Текст книги "Физрук по понятиям (СИ)"

Автор книги: Евгений Попов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Приходько выматерился – длинно, витиевато, с чувством.

– Борзов, я тебя… если ты туда полезешь…

– Я сказал – я буду ждать вас. До связи, капитан.

Борзов отключился. Косарев, сидевший напротив, выдохнул:

– Думаете, он приедет?

– Приедет. – Борзов встал и взял с вешалки куртку. – Он мужик. Просто ему нужно было дать шанс. И мы ему этот шанс дали. Поехали.

* * *

Овраг за Восточным посёлком был заросшим и диким. Старые лиственницы нависали над склоном, цепляясь корнями за осыпающуюся землю. В низине, среди кустов шиповника, стоял чёрный «Гелендваген» Борзова. Рядом, в камуфляже и с биноклем, расположился начальник ЧОПа Глеб – сухой, жилистый, с военной выправкой. Ещё двое его людей прятались в кустах выше по склону, откуда открывался вид на котельную.

Борзов и Косарев подъехали, припарковались и пересели в машину к Глебу.

– Что у нас? – спросил Борзов.

– Тишина. – Глеб опустил бинокль и развернул планшет. – За последние четыре часа из котельной выезжал чёрный «Мерседес». Бронированный. Номера областные. Внутри – мужчина лет шестидесяти, с тремя телохранителями. Держится как большая шишка. Уехал в сторону южной трассы. Судя по всему, это кто-то из верхушки их иерархии. Седина, дорогой костюм, перстень. Охрана профессиональная. Уехал и не вернулся.

– Упустили, – мрачно сказал Косарев.

– Мы вели скрытное наблюдение, – спокойно ответил Глеб. – У нас не было приказа на задержание. Кроме того, через час после «Мерседеса» из котельной выезжал ещё один человек. Здоровый, с перевязанным носом. Судя по описанию – Бык, подручный Шрама. Ездил в город, вернулся через сорок минут с пакетами из фастфуда. Пакетов немного – на четырёх-пятерых человек. Значит, внутри сейчас не больше пяти людей, считая заложника.

Борзов кивнул. Он смотрел на котельную – приземистое кирпичное здание с покосившейся трубой, которая чернела на фоне серого неба. В окнах – ни огонька. Только лёгкий дымок над трубой говорил о том, что внутри кто-то есть.

Через полчаса к оврагу подъехал служебный «УАЗ», а за ним – ПАЗик с группой захвата. Из «УАЗа» вышел Приходько. Он был в бронежилете поверх кителя, с рацией в руке. Вид у него был уставший, но собранный – ни следа вчерашнего отчаяния. Он быстро пересёк поляну и залез в «Гелендваген» к Борзову.

– Ну, супермены, – сказал он, захлопывая дверцу. – Докладывайте.

– Доброе утро, капитан. Рад, что вы приехали. – Борзов кивнул Глебу. – Глеб, докладывай.

Глеб повторил то, что рассказал Борзову: чёрный «Мерседес», трое охранников, важная шишка, Бык с пакетами из фастфуда.

Приходько слушал, не перебивая. Потом мрачно кивнул:

– Ясно. Шестёрки, значит. И Шрам. Главный уехал. Хреново.

– Почему? – спросил Косарев.

– Потому что главный нам был бы нужнее всего. Но с другой стороны – меньше сопротивления при штурме. – Он повернулся к Косареву. – Теперь вы. Что за звонок? Борзов говорил – Вениамин Львович вам звонил.

Косарев выпрямился на сиденье:

– Да. Вчера. Он набрал мой номер, но говорил не со мной.

– Что значит «не с вами»?

– Он сказал: «Кресту, Додик хочет встретиться. Завтра. В полдень. У старого дуба. Приходи один. Это очень важно». И всё. Сбросил.

Приходько нахмурился:

– Крест? Это ещё кто? Почему вы не сказали об этом раньше?

