Текст книги "Физрук по понятиям (СИ)"

Автор книги: Евгений Попов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 9

Я закрыл за собой дверь и прислонился спиной к косяку, складывая руки на груди. Мужик, что сидел на моём продавленном стуле, медленно поднялся. Здоровый, зараза. Не такой здоровый, как тот бычара из девяностых, что вышибал двери плечом, но тоже внушал. Лет сорок пять – пятьдесят, седые виски, дорогой серый костюм, который сидел на нём как влитой, хотя плечи и грудь явно помнили спортзал. На запястье – тяжёлые часы с каким-то синим циферблатом и кучей стрелочек. Взгляд цепкий, внимательный, но без той мутной злобы, что я привык видеть у братвы.

– Побазарим, физрук? – повторил он низким, хорошо поставленным голосом и привстал.

Я отлепился от косяка и, не подавая виду, что колено простреливает болью при каждом шаге, подошёл к столу. Сел на второй стул – жёсткий, деревянный, без подлокотников – и кивнул гостю на его место.

– Ты присаживайся, не вставай, коли пришёл. В ногах правды нет.

Мужик усмехнулся краем рта и снова опустился на стул. Спина прямая, плечи развёрнуты. Уверенный в себе жлоб. Привык, что его слушаются.

– Меня зовут Вадим Игоревич Борзов, – начал он, доставая из внутреннего кармана пиджака визитку и протягивая мне. Я взял. Плотный картон с золотым теснением. «Борзов Вадим Игоревич. Генеральный директор ООО „Борзов-Фарм“. Производство фармацевтических субстанций и готовых лекарственных средств». В самом низу – адрес, телефон, какой-то сайт с закорючками.

Я прочитал, покрутил визитку в пальцах и отложил на край стола. В голове щёлкнуло: «Фармацевтические субстанции. Порошки, значит.Те самые? Или что-то другое? Ай, разберёмся по ходу».

– Хорошая бумага, плотная, – сказал я вслух. – Уважаю. А я Вениамин Львович Коробков, но для тебя, видимо, не новость, раз пришёл.

– Не новость, – кивнул он. – Мне о тебе уже всё рассказали, город маленький. Навёл я справки…

Я мысленно подобрался. Ну вот, началось. Сейчас пойдут угрозы, намёки, потом предложение, от которого нельзя отказаться. Я уже мысленно прикидывал, что у меня в тренерской может сойти за оружие. Гантеля в углу, старая лыжная палка, да хоть бы и этот стул, на котором я сижу – сломать об голову, этого хватит. В девяностые я такие переговоры проводил с открытыми глазами и заряженным ТТ под мышкой.

– И кто же рассказывал? – спросил я нейтрально. – Шрам?

Вадим Игоревич нахмурился.

– Шрам? Какой Шрам? – он подался вперёд, и я заметил, как у него дрогнула бровь. – Мне про вас рассказал сын. Сёма. Семён Борзов.

Я чуть не поперхнулся воздухом. Сёма? Тот Сёма, которого я сегодня обрабатывал в зале? Снайпер с трёхочковым броском? Так этот бизнесмен – его батя? А я-то думал, посланец от Шрама…

– Сёма, значит, – медленно повторил я. – Хороший пацан. Рука у него – золото. Вы бы видели, как он сегодня с центра площадки мячи в кольцо укладывал. Девять из десяти, как семечки.

Вадим Игоревич поморщился, словно я ему не комплимент сказал, а доклад о провале квартального отчёта зачитал.

– Видел, – отрезал он. – Вернее, слышал. Мне классный руководитель звонил. И мать. И сам Сёма. У вас там целое представление было, оказывается. Вы ему при всём классе сказали, что он «компьютерный червяк» и что он «девочкам не нравится». Это педагогический подход такой?

Я вздохнул и откинулся на спинку стула. Колено тут же отозвалось тупой болью. Я поморщился, но не от слов гостя – от боли.

