Текст книги "Физрук по понятиям (СИ)"

Автор книги: Евгений Попов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 14

Я сидел на полу, и методично, миллиметр за миллиметром, перетирал верёвку о ржавый край трубы. Руки давно затекли, пальцы онемели, но я не останавливался. Останавливаться было нельзя – если я дам слабину сейчас, то останусь здесь навсегда. Пеньковая верёвка, которой меня связали, была старой, советской, добротной – такую не перетрёшь за минуту. Волокна впивались в кожу, оставляя кровавые борозды, но я продолжал.

– Ничего, – шептал я сам себе, сцепив зубы от боли в затёкших плечах. – Ничего, Серёга. Ты и не из таких передряг вылезал. Вспомни девяносто второй, когда тебя в багажнике «Волги» возили. Вспомни девяносто третий, когда подстрелили в переулке у рынка. Выжил. И сейчас выживешь.

Перед глазами стояло лицо Додика. Тридцать семь лет. Тридцать семь лет прошло с той драки. Я видел его как живого: вот он стоит в дверях спортзала, скрестив руки на груди, и говорит: «Вопрос простой: вы отдаёте нам этого кооператора, и мы вас не трогаем». И Лёха тогда ответил: «Дядя Лёня под нами. Так что вопрос закрыт. Расходимся». А потом долговязый выхватил ствол, и началось. Тридцать семь лет прошло… Только теперь он не просто барыга с восточного рынка, а создал тут целую сеть. И логотип «три точки» – теперь на каждом пакете с отравой.

Верёвка наконец поддалась. Я стянул её с запястий, растёр онемевшие руки и поднялся на ноги. Тело Вениамина ныло каждой мышцей: колено пульсировало, распухшее и горячее на ощупь. Затылок саднил от удара, и, дотронувшись до него пальцами, я почувствовал запёкшуюся кровь. Рёбра болели так, словно по ним прошлись кувалдой – дышать было трудно, каждый вдох отдавался острой болью в боку. Но я двигался и был жив.

Я поднял голову и посмотрел на вентиляционный люк под потолком. Потом подтащил к стене ржавую бочку – она была тяжёлой, и каждое движение отдавалось болью в рёбрах, – взгромоздился на неё и потянулся к люку. Бочка подо мной заскрипела, зашаталась, но выдержала. Пальцы нащупали край решётки, рванули – последний винт вылетел, и решётка с лязгом упала на бетонный пол.

– Твою мать! – прошипел я, замирая.

Тишина. Такая тишина, что было слышно, как кровь стучит в висках. Снаружи, за дверью, послышались шаги – тяжёлые, грузные. Качок.

– Эй, физрук! – раздался его голос, глухой и недовольный. – Чё ты там гремишь? Живой?

Я замер, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене. Молчание. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за дверью.

– Спсит, наверное, – пробормотал качок, и шаги начали удаляться.

Я выдохнул и снова потянулся к люку. Уже подтянулся на руках – мышцы дрожали, готовые сорваться, – и наполовину залез в тёмный вентиляционный канал, когда дверь с грохотом распахнулась.

– Куда⁈ Ах ты, крыса!

Качок влетел в подвал, и я, не раздумывая, спрыгнул с бочки прямо на него. Старый приём, которому учили ещё в спортшколе: использовать вес тела, чтобы сбить противника с ног. Только раньше я весил под девяносто, а тело Вени тянуло от силы на шестьдесят пять. Но и этого хватило. Качок, при всех своих габаритах, оказался не готов к такому. Он рухнул на пол, а я добавил локтем в челюсть. Хруст. Качок взвыл и схватился за лицо. Кровь хлынула из разбитого носа, заливая ему подбородок.

– Один-ноль, – хрипло выдохнул я, хватая с пола обрезок ржавой трубы. В теле Вени, избитом и измотанном, каждая мышца кричала от боли. Дыхание сбивалось, перед глазами плыли круги. Но в драке я снова становился собой – тем Серёгой Крестом, которого боялись от Люблино до Бирюлёво. Я чувствовал, как внутри просыпается старая, забытая ярость, что вытаскивала меня из всех передряг.

