Текст книги "Физрук по понятиям (СИ)"

Автор книги: Евгений Попов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 2

На крыльцо я вышел, чувствуя себя полным идиотом. На ступеньках, переминаясь с ноги на ногу, стоял парнишка лет двадцати в ярко-жёлтой куртке с какими-то иероглифами на спине. На голове – кепка козырьком назад, на ногах – кроссовки, которые светились неестественным неоновым светом. «Фраер ряженый», – машинально отметил я про себя. В моё время за такой прикид можно было схлопотать по шее просто за то, что вырядился как попугай.

– Вениамин? – спросил парень, хотя по его тону было ясно, что ответ ему не особо нужен. – Вот ваш заказ. «Филадельфия», «Калифорния», угорь запечённый. Приятного аппетита!

Он протянул мне пакет, и я машинально его взял. Заглянул внутрь – пластиковые контейнеры, внутри что-то нарезанное кружочками, белое с красным и зелёным. Пахло, надо признать, вкусно, но вид у еды был совершенно непонятный. «И это жрать?» – подумал я, но вслух пока ничего не сказал. Мало ли, может, в этом времени так принято питаться – разноцветными кружочками из пластиковых корыт.

Парень тем временем достал откуда-то из кармана своей необъятной куртки ещё одну плоскую коробочку с экраном и протянул мне. Экран светился, на нём горели какие-то цифры: «2850 ₽». Я уставился на эту штуку. Она была размером с ладонь, плоская, с глянцевым экраном – ага, вылитый этот телефон без кнопок.

Ну, телефон так телефон. Я взял коробочку и поднёс к уху.

– Алло? – рявкнул я в трубку. – Кто это? Чего надо?

В трубке молчали. Парень-курьер уставился на меня с таким выражением лица, словно я только что на его глазах съел живую лягушку.

– Э-э-э… – протянул он, нервно сглотнув. – Это терминал. Для оплаты. Вы чего?

– Какой, в жопу, терминал? – я опустил коробочку и уставился на неё. – Ты мне телефон суёшь или что? Где трубка? Куда говорить?

Курьер медленно, как для душевнобольного, протянул руку и указал пальцем на экранчик.

– Это… чтобы картой оплатить. Приложить карту. Сюда. Вот сюда.

– Какой картой? – я нахмурился. – Игровой? В дурака играть? Или, может, в «пьяницу»? У меня в молодости колода была краплёная, так я с неё всю общагу обувал…

Курьер явно начал подозревать, что клиент попался, мягко говоря, нестандартный.

– Банковской картой, – сказал он медленно, тщательно выговаривая слова, как для иностранца. – У вас есть банковская карта?

Я полез в карман кофты и вытащил бумажник. Бумажник был кожаный, потёртый, с тиснёной буквой «К». Открыл. Внутри лежало несколько бумажных купюр. Я вытащил их и уставился. Деньги были похожи на рубли, но какие-то… другие. Бумага скользкая, рисунки непривычные, и главное – нулей мало. Сотни, пятисотки, какая-то синяя бумажка с цифрой «2000». В девяносто четвёртом я носил с собой пачки «лимонов», а тут – жалкие гроши. Баксов не было.

– Вот, – я протянул курьеру купюры. – Деньги. Бери и сдачу дай. И чтоб без обмана, я считаю быстро.

Курьер обречённо вздохнул.

– У нас оплата только картой. Или онлайн через приложение. Наличные не принимаем. У вас же карта есть, смотрите.

Он ткнул пальцем в пластиковую карточку, торчащую из кармашка бумажника. Я вытащил её. Кусок пластика с серебристым квадратиком и какими-то цифрами. Ни подписи, ни печати. И что с этим делать?

– И как этой хреновиной платить? – спросил я, вертя карту в руках. – Её что, в эту твою коробочку засунуть надо? Как кассету в видак?

Курьер смотрел на меня с нарастающей опаской. Видимо, в его практике это был первый клиент, который искренне не понимал, как пользоваться банковской картой в 2026 году.