– Слышь, Вадим Игорич. Я человек простой. Педагогических институтов не кончал, диплома у меня, честно говоря, скорее всего и нету… – я осёкся. Чёрт. Веня-то должен был где-то учиться? Или нет? Ладно, проехали. – Но я знаю пацанов. Я их вижу насквозь. Твой Сёма – талантище, но он этого не понимает. Он думает, что он серая мышь, которая только в компьютере и хороша. А я ему показал, что он может. И девчонка эта, Машка, она на него уже совсем по-другому смотрит. Я это видел.

– Машка? – переспросил Вадим Игоревич, и на его лице промелькнула тень беспокойства. – Это та рыжая? Из их класса?

– Она самая, – кивнул я. – Девка боевая, с характером. Твоему Сёме такая и нужна. А то он за своим компьютером скоро вообще разговаривать разучится.

Борзов-старший вздохнул. Я видел, что в нём борются два чувства: раздражение на физрука, который лезет не в своё дело, и отцовская тревога за сына, который, видимо, и правда начал меняться.

– Вениамин Львович, – сказал он наконец. – Давайте начистоту. Я пришёл вас попросить. Оставьте Семёна в покое. Ему не нужен этот ваш баскетбол. У него другие планы. Он пойдёт в медицинский, станет фармацевтом, продолжит моё дело, будет производить порошки… в смысле, лекарственные препараты. Это стабильное будущее. А спорт – это травмы, разочарования и никаких гарантий.

Я посмотрел на него долгим взглядом. Вспомнил себя. Вспомнил Лёху. Вспомнил Палыча, который говорил: «Крест, ты – игрок. Настоящий». И как всё рухнуло в один момент.

– Порошки, говоришь, – я усмехнулся. – Лекарственные. А ты знаешь, что я сначала подумал, когда тебя увидел? Что ты от местной братвы. От Шрама. Про которого твой сын, кстати, не знает и знать не должен. Они тут на районе, эти твари, наркотой детей травят. Порошочком своим. Я думал, ты от них.

Вадим Игоревич выпрямился, и лицо его стало жёстким.

– Я – от наркоторговцев? – в его голосе звенел металл. – Ну, знаете… Моя компания производит жизненно важные препараты. Антибиотики, инсулины, кардиологические средства. Мы поставляем их в больницы по всей стране. А вы меня с какой-то уличной шпаной в один ряд ставите?

– А ты не кипятись, начальник, – я поднял руку. – Я уже понял, что ошибся. Бывает. Жизнь у меня такая была – сначала думать о плохом, а потом разбираться. Так вот. Про Сёму. Ты хочешь его уберечь. Это по-отцовски, я уважаю. Но ты неправ. Ты его не убережёшь. Ты его сломаешь.

– Да что вы понимаете… – начал он, но я перебил.

– Понимаю. Я, Вадим Игорич, в его годы сам был вроде твоего сына. Только у меня отец не бизнесмен был, а слесарь-алкоголик, который сбежал на Север, когда мне десять было. Я в интернате вырос. И единственное, что меня спасло, – это спорт. Баскетбол. Тренер, который в меня поверил. Я почти в сборную Союза попал. Почти. Колено порвал – и всё, карьере конец. Но даже так, спорт меня сделал человеком. Всякое потом было. Но по-человечески, пацанов своих в обиду не давал, наркоту и шпану борзую душил, накосячил, конечно, исправлять надо-то…

Я осекся. Вадим Игоревич молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах я видел тень сомнения он не понимал, о чем я и, наверное, думал о том, что ему рассказывали об этом физруке – странный парень и с головой ку-ку. Как такому доверить сына? Я решил сменить тактику и дожать.

– Твой сын – уникум, – сказал я тихо. – Я таких за всю жизнь троих видел. Один в ЦСКА должен был играть, но отказался ради друга. Второй – я сам. Третий – Сёма. У него рука поставлена так, как у мастеров спорта не стоит. Он сегодня с центра площадки закинул мяч в кольцо, даже не целясь. С центра, Вадим Игорич. Ты понимаешь, что это такое? Да любой профессиональный тренер за такого пацана полжизни отдаст. А ты его в медицинский… Порошки твои производить. Да у него душа не к порошкам лежит. Ты его хоть раз спросил, чего он хочет?