Из коридора уже летел второй – нервный, с бегающим взглядом, которого Шрам называл Психом. В руке у него блеснул пистолет. Я метнул в него трубой, целя в голову – в молодёжке я метал мяч с такой точностью, что Палыч говорил: «Крест, у тебя глаз – алмаз». Но тело Вени снова подвело. Рука дрогнула, и труба пролетела мимо, ударившись о стену и выбив фонтан кирпичной крошки. Пистолет выстрелил. Пуля взвизгнула о бетон в сантиметре от моей головы, и в ушах зазвенело.

– Живым брать, дебилы! – раздался голос Шрама, и в проёме двери возникла его массивная фигура. – Он нужен Додику!

Я бросился на него, но качок, уже поднявшийся с пола и зажимающий нос окровавленной рукой, схватил меня за больную ногу. Я упал, ударился многострадальным затылком о бетонный пол. Перед глазами поплыли красные круги, мир накренился и закачался. Потом град ударов – ногами, руками, чем-то тяжёлым по рёбрам. Я пытался закрыться, свернуться в клубок: локти к корпусу, колени к груди, беречь голову. Но силы были неравны. Тело Вени, слабое и нетренированное, не выдерживало. Я почувствовал, как хрустнуло ребро – одно, кажется, или два – и острая боль пронзила бок.

Последнее, что я услышал перед тем, как провалиться в темноту, был голос Шрама:

– Вяжите его. И отлейте водой. Скоро Додик приедет. Пусть полюбуется на героя.

Холодная вода ударила в лицо, и я закашлялся, выныривая из беспамятства, как из ледяной проруби. Я сидел на стуле посреди главного зала котельной. Руки снова связаны за спиной – на этот раз капитально, с каким-то особым старанием, виток к витку, так что верёвка врезалась в запястья до крови. Ноги примотаны к ножкам стула. Во рту – металлический вкус крови, губа рассечена и пульсирует болью, бровь разбита, а что-то горячее текло по виску.

Я с трудом разлепил глаза. Передо мной стоял качок с перевязанным носом – повязка уже пропиталась кровью, вид у него был злобный и униженный. Рядом нервный Псих поигрывал пистолетом, переводя взгляд с меня на дверь и обратно, словно ожидал, что я сейчас снова брошусь на него. Шрам расхаживал взад-вперёд, курил, и в тусклом свете единственной лампочки его лицо казалось ещё более жестоким, чем обычно.

– Очухался, – констатировал он, выпуская дым через ноздри. – А ты крепкий, физрук. Другой бы на твоём месте давно сдох. Или обделался от страха. А ты дерёшься, как зверь, и смотришь так, будто это ты нас в плен взял, а не мы тебя.

Я облизал разбитые губы и усмехнулся:

– Я просто не люблю проигрывать.

– Это заметно, – Шрам затушил сигарету о ржавый котёл и подошёл ближе. Вблизи я разглядел, что шрам у него старый, рваный – след ножевого ранения, скорее всего, ещё из девяностых. – Но сегодня ты проиграл. А скоро проиграешь окончательно. Додик уже едет. Он хочет с тобой поговорить лично.

– Польщён, – я сплюнул кровь на бетонный пол. – Не знал, что я такая важная персона.

– А вот это мы и выясним, – Шрам присел на корточки передо мной и заглянул в глаза так близко, что я почувствовал запах табака из его рта. – Ты знаешь вещи, которых не должен знать. Ты говорил про Мытищи. Про спортзал. Про три точки. Додик хочет знать, откуда. И он узнает. Поверь, узнает… Лучше не молчи, иначе хуже будет…

Снаружи донёсся шум подъезжающей машины – низкий, рокочущий звук двигателя. Шрам выпрямился и кивнул нервному:

– Открывай. Приехал.

Ржавые ворота котельной с лязгом отворились, и внутрь, пригнувшись в дверном проёме, вошёл человек. Я увидел его впервые за тридцать семь лет – и сразу узнал. Додик постарел, но держался прямо, с той же командной осанкой. Седина на висках, дорогой костюм, который резко контрастировал с обстановкой ржавой котельной, массивная золотая печатка на пальце.

Он был не один. За ним вошли трое – крепкие, молчаливые, в тёмных куртках. Охрана. Додик обвёл зал цепким взглядом, задержался на мне – избитом, окровавленном, привязанном к стулу – и усмехнулся.

– Ну, здравствуй, физрук.

Додик пододвинул себе стул, сел напротив меня и закурил. Долго молчал, разглядывая меня, как энтомолог разглядывает редкое насекомое. Я чувствовал его взгляд – холодный, оценивающий, безжалостный. В котельной повисла тишина – только вода капала где-то в дальнем углу да трубы гудели, словно живые.