– Потому что я не сразу понял, что это значит. – Косарев потёр лицо ладонями. – Крест – это кличка. Старая. Так звали друга моего отца. Серёга Крест. Он погиб в девяносто четвёртом. Но Вениамин Львович знал эту кличку. Он вообще знает про девяностые такое, чего знать не должен. И он позвонил мне, сделал вид, что я – посредник. Назначил встречу, которой на самом деле не будет.

– Он блефовал, – медленно произнёс Приходько. – Он убедил бандитов, что где-то прячется этот самый Крест. Что он может его выманить. Так?

– Так, – подтвердил Косарев. – И это, скорее всего, оттянуло его смерть. Если они поверили – его возьмут с собой завтра утром, когда поедут к дубу. Или уничтожат на месте, если поймут, что он врал.

Приходько помолчал, переваривая. Потом повернулся к Борзову:

– Значит, у нас есть сегодняшний день и ночь. Ваш ЧОП пусть снимается. Дальше работаем мы. Я выставляю снайперов вот здесь и здесь, – он ткнул пальцем в планшет. – Группа захвата будет ждать в овраге. Штурм – как только они попытаются вывезти заложника. Или если ситуация внутри изменится. Или если мы получим подтверждение, что заложника начали убивать.

Борзов кивнул:

– Мои люди могут пригодиться, капитан.

– Ваши люди – гражданские. Я и так рискую погонами, допуская вас сюда. Всё, Борзов. Спасибо за информацию и за бумаги. Дальше – наша работа.

Борзов коротко кивнул:

– Принято. Глеб, снимаемся. Но оставьте нам кофе и пару бутербродов. Мы с Сергеем Алексеевичем останемся здесь.

Приходько уставился на него:

– Что⁈

– Мы перегоним машину вон за тот овраг, – Борзов показал в сторону леса. – И будем ждать. Наблюдать. Не мешая вам. Если тренер моего сына выйдет оттуда живым – я хочу быть первым, кого он увидит.

Приходько долго смотрел на него. Потом неожиданно усмехнулся – коротко, криво, но без прежней злобы:

– Вы оба психи. Как и ваш физрук. Ладно. Сидите. Только под ногами не путайтесь. И если что – сразу в укрытие. Поняли?

– Поняли, – ответил Борзов.

Приходько вылез из машины и направился к группе захвата, на ходу отдавая приказы. Через полчаса снайперы заняли позиции, ОМОН рассредоточился в оцеплении, а «Гелендваген» переехал за овраг и замаскировался среди деревьев.

Косарев и Борзов остались вдвоём. Они сидели в салоне, пили кофе из термоса и смотрели на котельную, которая темнела вдали.

– Как думаете, он жив? – спросил Косарев.

– Жив. Если бы хотели убить – убили бы сразу. Раз держат – значит, нужен. А ваш физрук, судя по тому, что я о нём знаю, умеет убеждать людей. Даже бандитов.

Косарев покачал головой:

– Он странный. Вениамин вдруг как-то заговорил по-другому. Стал жёстким. Целеустремлённым…

Борзов молчал. Потом тихо произнёс:

– Может быть, это не ваше дело, Сергей Алексеевич. Может быть, есть вещи, о которых лучше не спрашивать. Иногда человек получает второй шанс. И то, кем он был раньше, уже не важно. Важно только то, что он делает сейчас.

Косарев посмотрел на него задумчиво.

– Вы правы, – сказал он наконец. – Сейчас главное – чтобы он выжил.

– Выживет. Я в него верю.

Глава 16

Лязг засова ударил по ушам, как выстрел. Я открыл глаза и уставился в темноту. Тело ныло. Рёбра, которые, кажется, были сломаны уже все, пульсировали тупой, изматывающей болью при каждом вдохе. Колено не гнулось.

Дверь кочегарки распахнулась. В проёме, заслоняя тусклый свет из главного зала, стоял Бык – качок с перевязанным носом, который до сих пор не мог простить мне сломанную переносицу. Его повязка уже пропиталась кровью и желтоватой сукровицей, а маленькие глазки сверкали злобой пополам с невыспанностью. Он ухмыльнулся, увидев, в каком я состоянии, и процедил сквозь зубы:

– Подъём, физрук. Додик приехал. Сейчас поедешь с нами. Встречать твоего хвалёного Креста.