– Можно я сам? – осторожно спросил он и, не дожидаясь ответа, аккуратно взял карту из моих пальцев. Приложил её к экрану терминала. Коробочка пискнула, на экране побежали какие-то строчки, потом из щели вылезла узкая бумажная лента. Курьер оторвал её и протянул мне вместе с картой.

– Вот. Чек. Оплата прошла. Сумма до трёх тысяч, пин-код не нужен. Приятного аппетита.

Он уже собирался развернуться и уйти, но задержался, глядя на меня с искренним беспокойством.

– С вами всё в порядке? – спросил он тихо. – Может, скорую вызвать? У вас вид… немного странный.

– В порядке, – отрезал я. – Бывай, друган. Скажи только: улица Строителей, пятнадцать – это где?

Курьер, видимо, окончательно утвердившись в мысли, что перед ним пациент, сбежавший из дурки, торопливо махнул рукой куда-то вправо.

– Туда. Пять минут пешком. Вон за тем углом.

И быстрым шагом, почти бегом, спустился с крыльца. Через секунду он уже вскочил на велосипед с огромным багажником, навьюченным такими же пакетами, и, не оглядываясь, рванул прочь со двора школы.

– Спасибо, что ли! – крикнул я ему вслед запоздало, но он уже скрылся за поворотом.

Я остался стоять на крыльце с пакетом суши в одной руке и пластиковой картой в другой. В голове шумело. Значит, вот как теперь живут. Деньги – пластиковые, телефоны – без кнопок, терминалы какие-то… Чёрт-те что и сбоку бантик.

Я сунул карту обратно в бумажник, бумажник – в карман, и двинулся в указанном направлении. Надо было найти этот чёртов дом и наконец понять, где я теперь живу.

Улица встретила меня вечерней суетой. Молодая девчонка с наушниками в ушах чуть не врезалась в меня, я едва успел отшатнуться и рыкнуть: «Куда прёшь, коза⁈» Она даже ухом не повела, прошла мимо, продолжая пялиться в экран. «Совсем слепые», – пробормотал я.

Я шёл и вертел головой по сторонам. Город был незнакомый. Не Москва, это я понял сразу – улицы узкие, дома в основном пятиэтажки, никаких тебе сталинских высоток или Ленинского проспекта. Обычный райцентр или небольшой областной город. В моё время такие называли «городами-спутниками» или просто «дырами». Но сейчас даже эта дыра выглядела как декорация к фантастическому фильму.

Вывески на домах пестрели непонятными словами: «Wildberries – пункт выдачи», «Додо Пицца», «Fix Price», «Зоомагазин 'Лохматый друг»«. Я читал по слогам, пытаясь понять смысл. 'Вайлдберриз»? Напрягся, вспоминая свои уроки английского из 80-х. Это что, ягоды дикие продают? Может, клюкву или морошку? Надо будет зайти как-нибудь, проверить. «Додо Пицца» – это, видимо, пиццерия. Пиццу я помнил, её и в девяностые уже делали, правда, называли чаще «итальянским пирогом». А вот «Фикс Прайс» – что за зверь? Цены фиксированные, как в совке что ли? Ну, хоть что-то понятное – ностальгия по утраченной великой стране.

На перекрёстке я замер у светофора. Тот горел красным, и вдруг издал громкий писклявый звук – «пи-пи-пи-пи». Я вздрогнул и начал озираться, ища взглядом машину с сиреной. Никого. Только бабулька с сумкой спокойно стояла рядом, ожидая зелёного.

– Чего пищит? – спросил я у неё.

– Для слепых, – буркнула бабка, не оборачиваясь. – Чтоб знали, когда переходить.

– А-а-а… – протянул я, чувствуя себя полным дураком. Дожили.

Загорелся зелёный, и я двинулся через дорогу. И тут мимо меня, едва не задев плечом, пронёсся парень на какой-то странной штуке – доска на двух колёсиках с палкой впереди. Он ехал стоя, даже не крутя педали или не отталкиваясь ногой, и при этом развил приличную скорость. «Это что, мопед без мотора⁈» – мысленно воскликнул я. В моё время на таких штуках только дети по дворам катались, отталкиваясь ногой. А этот летит как угорелый, ещё и в телефоне что-то смотрит на ходу. «Нееееет… Точно все с ума посходили», – решил я и пошёл дальше.