– Значит, вот ты какой, Вениамин Львович Коробков, – произнёс он наконец. – Шрам сказал, ты знаешь меня. Знаешь Мытищи. Знаешь про Креста. – Он затянулся и выпустил дым. – Откуда?

Я молчал. Смотрел на него в упор, не отводя глаз.

– Я навёл справки, пока ехал сюда, – продолжил Додик, стряхивая пепел на бетонный пол. – Ты – липовая фигура. Купил документы, спрятался в школе. Алкоголик, беглец, должник. Ты – никто. Пустое место. Но ты знаешь вещи, про которые не должен знать никто.

Он наклонился вперёд и понизил голос:

– Поэтому я спрашиваю. Вежливо. Откуда?

Я поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза. Боль, страх, усталость – всё это было. Но было и кое-что ещё. Азарт. Тот самый азарт, с которым я когда-то выходил на паркет против «Спартака», зная, что мы проигрываем двенадцать очков и что на меня смотрят люди из ЦСКА.

– А ты всё такой же, Додик, – сказал я разбитым ртом, чувствуя, как слова царапают горло. – В восемьдесят девятом тоже любил вопросы задавать. Только тогда ты не сидел в котельной, а бегал по спортзалу и орал на своих шестёрок.

Додик замер. Лицо его изменилось – с любопытствующего на настороженное. Золотая печатка звякнула о металлический подлокотник стула.

– Откуда, – каждое слово он ронял, как свинец, – ты. Знаешь. Про. Спортзал?

– Я там был, – спокойно ответил я. – Стоял у покосившегося щита. Того самого, на котором ещё висела сетка, но уже рваная. Видел, как твой долговязый зам выхватил ствол. Видел, как ты орал: «Бизнес есть бизнес». Видел, как вы наркоту в спортшколы толкали. «Порошочек, который тесты не ловит». Помнишь?

Додик побледнел. Он встал со стула, шагнул ко мне и схватил меня за воротник разорванной рубашки. Пальцы у него были сильные, с въевшейся под ногти грязью – несмотря на дорогой костюм, он оставался тем же барыгой.

– Ты не мог там быть. Тебе тогда было сколько? Ты врёшь, щенок. Тебе рассказали. Кто⁈

– Крест, – сказал я, глядя ему в глаза. – Серёга Крест. Он в городе. И он очень зол.

Додик отдёрнул руку, словно обжёгся. Отступил на шаг. Потом нервно рассмеялся – смех был неприятный, лающий, заметавшийся эхом под сводами котельной.

– Крест? Креста застрелили в девяносто четвёртом. Его свои же и положили, при переделе рынка. Он был гнилой человек, твой Крест. Предатель. Крыса. Он сдавал своих ментам, а потом прятался за спинами братвы. Такие, как он, долго не живут.

Я почувствовал, как внутри закипает волна бешенства. Гнилой человек. Предатель. Крыса. Я, Серёга Крест, который никогда не сдавал своих, который гнал наркоту из района, который за друга готов был пожертвовать жизнью, – и это слышать от Додика, который как раз и был крысой, который бросал своих в драке, который травил пацанов «допингом»? Руки за спиной сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони и я почувствовал, как по пальцам потекла кровь. Желваки заходили на скулах. Я еле сдержался.

– Ты врёшь, – сказал я тихо, и в этом шёпоте было столько ярости, что Додик на секунду осёкся и перестал смеяться. – Крест не был предателем. Он своих не сдавал. И наркоту не толкал. За это вы его и ненавидели.

Додик прищурился:

– А ты, я смотрю, прям адвокат его. Защитник. Может, ты и есть Крест? – он рассмеялся собственной шутке, и смех этот эхом заметался под сводами котельной. – Нет. Крест был здоровый, битый жизнью. Шрамы на рёбрах, наколки на костяшках. А ты – щенок. Тщедушный, бледный, с пальцами пианиста. Но ты знаешь Креста. И ты мне расскажешь, где он.

Он кивнул качку. Тот, всё ещё с перевязанным носом и запёкшейся кровью на лице, шагнул ко мне. В руке у него была короткая резиновая дубинка – чёрная, с рифлёной рукоятью.

– Где Крест? – повторил Додик.

Я молчал.