Я с трудом поднялся. Руки были связаны за спиной – на этот раз не пеньковой верёвкой, которую можно перетереть о ржавую трубу, а пластиковым хомутом. Грамотно, суки. Хомут впивался в запястья до крови, и я знал: такую удавку голыми руками не возьмёшь. Нужен нож.

Бык схватил меня за шкирку и выволок из кочегарки. Я не сопротивлялся. Копил силы. В главном зале котельной было светло и суетно. Додик в своём неизменном дорогом костюме – сегодня тёмно-сером, с искрой, – стоял у ржавого стола, разложив какие-то бумаги. Его золотая печатка поблёскивала в тусклом свете ламп. Шрам, его правая рука, проверял оружие – старый «ПМ» с глушителем, который он методично разбирал и смазывал, словно готовился к параду. Ещё четверо охранников – трое из тех, что приехали с Додиком, крепкие, молчаливые ребята в чёрных куртках, и Псих, нервный подручный Шрама с бегающим взглядом, который, казалось, ждал подвоха от каждой тени. Все были при оружии.

Додик поднял голову, оглядел меня с головы до ног – избитого, окровавленного, в рваной рубашке – и усмехнулся. Усмешка была холодной, как лезвие.

– Выглядишь паршиво, физрук. Ничего, скоро это закончится. Или твой Крест придёт к дубу, и мы с ним побазарим, или ты умрёшь. Всё просто.

Тут меня пронзила идея. Старая, как мир, но эффективная. В девяностые мы с Лёхой так однажды развели троих амбалов на рынке.

– Слышь, Додик, – сказал я хрипло, стараясь, чтобы голос звучал жалобно.

Додик обернулся.

– Что?

– Мне надо в туалет. По-большому.

В зале повисла тишина. Шрам замер с пистолетом в руке. Псих хихикнул, но тут же осёкся под взглядом хозяина. Додик медленно повернулся ко мне.

– Что⁈

– В туалет, говорю. Живот крутит. Не доеду я до дуба в таком виде. Обделаюсь прямо в твоей тачке. А там салон поди кожаный.

Додик перевёл взгляд на Быка. Потом снова на меня. В его глазах мелькнуло брезгливое раздражение – брезгливость старого барыги, который привык к дорогим ресторанам и не желал, чтобы какой-то физрук портил ему кожаный салон.

– Бык! – рявкнул он. – Отведи его. И чтоб без фокусов. Головой отвечаешь.

Бык, ворча что-то про «лучше б я его сразу пристрелил», схватил меня за плечо и потащил в другую комнату. Там подтолкнул меня к какой-то подсобке.

– Давай. Быстро. Мне ещё твою рожу терпеть в машине.

Я остановился.

– Слышь, Бык. Ты мне руки развяжи. Как я штаны спускать буду? Связанный?

Он ухмыльнулся. Ухмылка получилась кривая из-за перевязанного носа – я тогда хорошо ему засадил.

– А ты через штаны мочись. Или обделайся. Мне плевать. Додик сказал – без фокусов.

– Додик сказал – без фокусов, но и без дерьма в машине, – я понизил голос, доверительно, почти по-приятельски, как базарили когда-то с братвой в сауне. – Ты же с ним в одном «Мерседесе» поедешь. Представь: салон кожаный, бежевый, наверное. Додик в своём костюме за пять штук баксов. А тут я обделанный. Запах такой, что хоть противогаз надевай. И ехать нам до города минут сорок. Как думаешь, он тебе спасибо скажет? Или, может, заставит тебя потом этот салон вылизывать? Языком.

Бык замер. Я видел, как в его маленьких тупых глазках прокручивается эта картинка, словно в дешёвом кинотеатре. Кожаный бежевый салон. Додик в сером костюме. И запах. Густой, удушливый запах, который въедается в кожу намертво. И качок понял: ничего хорошего из этого не выйдет.

– Ладно, – буркнул он наконец. – Руки развяжу. Но если дёрнешься – башку проломлю. Понял?