Борзов-старший отвёл взгляд. Молчание затянулось. Я видел, как он переваривает мои слова. Потом он полез во внутренний карман пиджака – я машинально напрягся, но он достал не ствол, а телефон. Видимо, какой-то крутой и дорогой, коробка отливала золотом. Через прозрачный массивный чехол проглядывало изображение надкушенного фрукта. Что?.. Я тряхнул головой, когда я уже устану удивляться причудам этого будущего…

– Он мне написал… – растерянно сказал Вадим Игоревич, щурясь в экран. – Только что… Вы знаете, что он написал? Слушайте.

Он прокашлялся и начал читать вслух, чуть щурясь:

– «Пап, я знаю, что ты, наверное, уже пришел, разговариваешь с физруком и злишься. Я видел твою машину у школы. Но, пожалуйста, не забирай меня из команды. Я сегодня первый раз в жизни попал в кольцо с центра площадки, и все смотрели на меня, и Машка тоже смотрела. И физрук этот, он, конечно, странный и орёт как бешеный, но он в меня поверил. Я хочу играть, пап. Честно. Я буду играть в баскетбол. И тебе помогать буду, и в медицинский поступлю. Но дай попробовать. Пожалуйста».

Он опустил телефон и посмотрел на меня. В его глазах блестело что-то, чего я не ожидал. Гордость? Растерянность? Или, может, сожаление о том, что он сам когда-то не сделал такой же выбор?

– Вот так, – произнёс я тихо. – Пацан просит дать ему шанс. А ты ему отказываешь. Ну и кто из нас прав?

Вадим Игоревич вздохнул, положил телефон на стол и потёр переносицу. Пауза затянулась. Я не торопил. Я знал: такие вещи должны дозреть сами.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Допустим, я соглашусь. Но у вас, насколько я знаю, нет ни команды, ни формы, ни заявки. Соревнования через несколько дней. Вы вообще понимаете, во что ввязываетесь?

– Понимаю, – ответил я. – И команда будет, и форма. С заявкой решим. Ты главное дай добро, а детали я беру на себя. Не в первой поди разгребать… Тут я отвечаю.

Вадим Игоревич вдруг усмехнулся.

– Знаете, Вениамин Львович… А вы мне начинаете нравиться. Вы странный, говорите как какой-то уголовник, но что-то в вас есть. Ладно. Я не только дам добро, но и помогу с формой. У меня есть небольшой швейный цех… – он заметил мой удивлённый взгляд и пояснил: – Нет, мы не только порошки производим. У нас ещё дочернее предприятие – спецодежда для медучреждений. Халаты, костюмы, бахилы. Но спортивную форму тоже можем пошить. Быстро, качественно и с логотипом.

– С каким логотипом? – спросил я, чувствуя подвох.

– С моим, разумеется, – Вадим Игоревич расплылся в улыбке. – «Борзов-Фарм» – официальный спонсор баскетбольной команды школы №3. Звучит? На груди – логотип компании, на спине – номера. Думаю, за три дня управлюсь, если напрячь производство. И это… вот вам за беспокойство. В качестве спонсорского взноса.

Он снова полез в пиджак и на этот раз вытащил пухлый конверт из плотной бумаги. Положил на стол передо мной.

– Здесь аванс. На команду. На инвентарь, воду, перекусы, транспорт, если понадобится. Потом обсудим детали.

Я взял конверт, повертел в руках. Открыл. Внутри лежала пачка пятитысячных купюр – толстая, тугая, перетянутая резинкой. Я присвистнул.

– Ого. Ты это… Вадим Игореич… Это ж сколько тут?

– Пятьдесят тысяч, – спокойно сказал он. – На первое время хватит. Можете потратить на что угодно в рамках нужд команды. Я доверяю. Но отчитываться, конечно, придётся. Еще раз: деньги для детей!