Дубинка ударила в живот. Я согнулся пополам, насколько позволяли верёвки, захрипел, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл – только боль, тупая и всепоглощающая. Перед глазами поплыли чёрные пятна.

– Где Крест?

Ещё удар. По рёбрам. Я услышал хруст внутри себя – кажется, сломано ещё одно ребро. Или треснуло. Боль была такая, что я на секунду потерял сознание, но тут же вернулся от нового удара.

– Где Крест?

Я молчал. Молчал, стиснув зубы так, что крошилась эмаль. Качок бил методично, без фанатизма – как учили. Додик курил и смотрел. Шрам стоял в стороне со скучающим видом. Я думал о Лёхе. О том, как он вытащил меня из больничной палаты, когда у меня не было ничего – ни дома, ни денег, ни будущего. О том, как сказал: «Без тебя никуда, братан». Я думал о пацанах – о Савельеве, Сёме, Кузе. О том, что они ждут меня. И я держался.

Наконец Додик поднял руку, и качок остановился. Я висел на верёвках, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Кровь капала на бетонный пол – с разбитой губы, с рассечённой брови, откуда-то ещё.

– Я не хочу тебя убивать, физрук, – сказал Додик почти миролюбиво. – Ты мне живой нужен. Но я могу сделать так, что ты сам захочешь умереть. Поэтому давай договоримся. Ты говоришь, где Крест. Я сохраняю тебе жизнь. Всё просто.

Я поднял голову. Посмотрел на Додика мутным взглядом. Потом разлепил разбитые губы и хрипло сказал:

– В школе. В моей тренерской. Он там прячется.

Додик подошёл ближе и наклонился к самому моему лицу. От него пахло дорогим парфюмом и табаком.

– В школе? С чего бы Кресту прятаться в школе?

– Потому что больше негде. Он старый, Додик. Больной. Он не тот, что в девяностые. Но он помнит и хочет с тобой поговорить. Лично.

Додик выпрямился. Прошёлся по залу, задумчиво постукивая печаткой по ржавому котлу. Звук был глухой, металлический. Потом достал телефон и отошёл в дальний угол.

Я напряг слух. Обрывки разговора долетали до меня сквозь гул труб и стук крови в ушах. Я разбирал не всё, но главное уловил.

– Говорит, в школе… В тренерской… Куда наведаться⁉ Ты, дурак⁉ Школа!.. Времена не те. Камеры, охрана, дети… Поднимут шум – ФСБ приедет, армию поднимут. За школу и детей всех порешат без суда и следствия… просто наблюдение… Не рыпайтесь там без моего приказа, поняли!..

Он убрал телефон и вернулся ко мне.

– Допустим, я тебе верю. Допустим, Крест в школе. Как мне его оттуда вытащить?

Я поднял разбитое лицо и усмехнулся – жуткое, наверное, было зрелище, учитывая, что половина лица была в крови.

– Я могу выманить его. Но у меня есть условия.

– Условия? – Додик приподнял бровь. – Ты, избитый, связанный, в моей котельной, ставишь мне условия?

– Да. Потому что я тебе нужен. Без меня ты Креста не достанешь. А я без тебя – труп. Так давай договоримся, как деловые люди.

Додик помолчал, разглядывая меня с новым выражением похожим на любопытство. Потом сел обратно на стул и закурил новую сигарету.

– Ну давай. Побазарим, как деловые люди. Что ты хочешь?

Я перевёл дух. Собственная кровь во рту мешала говорить, но я заставил себя. Сейчас был самый важный разговор в моей жизни – и в жизни Вени.

– Слушай сюда, Додик. Я не просто физрук, как ты правильно выяснил. Я – человек, у которого проблемы. Долги, коллекторы, липовые документы. Крест – мой козырь. Ты хочешь его. Я хочу решить свои проблемы. Давай по понятиям.

– По понятиям, значит? – Додик усмехнулся. – Ну давай. Я слушаю.

– Первое, – я говорил медленно, с расстановкой, как когда-то на стрелках в девяностые. – Ты закрываешь мои долги. Пятнадцать миллионов. Я знаю, для тебя это мелочь.

– Допустим.

– Второе. Ты делаешь мне новые документы. Чистые, без старых хвостов. Чтобы я мог уехать отсюда и начать новую жизнь.

– И это можно.

– Третье. Я выманиваю Креста на нейтральную территорию. Ты с ним базаришь. А я уезжаю. Навсегда. И никто меня больше не видит.