– Понял, – сказал я.

Он достал нож – складной, с длинным лезвием, которым, наверное, колбасу резал на завтрак. Одним движением перерезал хомут. Я растёр запястья – кожа на них была стёрта до мяса, пальцы онемели, но это было не важно. Важно было то, что я свободен.

– Давай быстрее, – буркнул Бык, отступая на шаг.

Я повернулся к сортиру. Сделал шаг. Второй. Медленно, как будто всё ещё связанный. А потом резко, без замаха, развернулся и ударил его локтем в горло. Бык захрипел, выпучил глаза, схватился за кадык, выронил нож. Я подхватил складник с земли – тёплая, скользкая от пота рукоять легла в ладонь как влитая – и всадил ему под рёбра. Быстро, без колебаний. Вверх и влево, под самое сердце.

Он рухнул на колени. Захрипел. Потом затих. Я стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел, как его кровь впитывается в слой земли на бетонном полу.

– Два-ноль, – прошептал я и наклонился.

Снял с него автомат – старый АКСУ с потёртым прикладом. Проверил магазин – не полный, Бык раздолбай. Передёрнул затвор, и знакомый металлический лязг отдался в груди теплом. Я улыбнулся. Улыбка вышла кривой из-за разбитых губ, но это была самая счастливая улыбка за последние двое суток.

– Вот теперь побазарим.

Я вошёл в основное помещение котельной через другой ход. Тело Вени, избитое и слабое, всё ещё слушалось плохо, но сейчас это не имело значения. Сейчас я был не Веней. Я был Серёгой Крестом.

Псих стоял у двери в главный зал, спиной ко мне. Он нервно переминался с ноги на ногу и крутил в руках свой пистолет, словно не знал, куда его деть. Он даже не обернулся, когда я подошёл сзади. Просто услышал шорох, начал поворачиваться – и осёкся, увидев дуло автомата.

– Тихо, – сказал я.

Он дёрнулся, попытался вскинуть пистолет, но я опередил. Короткая очередь – три пули в грудь, потом глухой стук падающего тела. Псих рухнул на пол и затих. Я перешагнул через него и двинулся дальше.

В главном зале начался хаос. Охранники Додика, в чёрных куртках – выскочили на шум. Один попытался вскинуть пистолет, но я опередил. Снова три пули в грудь – и он отлетел к ржавому котлу, ударился о него спиной и сполз на пол. Второй залёг как раз за этим котлом и открыл ответный огонь. Пули зазвенели о железо, выбивая фонтан ржавой пыли. Я перекатился, ушёл за угол и дал короткую очередь. Тишина.

– Физрук! – голос Додика, искажённый яростью, раздался откуда-то из глубины зала. – Ты труп! Ты слышишь⁈ Ты уже труп! Я тебя лично на куски порежу!

– Сам ты труп, Додик! – крикнул я в ответ, и мой голос, хриплый и сорванный, перекрыл шум перестрелки. – Тридцать семь лет тебя ждал! С восемьдесят девятого! С того самого спортзала!

Шрам выскочил слева. Он был опытнее остальных – старый, битый волк, который прошёл жесткую школу. У него был пистолет, и он успел выстрелить. Пуля обожгла плечо – острая, режущая боль пронзила руку, и я вскрикнул, но устоял, задело всего лишь по касательной. Развернулся и дал очередь. Шрама отбросило к стене. Он сполз по кирпичам, зажимая рану в груди, и затих. Из-за угла раздался крик, последний охранник Додика почти визжал и пытался открыть дверь, у молодого парня сдали нервы. Выстрел. Тишина.

Я двинулся дальше. В зале остался только один. Додик. Он был в дальнем углу, за каким-то массивным чугунным механизмом, и стрелял одиночными – бережно, расчётливо, как человек, который знает цену каждому патрону.

– Крест! – крикнул он. – Это ведь ты, да⁈ Не физрук! Ты – Крест!

– Угадал, падла! – ответил я.

Я нажал на спусковой крючок. Автомат дёрнулся, но выстрела не было. Затвор заклинило. Патроны кончились. Я отбросил автомат и остался стоять посреди зала, тяжело дыша.