Я смотрел то на деньги, то на Борзова, то снова на деньги. В голове проносились мысли. Пятьдесят тысяч. Это ж можно мячей нормальных купить, насосов, форму нормальную тренировочную, а не ту рвань, что у нас в зале валяется. Это ж можно пацанов на выездные игры возить… Вроде бы нормальная сумма, судя по ценам в магазине.

– Вадим Игорич, – сказал я, пряча конверт в ящик стола и запирая его на ключ. – Ты настоящий мужик. Не ожидал, честно. Думал, будешь как эти… из родительского комитета, которые требуют отчёта за каждую скакалку. Почитал я тут вчера чаты…

Борзов хмыкнул.

– Я сам в молодости спортом занимался. Боксом. Тоже мог бы далеко пойти, но… в общем, не сложилось. Пошёл в бизнес. И знаете, Вениамин Львович… – он вдруг стал серьёзным. – Если у моего сына правда талант, я не буду ему мешать. Но ответственность за него – на вас. Если с ним что-то случится, если он забросит учёбу…

– Не забросит, – перебил я. – Я лично прослежу. Успеваемость, дисциплина, всё такое. Он у меня будет как штык – и на тренировках, и на уроках. Слово даю.

Борзов кивнул и поднялся. Я тоже встал, опираясь на стол, чтобы не нагружать больное колено.

– Тогда до связи, Вениамин Львович. Форму привезут в школу. Заявку подавайте, я со своей стороны подпишу все необходимые бумаги о спонсорской помощи, чтобы ни у кого не возникало лишних вопросов. И это… – он задержался у двери. – Вы там поаккуратнее с этими… о ком вы говорили в начале. С наркотой. Если что, у меня есть знакомые в полиции. Могу посодействовать.

– Сам разберусь, – ответил я. – Это моя тема.

Борзов кивнул и вышел, оставив за собой шлейф дорогого парфюма. Я остался стоять посреди тренерской, глядя на дверь. В голове всё ещё крутились мысли о деньгах, о форме, о Сёме. Ни хрена себе денёк.

Я подошёл к окну и выглянул на улицу. Чёрный «Гелендваген» Борзова уже выруливал со стоянки, блестя боками в лучах заходящего солнца. Я проводил его взглядом и перевёл взгляд на парк. Там, в сгущающихся сумерках, темнели старые дубы. Вечерняя стрелка со Шрамом приближалась.

Я достал из кармана телефон, нашёл номер Косарева и написал короткое сообщение: «Серёга, вечером будь на подстраховке, но близко не подходи. Если что, сиди в кустах и не отсвечивай. А лучше вообще не приходи. Я сам».

Через минуту телефон пискнул ответом: «Понял. Но я буду рядом».

Я вздохнул. Упрямый, как отец. Весь в Лёху.

Я сунул телефон в карман, подошёл к зеркалу и осмотрел себя. Бледный, помятый, с синяками под глазами. Но в глазах – огонь. Мой огонь. Серёги Креста. Я поправил воротник куртки, одёрнул её и кивнул своему отражению.

– Ну, Серёга, пора на стрелку. Разберёмся.

* * *

Вечер опустился на город быстро. Сентябрьское солнце скатилось за крыши пятиэтажек, и парк погрузился в густые сумерки. Я стоял у старого дуба, сунув руки в карманы ветровки Вениамина, и слушал тишину. Колено ныло всё сильнее, но я не обращал внимания. Привык. В прошлой жизни у меня и не такие травмы были.

Фонари в парке горели через один, отбрасывая на дорожки жёлтые круги света. Где-то вдалеке лаяла собака, шелестели листвой старые дубы, да изредка проезжали машины. Краем глаза я заметил, как в кустах шиповника, метрах в пятидесяти от меня, мелькнула тень. Косарев? Или показалось?

Внезапно со стороны дороги послышался шум двигателя. Я повернул голову. К парку, не включая сирены, но с включёнными фарами, подъезжал автомобиль с характерными сине-красными полосами на борту. Полиция. Сердце ёкнуло, но я заставил себя оставаться на месте. Спокойно. Может, едут мимо?