На углу улицы стоял железный ящик с экраном и прорезью – банкомат, как я потом догадался. Но в первый момент я принял его за игровой автомат. Экран светился, на нём мелькали рекламные картинки – счастливые семьи, чемоданы денег, пальмы. «О, однорукого бандита поставили прямо на улице! – хмыкнул я. – Развелось лохотронщиков, даже в подворотнях уже стоят». Я хотел было подойти и изучить поближе, но заметил, что на меня подозрительно смотрит охранник из соседнего магазина, и передумал.

Наконец я свернул за угол и увидел нужный дом. Обычная девятиэтажка из серого кирпича, с облупившейся краской на балконах и спутниковыми тарелками, усеявшими фасад, как грибы после дождя. У подъезда стояла лавочка, на ней сидели две старушки и оживлённо обсуждали какую-то Машку с пятого этажа, которая «опять вчера до утра музыку слушала».

Я подошёл к двери и остановился. Вместо обычной ручки и кнопки звонка здесь была железная панель с цифрами и маленьким чёрным глазком камеры. Ааааа, кодовый замок. Эту штуку я уже видел, в девяносто четвёртом они только-только начинали появляться в богатых домах, но у нас в районе таких не было. Я нажал на кнопку с цифрой «3» – ничего. Нажал «4» – молчок. Потыкал ещё пару кнопок наугад – панель противно запищала и погасла.

– Веня, ты опять ключ потерял? – раздался скрипучий голос за спиной.

Я обернулся. Одна из старушек с лавочки смотрела на меня с искренним сочувствием и одновременно с осуждением.

– Совсем память пропил, – продолжила она.

– Не твоё дело, мать, – буркнул я. – Как эту бандуру открыть?

Старушка фыркнула, подошла к двери и приложила к панели какой-то круглый брелок на шнурке. Домофон пиликнул, дверь щёлкнула. Бабка толкнула её и, не оглядываясь, зашла в подъезд.

– Спасибо, бабуль, – сказал я ей в спину. – Иди с миром.

– Точно нажрался, – донеслось из подъезда. – С утра уже лыка не вяжет.

Я вздохнул и вошёл следом.

В подъезде на стенах – граффити, наклейки «Замена счётчиков воды» и реклама доставки пиццы. Я нашёл глазами лестницу и начал подниматься. Вениаминово тело, тщедушное и нетренированное, сразу же дало о себе знать. Уже на втором пролёте дыхание сбилось, в боку закололо, а ноги стали ватными. Я остановился, ухватившись за перила, и перевёл дух.

– Да что ж ты за доходяга такой, Веня, – прошептал я, хватая ртом воздух. – Третий этаж осилить не можешь, как алкаш после недельного запоя.

Мимо вниз прошла соседка с собакой, покосилась на меня с подозрением. Вид у меня, видимо, был тот ещё: лицо красное, дышу как паровоз, глаза безумные. «Точно, весь подъезд теперь считает, что я бухой в стельку», – подумал я и, собрав остатки воли, поплёлся дальше.

На четвёртый этаж я заполз, честно говоря, на четвереньках. В глазах темнело, сердце колотилось где-то в горле, а ноги дрожали, как у новобранца после первого марш-броска. Я прислонился спиной к стене и несколько минут просто стоял, пытаясь отдышаться. «Каждое утро – бег, – решил я. – Каждый день. Пока эта дохлая туша не начнёт слушаться. И турник. И гантели. Я из этого Вениамина человека сделаю, даже если он будет сопротивляться».

Отдышавшись, я подошёл к двери с номером «34». Обычная железная дверь с глазком и двумя замками. В кармане Вениамина нашлась связка: два обычных ключа и странный круглый брелок, похожий на таблетку. Точно, у той бабки был такой же ключ! Я вставил круглую таблетку в замочную скважину. Она, разумеется, не подошла. Я попытался вставить её боком, потом под углом – бесполезно. Я начал материться сквозь зубы, дёргая ручку двери.

