что при короле Сигизмунде. Немцы и итальянцы. А теперь еще русские! Дьявол, куда катится мир.

Он оторвался от написанного, посмотрел еще раз на сломанную печать. Затем уставился на помятого вестового казака.

– Кто такой этот Игорь Васильевич? – Процедил он.

– Господарь, воевода Руси…

– Русский? – Станислав хорошо знал язык этих восточных варваров, но это словосочетание показалось ему странным.

– Воевода Руси, гетман. – Окровавленные губы казака скривились в улыбке. – Он на тебя всю Русь ведет. Всю силу. И предлагает биться в чистом поле. Со славой и с честью. Не убоялся он твоих хоругвь.

Смеется падаль такая, казацкая.

А этот Игорь. Что он? Всю силу Руси ведет? Хм. Ярость начала уступать место интересу. Бесславный вход в Москву, ворота которой открылись бы предательством, мог смениться славой от разгрома огромного русского войска и пленения этого… Как его там? Игоря.

– Так, и кто он? Боярин?

– Господарь, Игорь Васильевич. Он Рюрикович и наш будущий царь. – Проговорил спокойно и даже немного восторженно казак. – Тот, кто Собор Земский собирает и как вас выгоним, так…

– Выгоните? – Жолкевский каркающе засмеялся. – Я веду шесть тысяч конных гусар. Эта сила сметет твоего Игоря и втопчет в грязь.

Он повернулся, в два шага подошел к столу, навис над разложенной картой. Взглянул на то место, про которое говорил гонец.

Дьявол.

Этот Игорь либо полный идиот, либо безумец, либо… Слов сказать нет, кто он. Он мог встречать Жолкевского под Можайском. Мог на берегах реки Колочь. Мог… Да где угодно.

От их теперешнего лагеря и дальше на восток все больше лесов. Все меньше полей. Единственная верная тактика этих варваров – нападать из засад. Что они еще могут противопоставить славным рыцарям. Пытаться ослабить этого отважного льва, идущего к Москве. Набрасываться на него, словно шавки из-за деревьев, и отходить. Прятаться, бежать и надеяться, что могучий зверь, закованный в латы, устанет, передумает и ему наскучит гоняться за убогими.

Но нет. Этот безумец выбрал одно из удобных для конного боя поле.

– Он что, твой Игорь… – Жолкевский повернулся к казаку, уставился на него. – Он что, настоящий рыцарь?

Интересно, этот хам ощутит насмешку в его словах или нет? Да куда там. Простак ничего не понял бы, даже если гетман откровенно смеялся над ним.

– Он сам ведет войска в бой. – Гонец гордо поднял голову. – Он рукопашной не боится. Говорят, он сам Делагарди в плен взял. В честном поединке. И Мстиславского зарубил. И… И… Среди наемников одолел нескольких сотников.

Дурак… Что за безумие? Ладно, Якоб. Хотя… Это же какой-то бред. Как он мог его победить в дуэли, если шведы союзники русских. Выдумки, а этот казачок верит всему этому. Сказочки для простаков. А сотники шведские? Зачем тому, кого изберут царем, с ними биться? Видимо у этого русского опытные менестрели, которые хорошо поют о его славе. Иначе никак.

Интересный опыт. Не бывало такого еще со стороны этих варваров.

Но…

– Казак. И что, он и правда будет ждать меня там, на поле? – Жолкевский самодовольно улыбался.

– Слово господаря крепко, гетман. Коли сказал, значит будет.

– Что в других письмах?

– К воеводам, что в острожках сидят на Москве-реке и под Клушино, требования. Тебя пропустить, в бой не вступать и не мешать движению на восток всей твоей рати.

Глаза гетмана полезли на лоб. Этот Игорь сущий безумец.

Внезапно в шатер влетел вестовой.

– Гетман, пан Станислав. Поймали казака. – Он уставился на стоящего на коленях посреди шатра. Добавил. – Еще одного. Тоже с письмом.

– Нас трое было. – Процедил пленник.

Трое, это чтобы наверняка. Это не уловка каких-то окружающих людей из свиты. Писал сам Игорь. И он, в безумии своем и отчаянии, решил… Решил биться в чистом поле! С кем? С шестью тысячами латных гусар. Наверное он думает…

Лицо Жолкевского исказила самодовольная гримаса, он прошипел себе под нос.

– Этот Игорь думает, что польская гусария, это как его боярская конница. Я покажу ему, что он ошибается. Смертельно ошибается.

– Пан гетман, что нам с казаком… – Начал было новоявленный вестовой.

– Ну пойдем, глянем. Сюда привели? – Жолкевский двинулся к выходу из шатра.