Машина остановилась у входа в парк. Дверцы распахнулись, и из салона вышли трое. Двое в форме, один в штатском. Я прищурился, вглядываясь. Свет фар бил в глаза, и сначала я не разглядел лиц. Но потом тот, что в штатском, вышел вперёд, и я узнал его.

Крот.

Мелкий, сутулый, в своей неизменной толстовке с капюшоном. Он поднял руку и показал пальцем в мою сторону.

– Это он! Вон тот мужик! Стоял у дуба, а до этого копался там! Я видел! Это он закладки делает!

Я не успел ничего сообразить. Всё произошло в какие-то секунды. Двое в форме рванули ко мне, третий зашёл сбоку. Я инстинктивно отшатнулся, попытался развернуться, чтобы бежать, но больное колено предательски подогнулось, и я потерял равновесие. В ту же секунду кто-то навалился сзади, заломил руку за спину, и я почувствовал, как на запястьях защёлкиваются холодные браслеты наручников.

– Спокойно, спокойно, гражданин, – раздался над ухом голос. – Не дёргайтесь.

– Вы чего творите, фраера⁈ – рявкнул я, пытаясь вырваться. – Я физрук! Учитель! У меня в школе завтра уроки! Это какая-то подстава! Я чист!

– Понятые, – громко произнёс кто-то, – прошу засвидетельствовать. Гражданин задержан по подозрению в незаконном обороте наркотических веществ. Сейчас будет произведён досмотр.

Откуда-то из темноты вышли двое – пожилой мужик с собакой, который гулял по аллее, и женщина. Понятые. Их явно привезли заранее или попросили подойти. Всё было разыграно как по нотам.

Крот подошёл к дубу и указал на землю у корней.

– Вот здесь. Он тут копал. Я видел. Там, наверное, закладка.

Один из полицейских, достав фонарик, присел и начал разгребать листья. Через полминуты он выпрямился. В руке у него был маленький полиэтиленовый свёрток.

– Нашёл, – сказал он. – Понятые, прошу засвидетельствовать: обнаружен свёрток с веществом, предположительно наркотическим.

Я смотрел на этот пакетик и не верил своим глазам. Откуда? Как? Я вообще к дубу не подходил, только стоял рядом!

– Это не моё, – сказал я спокойно, хотя внутри всё кипело. – Подбросили. Этот пацан, – я кивнул на Крота, – он сам закладчик. Мы его позавчера с поличным взяли. Но пожалели, не сдали вам. А он теперь меня подставляет!

– Разберёмся, – равнодушно ответил штатский, записывая что-то в протокол. – Гражданин Коробков Вениамин Львович? Физрук школы номер три? Понятно. Пройдёмте в отделение. Там и расскажете свою версию.

Меня рванули за руки, подняли и повели к машине. Я успел оглянуться и найти взглядом Крота. Он стоял у дуба, опустив голову, и не смотрел на меня. Сука. Мелкая, трусливая сука. Шрам его подослал. Или запугал. Или и то, и другое.

В кустах шиповника, где я заметил тень, никого уже не было. Косарев, видимо, понял, что вмешиваться сейчас – только хуже сделать. И правильно. Молодец, Серёга.

В отделении полиции меня провели в комнату для допросов – серую, с облупленной краской на стенах и решёткой на окне. За столом сидел молодой оперативник лет тридцати, с аккуратной стрижкой, в белой рубашке и тёмных брюках. Перед ним лежал бланк протокола и дешёвая шариковая ручка. Он смотрел на меня с любопытством, смешанным с профессиональным скепсисом.

– Итак, гражданин Коробков, – начал он, постукивая ручкой по столу. – Вениамин Львович. Учитель физкультуры. Ранее не судимы. И вдруг – задержание в парке с поличным. Как вы это объясните?

Я сидел на жёстком стуле, сложив руки на коленях. Наручники сняли, но запястья ныли от тугих браслетов.