Соседняя дверь, под номером «33», приоткрылась. В щель выглянул мужик лет сорока в застиранной майке-алкоголичке и трениках. От него пахло перегаром и жареной картошкой.

– Веня, ты чё буянишь? – спросил он хриплым голосом. – Ключ-то от домофона, а не от квартиры! Ты чё, реально в стельку? Третий раз за неделю уже…

– Сам ты в стельку! – рявкнул я. – Я… это… ключи перепутал. Бывай.

Сосед хмыкнул и закрыл дверь. Я услышал, как он проворачивает замок и задвигает засов. Боится, значит. И правильно делает.

Я нашёл на связке нормальный ключ, вставил в скважину, повернул. Замок щёлкнул. Второй замок так же открылся без проблем. Я толкнул дверь и вошёл в квартиру.

В прихожей было тесно и темно. Я нашарил выключатель – обычный, с клавишей, как в моё время, – и зажёг свет. Узкий коридор, заваленный обувью. На вешалке – старая кожаная куртка и длинный вязаный шарф. На полу – коврик с надписью «Welcome», затоптанный до неузнаваемости.

Я прошёл в комнату. Она была совмещена с кухней – типичная однушка в хрущёвке. Диван, застеленный пледом в серо-зелёную клетку. Платяной шкаф с зеркальной дверцей. На стене – полка с книгами, в основном по педагогике и психологии. «Надо же, читал, хлюпик», – хмыкнул я, проведя пальцем по корешкам: «Возрастная психология», «Как найти общий язык с подростком», «Стресс и его преодоление». Видимо, Вениамин искренне пытался понять, как ему работать с детьми, но, судя по тому, что я видел в школе, безуспешно.

На столе у окна стоял старый ноутбук – плоская раскладушка с экраном и клавишами. В моё время такие штуки были только в кино по телевизору. Наши же компьютеры были здоровенными дорогими ящиками с мониторами, а этот – как книжка. Я нажал на кнопку, экран засветился, показал какую-то картинку и потребовал ввести «пароль». Я, разумеется, пароля не знал, поэтому просто закрыл крышку. «С техникой разберёмся позже, – подумал я. – Или вообще не будем разбираться. В моё время люди без этих штук жили и нормально себя чувствовали».

Кухонный уголок был скромным: электрический чайник и газовая плита на две конфорки. В раковине – одинокая немытая чашка с засохшими следами чая. На холодильнике – магнитики с котами и надписью «Крым». Я открыл холодильник: пусто, только початая пачка масла, яйца и засохший кусок сыра. Весело живёт Веня, ничего не скажешь.

На тумбочке у дивана стояла фотография в рамке: Вениамин с женщиной – видимо, матерью – на фоне пальмы. Женщина смотрела строго, даже сурово, а сам Веня на фото улыбался какой-то виноватой улыбкой, словно извинялся за сам факт своего существования. Рядом с рамкой лежала стопка конвертов с печатями: «Срочно оплатите», «Взыскание задолженности» и т.п. Значит, коллекторы не врали. Веня в долгах по самые уши. «Разгребём и это, – решил я. – Но не сегодня».

Я бросил пакет с суши на стол, снял кофту и повесил на спинку стула. Сел на диван. Тот жалобно скрипнул подо мной. Я открыл контейнеры и уставился на содержимое. Кружочки риса с рыбой и ещё какой-то зеленью. В пластиковом пакетике лежали две деревянные палочки, связанные вместе. Я покрутил их в руках, не понимая, зачем эти две палки. Есть ими что ли? Попытался взять ими кусок – палочки разъехались, рис выскользнул и упал обратно в контейнер. Я попробовал ещё раз – с тем же результатом.

– Да ёптыть! – выругался я и отбросил палочки в сторону.