Додик вышел из укрытия.

– Тридцать лет, – сказал он, подходя ближе. – Тридцать лет я думал, что ты сдох. Что тебя застрелили в переулке, как последнюю крысу. А ты всё это время прятался. В школе. Под липовыми документами. Под личиной алкаша-физрука. Кто бы мог подумать. Не знаю, как ты это провернул, но ты сейчас умрешь.

– Не прятался, – ответил я. – Ждал.

– Чего ждал?

– Этого момента. Когда мы встретимся снова.

Он усмехнулся. Усмешка была кривой, дрожащей.

– И что теперь? Патронов у тебя нет. Автомат пустой. Ты стоишь передо мной, избитый, раненый. Ты – никто, Крест. Ты – призрак. А я – живой. И я тебя сейчас убью.

– Помнишь Мытищи? – спросил я, глядя ему прямо в глаза. – Помнишь спортзал на окраине? Помнишь, как твой долговязый зам выхватил ствол, а ты побежал? Ты всегда был крысой, Додик. Всегда бегал. Всегда бросал своих. И сейчас ты тоже побежишь.

– Заткнись! – его голос сорвался на крик.

Он выстрелил. Пуля ушла в потолок – у него дрожали руки. Я метнулся вперёд, сокращая дистанцию, выбил пистолет ударом предплечья и ударил его кулаком в лицо. Он пошатнулся, попытался ответить, но годы брали своё – он был уже не тот, что в девяностые. Я ударил ещё раз, потом ещё. Он рухнул на бетонный пол. Я навис над ним, тяжело дыша, и подобрал его пистолет.

– За пацанов, – сказал я, приставляя дуло к его голове.

Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах был ужас.

– За всех пацанов, которых ты посадил на иглу. За Кешу. За каждую закладку в парке. За всё.

Я нажал на спуск. Выстрел гулко раскатился под сводами котельной.

Я стоял над его телом. Триумфа не было. Только пустота. И усталость. И боль в затылке, которая пульсировала всё сильнее.

Я спустился в подвал. Стеллажи уходили в темноту – десятки, нет, сотни пакетов с белым порошком. На каждом – логотип «три точки». В углу стояла канистра с бензином – как будто приглашая действовать.

Я подошёл к ней, поднял. Открутил пробку. Запах бензина ударил в нос.

Я не остановился пока не вылил весь бензин до последней капли. Отбросил пустую канистру. Достал зажигалку, которую забрал у Быка. Чиркнул. Огонёк заплясал на сквозняке.

– Горите в аду, – сказал я и бросил зажигалку.

Пламя вспыхнуло мгновенно. Бензин занялся с глухим «вух», и огонь побежал по стеллажам, пожирая картон, пластик, порошок. Пакеты лопались от жара, их содержимое вспыхивало разноцветными искрами. Дым повалил к потолку, чёрный и удушливый. Я развернулся и пошёл к вентиляционному люку в моей первой камере заточения.

* * *

В овраге, метрах в трёхстах от котельной, капитан Приходько стоял с рацией в руке и напряжённо вслушивался в эфир. Рядом командир ОМОНа, рослый мужик с седыми висками и нашивкой майора, развернул планшет с тактической схемой. Всё утро было тихо, но эта тишина нервировала больше, чем стрельба. А теперь из котельной донёсся первый выстрел. Потом второй. Потом – автоматная очередь.

– Что там у вас? – рявкнул Приходько в рацию. – Снайпер-один, доклад!

Рация затрещала. Голос снайпера, искажённый помехами:

– Вижу стрельбу внутри. Множественные выстрелы. Автоматные очереди. Потом одиночный пистолетный выстрел. Сейчас тишина. И… вижу дым. Из подвальных окон идёт дым. Возможно, пожар.

Приходько выматерился.

– Всем группам! – заорал он в рацию. – Начинаем штурм! Немедленно! Пошли, пошли, пошли!