Додик докурил сигарету и бросил окурок на пол, раздавив его ботинком. Долго молчал, разглядывая меня, как диковинную зверушку.

– А ты, физрук, не промах, – произнёс он наконец. – Говоришь как деловой человек. Как будто не в школе работал, а на рынке в девяностые коммерцией занимался. Где ж ты раньше был со своими талантами?

– Прятался, – ответил я. – От таких, как ты. Но теперь мне терять нечего. Или я решаю свои проблемы, или умираю здесь. Выбирай.

Додик встал и прошёлся по залу. Остановился у ржавого котла, провёл пальцем по пыльной поверхности, посмотрел на испачканный палец. Потом повернулся ко мне.

– Допустим, я согласен. Как ты его выманишь?

– Я ему позвоню. Крест знает мой голос. Я скажу, что срочно надо встретиться. Скажу, где и когда. Он придёт.

Додик снова помолчал, что-то прикидывая в уме. Потом кивнул Шраму:

– Развяжите ему руки. Дайте телефон.

Качок, ворча что-то про сломанный нос и месть, перерезал верёвки. Я растёр затёкшие запястья – они были стёрты до крови, кожа висела лоскутами – и принял из рук Шрама мобильник. Старую «Нокию» с треснутым экраном. Одноразовый аппарат, который не жалко выбросить.

– Только без фокусов, – предупредил Додик. – Нажмёшь не ту кнопку – пеняй на себя.

Я усмехнулся.

– Нет, так не пойдет. Сначала решаешь проблему с моими долгами, потом я звоню.

Додик уставился на меня. Повисла тишина. Затем что-то сверкнуло в его глазах, он достал мобильник и набрал чей-то номер.

– Ваха, здравствуй, дорогой. Помнишь тех барыг, я просил с ними законтачить насчет физрука одного. Переведи им пятнадцать лямов… Молчи! Делай, как я сказал. Переводи. И скажи, что физрук теперь наш, чтобы они не совались к нам в город, иначе будут иметь дело со мной!.. Все, отбой!

Теперь я молча уставился на Додика. Мог, конечно, он тут комедию ломать, проверить я пока не могу. Вздохнул, выдохнул. Ладно. Я набрал номер по памяти. На самом деле это был номер Косарева. Я знал: директор поймёт. Должен понять. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в трубке.

– Алло? – голос Косарева был напряжённым, но живым. Он явно ждал звонка. Не спал всю ночь.

– Алло! Узнал? – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя каждое слово отдавалось болью в разбитых губах. – Слушай внимательно и не перебивай. Кресту, Додик хочет встретиться. Завтра. В полдень. У старого дуба в парке у школы. Приходи один. Это очень важно.

В трубке повисла пауза – буквально на секунду. Он догадался. Понял, что «завтра у дуба» – это не реальная встреча, а сигнал. Косарев – сын Лёхи Косого, и он не дурак.

– Я… я понял. Передам. Обязательно передам, – ответил он.

– Всё, – я сбросил вызов и вернул телефон Шраму. – Завтра он будет у дуба.

Додик смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом медленно кивнул:

– Хорошо. А ты пока посидишь в подвале. До завтра. Если Крест придёт – мы с ним поговорим. Если нет… – он не договорил. Да и не надо было.

Он развернулся и вышел из котельной. Через минуту снаружи донёсся шум отъезжающей машины. Шрам кивнул качку:

– Отведи его в кочегарку, там некуда бежать. И глаз не спускать. Если дёрнется – стреляйте. Но лучше живым…

Качок, всё ещё злобно косясь на меня (нос-то болел нещадно, и я надеялся, что он будет болеть ещё долго), схватил меня за шкирку и поволок в подвал. Дверь захлопнулась. Лязгнул засов.

Я остался один.

Глава 15

Серый рассвет только начинал сочиться сквозь грязные окна школьного коридора, когда пятеро пацанов и один бывший закладчик подошли к кабинету директора. Савельев шагал первым, сжав кулаки, за ним – Сёма, Кузя, Тоха, Витя и Лёва. Крота, бледного и взъерошенного, вели в середине.

Косарев сидел за столом, обхватив голову руками. Он не спал всю ночь. На столе перед ним стояла кружка с давно остывшим чаем и лежал телефон, который он гипнотизировал каждые пять минут. Когда дверь распахнулась и в кабинет ввалилась вся команда, директор поднял голову и уставился на них воспалёнными глазами.