Встал, подошёл к кухонному шкафчику, нашёл ящик с приборами. Ложки, ножи – всё на месте. Я достал обычную железную вилку, вернулся к столу и принялся есть. Подцепил кружочек, отправил в рот. Пожевал. Вкус был странный, непривычный – рис, сырая рыба, какой-то соус, но, надо признать, съедобно. Даже вкусно, если привыкнуть.

– Сойдёт, – сказал я вслух. – Лучше, чем тушёнка. Но палочками эту хрень есть – извращение какое-то. Люди, вы чего, вилок перестали выпускать?

Я доел всё, что было в контейнерах, вытер руки бумажной салфеткой и откинулся на спинку дивана. В голове гудело от впечатлений. Первый день в новом мире подошёл к концу. Я, Серёга Крест, умерший в девяносто четвёртом под пулями, сегодня провёл урок физкультуры, поговорил с коллекторами, поужинал суши и выяснил свой новый адрес. И, кажется, никто, кроме меня, не считает это странным.

Я посмотрел на фотографию Вениамина с матерью. Интересно, где она сейчас? Жива ли? И что мне ей сказать, если она вдруг позвонит или придёт? «Здрасьте, я ваш сын, только не совсем»? Бред.

Ладно, проблемы будем решать по мере поступления. Сейчас – спать. Завтра снова в школу и снова эти дети с их светящимися коробочками.

Я встал, стянул с себя спортивные штаны, майку и, оставшись в трусах, завалился на диван. Плед был колючий, подушка – тонкая, но после сегодняшнего дня я бы уснул и на гвоздях.

Закрыл глаза. Перед внутренним взором проплывали картинки: курьер с терминалом, бабка у домофона, сосед в майке-алкоголичке, светящийся экран телефона с бесконечными уведомлениями.

«Ничего, Серёга, – сказал я сам себе. – Прорвёмся. Ты и не из таких передряг вылезал. А эта… новая жизнь. Она, может, не просто так тебе дадена. Может, у тебя тут дело есть. Незаконченное».

С этой мыслью я провалился в сон – первый сон в чужом теле, в чужой квартире, в чужом, непонятном, но таком манящем 2026 году.

Глава 3

Проснулся я ровно в пять тридцать. Без будильника. Тело Вениамина ещё спало, но внутри, где-то на уровне спинного мозга, сработала старая привычка, вбитая годами тренировок. В моей прошлой жизни я вставал в полшестого каждое утро, даже если лёг в три ночи после стрелки или гулянки. Сначала – пробежка, потом – турник, потом – душ. Дисциплина. Без неё спортсмен превращается в мешок с дерьмом. Без неё бандит превращается в труп.

Я открыл глаза и уставился в чужой потолок. Чужой потолок в чужой квартире. На него падала из не до конца зашторенного окна полоса света, бегущая от люстры к углу. И вдруг, глядя на эту полосу, я провалился в прошлое. Не вчерашнее, не в школьное. В своё. Настоящее.

…Зал, душный и разогретый дыханием сотен глоток, был набит битком. Наша молодёжка спортшколы олимпийского резерва против молодёжки «Спартака». Принципиальное дерби, даже на уровне юниоров. Странно, для молодёжки такой ажиотаж редкость, но сегодня особый случай. Сегодня в ложе, на самом верху, сидят люди из ЦСКА. И, как шептались в раздевалке перед игрой, кто-то из тренерского штаба сборной Союза.

Я, Сергей Крестов, девятнадцать лет, капитан, четвёртый номер, стоял на линии штрафного и пытался отдышаться. Счёт на табло горел красным – 58:46 в пользу красно-белых. Минус двенадцать. До конца третьей четверти две минуты, а игра у нас не клеилась от слова «совсем». Спартаковские защитники, два амбала под два метра с шеями, как у быков, перекрыли мне кислород наглухо. Стоило получить мяч – сразу двойная опека, жёсткие фолы, локти, колени. Судьи свистели редко – молодая кровь, пусть рубятся.