ОМОН сорвался с мест. Люди в чёрной форме и бронежилетах, с автоматами наперевес, побежали к котельной. Первая группа выбила главные ворота. Вторая пошла через чёрный ход. Третья рассредоточилась по периметру, перекрывая возможные пути отхода. Через минуту из котельной донёсся доклад:

– Объект взят! Внутри – тела. Много тел. Один раненый – Шрам, живой, но тяжёлый. Заложника нет. Повторяю: заложника нет. И пожар в подвале. Тушите!

Приходько стоял, сжимая рацию, и смотрел на дым, валивший из котельной. Заложника нет. Физрук исчез. Опять.

* * *

Я полз по вентиляционному каналу, обдирая локти и колени. Позади – пожар, крики, топот. Впереди – тусклый свет. Каждый метр давался с трудом: плечо, задетое пулей Шрама, горело огнём, рёбра ныли, колено пульсировало. Но я полз. Потому что не ползти – значит умереть. А умирать я не собирался.

Последняя решётка. Я ударил по ней ногой – раз, другой, третий. Решётка вылетела и с лязгом упала вниз, в грязь. Я выбрался наружу.

Заросший овраг. Свежий воздух ударил в лицо. Я скатился по склону, поднялся на ноги и огляделся. Котельная осталась позади, за деревьями. Из трубы валил чёрный дым. Вокруг – суета, крики, полицейские машины. Но здесь, в овраге, было тихо.

Я двинулся вдоль оврага, подальше от оцепления. Туда, где на старой лесовозной дороге, спрятанный за деревьями, стоял чёрный «Гелендваген» и две фигуры рядом с ним.

Косарев первым заметил меня. Он сорвался с места и побежал навстречу – прямо через мокрую траву, разбрызгивая грязь.

– Веня! Веня, живой! Господи, живой!

– Тихо, Серёга, – прохрипел я. – Без телячьих нежностей.

Подошёл Борзов. Оглядел меня с ног до головы – избитого, грязного, в крови, с пулевым ранением в плече – и покачал головой:

– У вас кровь на плече. И лицо… Вам срочно нужен врач.

– Не моя кровь. Почти. – Я вытер лицо ладонью и посмотрел на Борзова. – Всё, поехали. Игра через полчаса.

– Вам надо в полицию, – сказал Борзов твёрдо. – Давать показания.

– К чёрту полицию, – отрезал я. – У меня игра. Первая игра сезона. Я этим пацанам обещал. Я их не брошу.

– Вы с ума сошли? – Борзов смотрел на меня, как на безумца. – У вас пулевое ранение! Ребра, наверное, сломаны! Лицо – кровавое месиво! Какая игра⁈

– Самая важная игра в моей жизни, – ответил я. – И в жизни вашего сына. И в жизни этой школы. Гоните.

Борзов и Косарев переглянулись. Борзов выдохнул, махнул рукой и открыл дверцу автомобиля.

– Садитесь. Только учтите: если вы сдохнете по дороге, я этого вам не прощу.

– Не сдохну, – я усмехнулся разбитыми губами. – Я ещё твоего сына в сборную выведу.

Машина рванула с места и понеслась по лесовозной дороге. Я сидел на заднем сиденье и смотрел в окно на проплывающие мимо деревья. Всё тело болело невыносимо – каждая мышца, каждая кость. Но на душе было спокойно. Додик мёртв. Шрам ранен. Сеть уничтожена. Наркота горит. Осталось только одно – игра.

– В багажнике спортивный костюм, – сказал Борзов, не оборачиваясь. – Чистый. Я иногда живу в машине – то в зал, то на дачу, то на встречу переодеться. Влажные салфетки в бардачке. Приведите себя в порядок, а то вы детей напугаете. Выглядите как персонаж фильма ужасов.

Я перелез на задний ряд, откинул одно сиденье и нашёл сумку с одеждой. Достал спортивный костюм – дорогой, тёмно-синий, с логотипом «Борзов-Фарм» на груди. Футболка. Кроссовки. Всё чистое, аккуратно сложенное.

– Спасибо, – сказал я, начиная переодеваться.