– Сергей Алексеич! – выпалил Савельев, выталкивая Крота вперёд. – Эта крыса знает, где Веня!

Косарев медленно поднялся. Стул отъехал назад и упёрся в подоконник. Он посмотрел на Крота – на его бледное лицо, на дрожащие губы, на красные от недосыпа и слёз глаза. Тот самый парень, который неделю назад копался в корнях старого дуба, закладывая смерть в полиэтиленовых пакетиках. Тот самый, кого Веня поймал, но не сдал полиции. Тот самый, кто потом, запуганный и сломленный, согласился подставить физрука.

– Кротов, – голос директора прозвучал глухо. – Денис. Ты понимаешь, что натворил?

Крот открыл рот, но слова застряли в горле. Он судорожно сглотнул, прежде чем смог заговорить.

– Понимаю. Поэтому и пришёл. – Он говорил тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте звенела сталь отчаяния. – Я знаю, где его держат. Старая котельная за Восточным посёлком. Там резервный склад Шрама. Когда на основной точке становилось горячо, весь товар перевозили туда. Я не должен был знать про неё – Шрам лично предупреждал, чтобы никто не болтал. Но эти дебилы, Бык и Псих, постоянно треплются при мне. Я слышал про котельную трижды. Больше им негде его прятать – только там.

Косарев изменился в лице. Котельная, которую они обсуждали с Борзовым, когда ехали в «Гелендвагене» по ночному шоссе, перебирая варианты.

– Котельная, – повторил он вслух и потёр переносицу. – Мы как раз вчера её обсуждали.

– Так едем туда! – Савельев шагнул вперёд, и в его голосе было столько ярости и надежды, что Косарев на секунду заколебался. – Прямо сейчас! Чего ждать?

– Нет, – резко ответил директор. Он обошёл стол и встал перед пацанами, загородив им путь к двери. – Вы остаётесь здесь.

– Но…

– Никаких «но», Савельев. – Голос Косарева стал жёстким. – Вениамин Львович не для того тренировал вас две недели, чтобы вы бросили всё и полезли в логово бандитов. Вы – команда. Завтра игра. Первая игра сезона. И вы будете к ней готовится. И уроки наконец, тоже никто не отменял.

– Какая игра, если его убьют⁈ – не выдержал Сёма. Он почти кричал, и в его голосе дрожали слёзы.

Косарев повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза:

– Веня не простит мне, если я позволю вам всё бросить. Если вы не выйдете на площадку. Он хотел, чтобы вы играли. Чтобы вы победили. Чтобы третья школа перестала быть посмешищем. – Он перевёл дух и добавил тише: – Идите на уроки. Потом – тренировка. Савельев, ты капитан. Проведёшь разминку, броски, всё, чему он вас учил. К игре будьте готовы. Это приказ.

Пацаны переглянулись. Савельев медленно, с видимым усилием разжал кулаки.

– Ясно, – сказал он наконец. – Мы будем готовы. Но, Сергей Алексеич… вы уж найдите его. Пожалуйста.

– Найдём, – ответил Косарев и повернулся к Кроту. – А ты – к матери. Собирайте вещи и уезжайте. На дачу, к тётке, куда угодно. Тебя могут попытаться убрать. Ты теперь свидетель.

– Я уже отправил маму, – тихо сказал Крот. – Она на даче. А я…

– А ты – туда же. Ты сделал, что мог. Теперь прячься.

Крот кивнул, но в его глазах читалось сомнение. Он не собирался прятаться. Но спорить с директором сейчас было бесполезно.

Пацаны вышли из кабинета. В коридоре Савельев остановился и посмотрел на команду.

– Слышали, что сказал директор? Идём на уроки. Потом тренировка. Игра по расписанию. Вопросы?

Вопросов не было. Все молчали. Но в глазах у каждого горел огонь, который зажёг в них Крест.

* * *

В учительской горел свет. Тамара Петровна и Алиса сидели за одним столом – это уже почти вошло у них в привычку за последние сутки. Перед ними, как и вчера, громоздились пустые чашки с кофе и исписанные листки с номерами больниц. Они только что закончили очередной обзвон и теперь молчали, глядя в одну точку.

Дверь открылась, и вошёл Косарев. По его лицу женщины сразу поняли: что-то изменилось.

– Тамара Петровна, Алиса. Есть новости. Мы знаем, где Вениамин Львович.