– Объясняю, начальник. Это подстава. Меня подставил тот пацан, Крот. Он сам закладчик, работает на местного барыгу по кличке Шрам. Я его позавчера поймал с поличным, но пожалел, хотел перевоспитать. А он побежал к хозяину и всё доложил. И теперь они решили меня убрать.

Опер хмыкнул и что-то записал в протокол.

– Значит, вы, учитель физкультуры, сами ловите закладчиков в парке? По ночам? Без оружия, без спецсредств? Как Рэмбо?

– Не как Рэмбо, – я поморщился. – Как нормальный мужик, который не хочет, чтобы его ученики травились дрянью. У меня в школе пацаны на вейпах сидят, а парк вообще кишит наркотой. Я просто… – я запнулся, подбирая правильные слова в рамках закона, – пытался понять, кто этим занимается. Чтобы сообщить вам.

– Сообщить нам? – опер поднял бровь. – Но вы почему-то не сообщили. По показаниям свидетеля Кротова Дениса, вы ему угрожали, заломали руку и требовали не сообщать нам об увиденном. Это правда?

– Я ему не угрожал, – ответил я. – Я с ним поговорил. По душам. Разъяснил, что наркотики – это плохо.

– Так же на блатном жаргоне?

– На нормальном русском языке! – я начал закипать, но взял себя в руки. – Слушай, начальник. Я понимаю, как это выглядит. Но давай посмотрим на факты. У тебя есть этот пакетик с моими отпечатками? Нет. Ты найдёшь там отпечатки Крота и ещё десятка закладчиков из этой сети. У них там целая система, логотип «три точки», поставки из области… Я могу рассказать.

Опер отложил ручку и посмотрел на меня долгим взглядом.

– Вениамин Львович, – сказал он наконец. – А вы вообще в курсе, что говорите как персонаж из криминального сериала? Вы сейчас пришли и с порога заявили: «начальник», «фраер», «падла», «подстава»… Вы точно учитель?

– Физрук, – поправил я. – А физруки все так разговаривают. Особенно те, у кого дядя в девяностые работал… в органах. Я от него набрался.

Вроде складно, сказал я себе. Опер снова хмыкнул и продолжил писать.

– Ладно, допустим. А что вы можете рассказать про этого Шрама?

Я выложил всё, что знал от Крота: внешность, шрам на щеке, адрес гаража, примерную схему поставок. Опер слушал внимательно, иногда уточняя детали. Когда я закончил, он отложил ручку и сцепил пальцы в замок.

– Знаете, Вениамин Львович… Это, конечно, всё интересно. Но у нас на вас заявление от свидетеля Кротова. Пакетик с веществом. И понятые. Этого достаточно для возбуждения дела. Однако… – он сделал паузу. – Если ваша информация подтвердится, и мы действительно выйдем на этого Шрама, ваше положение может измениться. А пока… вам придётся провести ночь в КПЗ. До выяснения обстоятельств.

– В обезьяннике, значит, – я вздохнул. – Ладно. Привыкать не привыкать… то есть, в первый раз.

Опер нажал кнопку вызова, и через минуту в комнату вошёл конвоир. Меня подняли и повели по коридору, мимо стендов с фотографиями сотрудников и плакатами.

В КПЗ было темно и сыро. Узкая камера на двоих, но вторая койка пустовала. Я сел на жёсткие нары, упёр локти в колени и обхватил голову руками. Дверь за спиной лязгнула, запираясь.

– Дебил, – сказал я вслух. – Вот дебил. Думал, по понятиям всё будет. По-пацански. А вышла подстава.

Я уставился в стену. Серый бетон, исчерканный надписями: «Коля был здесь», «Жизнь – боль», «Позвони маме». В углу – ржавая раковина с капающим краном. Под потолком – узкое окошко, забранное решёткой. Точно такая же камера, как в восемьдесят девятом, когда меня повязали после разборки с Додиком. Только теперь я не молодой пацан с кастетом, а физрук-алкоголик с больным сердцем и чужим телом.