– Пан гетман, а с этим что? – Спросил один из охраняющих пленника бойцов.

– С этим? – Не поворачиваясь, произнес Станислав. – На сук его. Кол некогда…

За спиной послышалась возня. Ясно, что казак помирать просто так совершенно не хотел. Но его порыв был мигом предотвращен резким ударом чекана в голову.

Жолкевский повернулся, посмотрел на валяющегося на ковре убитого русского. Из раны лилась кровь.

– Идиоты… – Прошипел он зло. – Теперь это придется чистить.

Вновь повернулся и двинулся к выходу.

А день-то налаживался. Раз этого Игоря зовут воеводой Руси, значит, войско он собрал нешуточное. И, судя по тому, что сказал этот никчемный грязный пленный казак, уважение в войске к нему имеется. Разбить такого будет отличным завершением славной боевой карьеры. После такого, после того как неполные девять тысяч втопчут в землю царское русское войско, можно удаляться на относительный покой. Заниматься сбором войск, их тренировкой, обучением у себя на родине. На сейм ехать. Заниматься политикой, а не войной.

* * *

Старик смотрел на знамя, на нас, крестился и молился.

– Отец, ты местный? – Выкрикнул я.

Махнул своим людям, чтобы осмотрели здесь все. Мало ли что. Татей тут вряд ли найдется, но возможно кому-то помощь нужна. Люди голодающие могли прятаться в руинах, а может дети. Как-то выживали здесь, сплотившись вокруг храма.

– Господь милостивый! Как же! Царь! Иван! Не покинул ты нас грешных! Или… или умер я! – Он смотрел на меня, на знамя, креститься продолжал.

– Не Иван я. И не царь. Отец. – Проговорил, спешился, двинулся к нему. Повторил вопрос – Местный ты?

– Я, да… Живой остался после разорения. Господь сберег. – Слезы на глазах его я видел. – Хоронил. Братьев хоронил… Потом… Потом деревенских. Копал, таскал, укладывал.

– Ты один здесь?

Как-то на душе моей все хуже становилось. Злость накатывала. Последний выживший, лишившийся всякой надежды человек. Но вроде бы разума не лишился. Хотя… подошел я шага на три к нему и понял, в глазах, что на меня он поднял, такая боль и скорбь были, что не описать. Неподъемные, давящие, словно камень весом с самую большую черную дыру. Немыслимый по массе своей, безмерный. Видел этот человек многое, но выстоял, выдержал. Надломился, но не сломался.

– Я здесь не один. Господь со мной. Он меня ведет и помогает.

Я счел нужным перекреститься, спросил еще.

– Отец, еще кто живой есть? Покормить, напоить? Мы здесь ляха бить будем. Крепко станем. Если местный, то помощь твоя понадобится.

– Ляха… Бить… – На лице его я увидел довольную улыбку. – С вами встану, коль возьмете. Первым в строю. Туда, где… Туда, где смерть найти смогу в бою.

– Смерти ты ищешь? – Я удивился. Хотя понимал этого человека.

– Себя убить страшный грех. А в битве… Они же приходят ко мне, царь… По ночам. Говорят.

М-да, все же в его состоянии я несколько ошибся. Слишком глубоко потери сотоварищей дались этому человеку. Он тем временем продолжал.

– Ляха бить. Если надо, я все расскажу, покажу. Место только здесь… – Он перекрестился. – Лях же он конницей силен. Чертями крылатыми своими. Бесами конными.

– Это они с тобой так? Они монастырь сожгли?

– Да кто его знает. – Он мотнул головой. – Я же у них не спрашивал. Налетели ночью. Осенью еще. Хутора пожгли, нас пожгли, пограбили и ушли. Но говорили не по-нашему, не на русском. Одно слово, ляхи.

– А наши что? Здесь же воеводы проходили, войска вели.

– На смерть они шли. Больно мало их было. И ты. – Он вздохнул. – Вижу храбрый ты, только людей-то у тебя всего ничего. Вижу.

– Ты не бойся, отец. Вся Русь со мной. Это только те, кто первыми пришел. К ночи нас здесь много будет.

Он перекрестился.

– Добро. Это добрая весть. Первая за… Да уже не помню за сколько дней.

– Отец. Ты мне лучше расскажи, покажи, что здесь и как. Где ручьи какие, где балки, где овражки, если местный.

– Это я мигом, воевода. Это я все сделаю.

Он поднялся, двинулся ко мне.

Я быстро раздал указания, и мы стали готовиться. С помощью монаха, имя которого так и осталось загадкой, дело пошло быстрее. Он так и не назвался, а я после пары вопросов перестал спрашивать.