Завуч вскочила, опрокинув чашку. Кофе разлился по столу, но она даже не заметила.

– Где⁈

– В старой котельной за Восточным посёлком. Там его держат бандиты. Я сейчас еду к Борзову. Мы готовим операцию с полицией. – Косарев говорил быстро, чётко, как человек, который принял решение и больше не колеблется.

– Я с вами, – Алиса решительно поднялась.

– И я, – Тамара Петровна выпрямилась во весь свой небольшой рост.

– Нет. Вы нужны здесь. – Косарев посмотрел на них по очереди. – Тамара Петровна, я оставляю школу на вас. Завтра игра. Команда должна быть готова. Форма должна быть готова. Вениамин Львович, если всё получится, приедет прямо к началу. И школа должна его встретить. Как он того заслуживает.

Тамара Петровна на секунду замерла, потом медленно выпрямилась. Плечи её расправились, подбородок приподнялся.

– Понимаю, – сказала она. – Школа будет готова. Я лично всё проверю. Журналы, форму, расписание. И трибуны. Алиса, вы поможете мне?

Англичанка поправила очки и неожиданно улыбнулась:

– Да, Тамара Петровна. Обещаю.

Косарев кивнул и направился к двери, но на пороге обернулся:

– Спасибо. Я позвоню, как только будут новости.

Когда дверь за ним закрылась, Тамара Петровна и Алиса переглянулись.

– Ну что, Алиса. Кажется, у нас сегодня и завтра самые важные дни в жизни этой школы.

– Тогда давайте сделаем так, чтобы они запомнились, – ответила англичанка.

* * *

В кабинете Борзова-старшего было светло и душно. Хозяин сидел за дубовым столом, заваленным бумагами и картами, и только что закончил разговор с начальником своего ЧОПа. Когда Косарев вошёл, Борзов поднялся навстречу и пожал ему руку.

– Сергей Алексеевич. Выглядите так, будто не спали неделю.

– Я и не спал, – ответил Косарев, опускаясь в кресло. – Вадим Игоревич, мы были правы. Это котельная. Только что парень, который работал на Шрама, подтвердил.

Борзов замер. Потом медленно сел обратно в кресло.

– Кротов? Тот самый?

– Да. Он пришёл сам. Рассказал, что это резервный склад. Там хранят товар, когда на основной точке становится горячо. И там держат Веню. Больше негде.

Борзов схватил телефон и набрал номер.

– Глеб! Ты где сейчас? Едете к котельной? – Он выслушал ответ и резко бросил: – Отставить! Только скрытное наблюдение. Никаких активных действий. Если бандиты заметят вас, они могут убить заложника. Понял? Только наблюдать. Докладывать мне каждые полчаса.

Он положил трубку и повернулся к Косареву:

– Они как раз туда ехали. Теперь будут наблюдать издалека. Но нам нужно больше.

– Мне нужно к Приходько, – сказал Косарев. – Срочно.

– Стойте. – Борзов поднял руку. – Капитану никто не одобрит операцию после провала. Вы же слышали, что он вам сказал: его чуть не уволили, он писал объяснительные. Ему нужно основание. Официальное. Чтобы начальство дало добро и выделило людей.

– Где мы возьмём основание за пару часов?

Борзов нажал кнопку селектора на столе:

– Марина, пригласи ко мне юристов. Немедленно.

Через минуту в кабинет вошли двое – мужчина лет сорока в дорогом костюме и молодая женщина с планшетом. Оба выглядели так, словно их подняли среди ночи, но были собраны и деловиты.

– Значит так, – Борзов встал и опёрся руками о стол. – У нас похищение человека. Учитель физкультуры третьей школы Вениамин Львович Коробков. У нас есть свидетель – Денис Павлович Кротов, бывший закладчик, который знает место, где держат заложника, и готов дать показания. У нас есть адрес: старая котельная за Восточным посёлком. Мне нужно заявление в полицию – официальное, на бумаге, с показаниями свидетеля. Заявление о похищении. Заявление о наркопритоне. Готовьте документы.

Юрист-мужчина поправил галстук:

– Вадим Игоревич, для официального заявления нужны паспортные данные свидетеля. И его подпись.

Борзов взял телефон, Косарев продиктовал номер Крота, и хозяин кабинета включил громкую связь. Гудок. Второй. Третий.

– Алло? – голос Крота звучал глухо и тревожно.