Я закрыл глаза и снова провалился в воспоминания. Три точки. Девяностые. Долговязый зам Додика. Метка на руке. И вот теперь – та же метка, только на пакетиках. Тридцать семь лет прошло, а они никуда не делись. Сменили вывеску, но суть та же.

– Ничего, – сказал я в пустоту. – Ничего, Серёга. Ты и не из таких передряг вылезал. Это ещё не конец.

Но внутри холодело. Потому что сейчас у меня не было ни Лёхи, ни братвы, ни денег. Только больное колено, злой опер в соседнем кабинете и Крот, который продал меня с потрохами.

Я лёг на нары, подложил под голову сложенную ветровку и уставился в серый потолок. Мысли крутились медленно, как старая пластинка. Завтра что-нибудь придумаю. Утро вечера мудренее. А пока – спать. Хотя бы попытаться.

Но сон не шёл. Я лежал и слушал, как капает вода из крана, как где-то за стеной переговариваются дежурные, как гудит вентиляция. И думал. Думал о том, что Шрам сейчас, наверное, празднует победу. Что Косарев, наверное, места себе не находит. Что пацаны завтра придут на тренировку и не увидят меня. Что Сёма спросит: «А где Вениамин Львович?» И никто не сможет ему ответить.

Я сжал кулаки. Ну нет. Я выберусь. Я им всем покажу. И Шраму, и Кроту, и этому оперу с его скептической ухмылкой. Я не для того тридцать два года назад умер под пулями, чтобы теперь сгнить в КПЗ из-за подставы сопливого закладчика.

– Прорвёмся, Лёха, – прошептал я в темноту. – Мы команда. Ты и я. Даже сейчас.

И тут, в тишине камеры, я вдруг услышал далёкий, приглушённый стенами звук. Как будто рядом, в кабинете опера, звонил телефон. И мне показалось – или я правда услышал обрывок фразы: «…Борзов… адвокат… отпустить…»

Я сел на нарах и уставился в дверь. Сердце застучало быстрее. Борзов? Неужели? Неужели Вадим Игоревич всё-таки позвонил своим знакомым из полиции? Или, может, сам приехал?

Я ждал. Минуты тянулись, как часы. Потом в коридоре раздались шаги. Ключ провернулся в замке. Дверь распахнулась, и на пороге, в ярком свете лампы, стоял давешний опер. Вид у него был уже не скептический, а какой-то… растерянный.

– Гражданин Коробков, – сказал он. – Выходите. Обстоятельства изменились. Вас отпускают под подписку о невыезде. А завтра ждём вас для дачи показаний по делу о незаконном обороте наркотиков в городе Нижнеобнинске. В качестве свидетеля.

Я одёрнул куртку, сунул ноги в кроссовки и вышел в коридор. Сердце колотилось, но уже не от страха – от злости и азарта. Крот. Шрам. Теперь у меня к ним должок. И я этот должок выбью. По полной программе.

У выхода из отделения меня ждал Косарев. Он стоял, прислонившись к капоту своей старой «тойоты», и курил. Увидев меня, он отбросил сигарету и шагнул навстречу.

– Вениамин Львович! Живой!

– Живой, – я хлопнул его по плечу. – Спасибо, что не полез, испортил бы себе репутацию. Правильно сделал. А теперь рассказывай: кто меня вытащил?

– Борзов, – коротко ответил Косарев. – Он позвонил мне через пять минут после вашего задержания. Сказал, что его сын ему написал, что вас арестовали. И что он уже поднял все свои связи. Через час приехал его адвокат. Ну и… вы на свободе.

Я усмехнулся. Выходит, Сёма всё видел. Или ему рассказали. И он позвонил отцу. А отец, бизнесмен, который только сегодня хотел меня самого чуть ли не уволить, вытащил меня из КПЗ.

– Мир не без добрых людей, – пробормотал я, залезая в машину Косарева. – Поехали домой, Серёга. Завтра тяжёлый день. И тренировка, и Шрам, и форма, и заявка. Но я уже знаю, с чего начну.