Каждое движение отдавалось болью. Стянуть рваную рубашку Вениамина – целое испытание: сломанные рёбра прострелили болью при каждом движении, а плечо, задетое пулей, горело огнём. Я замотал его обрывком старой рубашки – на скорую руку, чтобы хоть как-то остановить кровь. Натянул чистую футболку. Потом спортивные штаны. Кроссовки. Всё было великовато, но сойдёт.

– В бардачке салфетки, – напомнил Борзов.

Я нашёл пачку влажных салфеток и начал вытирать лицо. Салфетки становились красными одна за другой. Кровь запеклась на скуле, на губе, на брови. Я вытер, что смог, и заклеил рассечённую бровь пластырем, который нашёлся в аптечке.

– Ну как? – спросил я, закончив.

Косарев обернулся и оценил результат:

– Как будто вышли не из котельной после трёх суток плена, а с тяжёлой тренировки. Синяки, конечно, видны. И пластырь. И плечо… Но не так страшно.

– Сойдёт.

Машина вылетела на трассу и помчалась к городу. За окном проплывали знакомые улицы: супермаркет, аптека, парк, школьный двор. У входа в школу толпились люди – ученики, учителя, родители. Игра уже началась.

– Опаздываем, – сказал Косарев, глядя на часы. – Конец первой четверти.

– Счёт?

Косарев набрал кого-то по телефону и через минуту ответил, мрачнея:

– Проигрываем. Четырнадцать очков. Пацаны без вас… нервничают.

– Ничего, – я открыл дверцу, ещё до того, как машина полностью остановилась. – Ещё не всё потеряно.

Гелик затормозил у школьных ворот. Я вышел из машины – в мешковатом спортивном костюме, с пластырем на брови, хромая, но с высоко поднятой головой. Толпа расступилась. По рядам пробежал шёпот: «Это он… Физрук… Живой…»

На крыльцо выбежали Тамара Петровна и Алиса. Завуч, увидев меня, прижала ладонь ко рту и побледнела. Алиса, напротив, нервно рассмеялась и поправила очки.

– Вениамин Львович! – выдохнула Тамара Петровна. – Господи! Вы… вы…

– Живой, – коротко ответил я. – Игра идёт?

– Да, – сказала Алиса. – Проигрываем. Но теперь, когда вы здесь…

– Вот именно, – я двинулся к входу в спортзал. – Теперь, когда я здесь.

Я прошёл через холл, мимо Михалыча, который, увидев меня, выронил кружку с чаем и замер с открытым ртом. Мимо стенда с расписанием, мимо плаката «Скажи наркотикам НЕТ!», мимо дверей в тренерскую.

И остановился перед дверями в спортзал.

За дверями гудело. Стук мяча, свистки, крики болельщиков, топот кроссовок по паркету. Игра шла. Игра. Команда. Пацаны.

Я положил руку на дверную ручку и на секунду замер. Перед глазами пронеслись лица: Лёха Косой, улыбающийся своей белозубой улыбкой. Палыч, орущий в раздевалке. Додик, лежащий на бетонном полу котельной. Шрам, сползающий по стене. Крот, стоящий у старого дуба со слезами на глазах. Косарев, бегущий ко мне через мокрую траву. Пацаны, которые ждали меня здесь.

– Лёха, – тихо сказал я. – Мы сделали это. Мы с твоим сыном сделали это. Задавили этих тварей…

И рывком открыл дверь.

В лицо ударил свет, шум, гул трибун. На табло горел счёт: 8:22. Минус четырнадцать. На площадке, мокрые от пота, бегали мои пацаны – в новой сине-белой форме с логотипом «Борзов-Фарм» на груди. Савельев под щитом. Сёма на дуге. Кузя с мячом. Тоха и Витя в защите. Они играли. Без меня. Но они играли.

– Таааайм ауууут! – рявкнул я, и мой голос, хриплый и сорванный, перекрыл шум трибун. – Команда! Строиться! Живо!

Всё замерло. Пацаны на площадке остановились и обернулись. Савельев выронил мяч. Сёма оступился и шлепнулся на пятую точку. Кузя открыл рот. А я, прихрамывая, шагнул на площадку.