– Денис, это Борзов, Сергей Алексеевич мне все рассказал и я знаю, как действовать в этой ситуации. Ты готов подтвердить показания? Официально. Под запись. Твои данные пойдут в полицию.

В трубке повисла пауза. Потом Крот ответил – тихо, но твёрдо:

– Да. Готов. Записывайте.

Он продиктовал свои паспортные данные – медленно, чётко, стараясь, чтобы голос не дрожал. Борзов записывал на диктофон. Юристы фиксировали каждое слово.

– Денис, – сказал Борзов, закончив запись. – Ты всё правильно делаешь. Потом подпишешь бумаги. А пока – спрячься. Уезжай.

– Мама на даче. Я… я пока здесь. Если понадоблюсь – звоните.

Он отключился. Борзов повернулся к юристам:

– Всё слышали. Работайте. И сделайте так, чтобы эти бумаги ушли в управление МВД прямо сейчас и произвели эффект разорвавшейся бомбы. Мне нужно, чтобы через час у начальника УВД на столе лежало официальное заявление о похищении человека с показаниями свидетеля. Задействуйте все наши рычаги, попросите нужных людей в области, я в долгу не останусь.

Юристы переглянулись. Мужчина кивнул:

– Будет сделано, Вадим Игоревич. Мы оформим в течение получаса и отправим с курьером.

Они вышли. Косарев проводил их взглядом и повернулся к Борзову:

– Теперь Приходько?

– Теперь Приходько.

Борзов набрал номер капитана. Гудки шли долго – пять, шесть, семь. Наконец в трубке раздался хриплый, недовольный голос:

– Борзов? Ты знаешь, который час? Я вообще-то отстранён. Меня чуть не уволили из-за вашего физрука. И если ты звонишь, чтобы сказать мне об этом ещё раз, то иди к чёрту.

Борзов включил громкую связь и положил телефон на стол. Косарев молча слушал.

– Знаю, – спокойно ответил Борзов. – Поэтому и звоню. У нас есть информация, где держат Вениамина Львовича.

В трубке повисла пауза. Слышно было, как Приходько закуривает – щелчок зажигалки, глубокий вдох, выдох.

– Ну и где?

– Старая котельная за Восточным посёлком. Есть свидетель – бывший закладчик, он готов дать показания. Мои юристы уже готовят официальное заявление о похищении человека. На имя начальника УВД.

Приходько усмехнулся. Смех был горький, злой:

– И ты думаешь, мне дадут ОМОН после того, как я штурмовал пустой склад? Да меня чуть не лишили звания! Меня заставили писать объяснительную на пятьдесят листов! Мой начальник сказал, что если я ещё раз что-то подобное выкину он меня лично уволит к чертям собачьим!

– Капитан, – голос Борзова стал жёстким, как металл. – Послушайте меня внимательно. Сейчас мои юристы отправляют в управление полный пакет: заявление о похищении, показания свидетеля, информацию о наркопритоне. Это официальные бумаги. С гербовой печатью. Они лягут на стол вашему начальству через полчаса, одновременно с этим, нужные люди в области так же создадут информационный шум и давление. И если вы хотите реабилитироваться – вы должны быть тем, кто проведёт операцию. А не сидеть дома и жалеть себя.

В трубке снова повисла тишина. Потом послышался звук – кажется, Приходько отставил бутылку.

– Допустим. Что конкретно у вас есть?

– Мой ЧОП уже ведёт скрытное наблюдение за котельной. Мы с Косаревым сейчас так же туда подтянемся.

– Вы с ума сошли⁈ – голос Приходько взорвался яростью. – Не смейте туда ехать! Это полицейская операция! Вы гражданские! Если вы полезете туда, вас убьют, а я потом буду отвечать!

– Капитан, – Борзов говорил спокойно, как с ребёнком. – Я не собираюсь штурмовать здание. Я буду ждать вас. Но я буду там. Потому что этот физрук тренирует моего сына. Потому что мой сын не спит вторую ночь и ждёт его. Потому что этот человек сделал для детей нашего города больше, чем все мы вместе взятые. Мы годами закрывали глаза на закладчиков, считая, что уж наши то дети точно от этого ограждены, а чужие, ну что – чужие, пусть как-то справляются… Я не могу сидеть в кабинете и пить кофе, пока его убивают. Я буду ждать вас на месте. Приводите себя в порядок и выезжайте.