Я бросил взгляд на скамейку. Палыч, наш тренер, стоял красный как рак и орал, размахивая руками. Слов было не разобрать из-за гула трибун, но смысл угадывался безошибочно: «Крест, мать твою, собери команду! Ты капитан или кто⁈» Я отвёл взгляд и посмотрел на трибуны. На самый верх. Там, в затенённой ложе, я разглядел два силуэта в штатском. Один – седой, грузный, с планшеткой для бумаг в руках. Второй – моложе, в тёмных очках, хотя в зале солнца не было. Они смотрели не на игру. Они смотрели на меня. Я чувствовал их взгляды кожей.

Свисток. Мяч у спартаковцев. Они начали свою тягучую, вязкую атаку – перепасовка по периметру, выматывание. Я стиснул зубы и рванул в прессинг. Перехват! Чисто, без фола, я выбил мяч у их разыгрывающего и понёсся к чужому кольцу. Краем глаза видел, как справа, по флангу, летит Лёха Косой. Лёха – мой друг, мой сосед по комнате в интернате, мой «второй номер», хотя по жизни он всегда был первым. Я замахнулся на бросок, защитник купился, прыгнул, и я отдал пас – не глядя, спиной, как мы тренировали сотни раз. Лёха поймал, сделал два шага и положил от щита. 58:48.

Трибуны взорвались. Наш сектор запел что-то нечленораздельное. Я хлопнул Лёху по ладони:

– Красава, Косой!

– Сам красава, Крест! – он улыбнулся своей фирменной улыбкой – белозубой, наглой, но обезоруживающей. – Давай ещё, братан. Они поплыли.

Четвёртая четверть стала моей. Я словно включил второе дыхание. Перехват – проход под кольцо – фол. Два очка с линии, счёт 58:50. Ещё перехват, длинный пас на Лёху – тот вколачивает сверху, счёт 58:52. Спартаковский тренер берёт тайм-аут, орёт на своих, но уже поздно. Мы поймали кураж. Я летал по площадке как угорелый, не чувствуя ног, не слыша свистков, не видя ничего, кроме кольца и мяча. Лёха страховал сзади, подбирал, отдавал, и мы крутили их оборону, как мясорубка.

За минуту до конца счёт сравнялся – 64:64. Последняя атака наша. Мяч у меня. Я веду, смотрю на табло – 15 секунд. На мне висит их центровой, тот самый амбал, дышит в затылок. Я делаю рывок, обвожу одного, второго, вхожу в трёхсекундную зону. На меня сходятся двое. Я прыгаю, уже в воздухе вижу, что бросок накрывают, и в последний момент отдаю пас назад, за дугу. Там, на своей любимой точке, стоит Лёха. Он ловит, секунда, бросок. Мяч летит по высокой дуге и с мягким шелестом проваливается в сетку одновременно с сиреной. 67:64. Победа.

Зал сошёл с ума. Наши скамейки высыпали на площадку, меня тискали, хлопали по спине, что-то кричали. Я стоял, уперев руки в колени, и пытался отдышаться. Потом поднял голову и нашёл взглядом ложу. Седой что-то писал в планшете. Второй, в очках, едва заметно кивнул. Мне? Или показалось?

В раздевалке Палыч орал уже радостно, хлопал меня по плечу так, что я чуть не улетел в шкафчик:

– Крест, красавец! Видел, видел, смотрели они на тебя! Зуб даю, позвонят из ЦСКА! И из сборной! Слышишь, Серёга? Ты – игрок! Настоящий! Впереди Олимпиада в Сеуле, порви их всех, Серёга!

Я улыбался, вытирая пот полотенцем. Рядом сидел Лёха, уставший, но счастливый. Он забил победный бросок, но все говорили обо мне. И он не ревновал. Он хлопнул меня по колену:

– Поздравляю, братан. Я всегда знал, что ты далеко пойдёшь.

– Без тебя я бы не вытащил, – ответил я.

– А ты меня нашёл в углу, – он подмигнул. – Мы команда, Крест. Ты и я. Помни это.

Я помнил. Я верил. Верил, что вот оно – будущее. Москва, сборная, триумф на Олимпийских играх, а потом… Потом может, даже Европа, железный занавес ведь рухнул. Мы с Лёхой вместе, плечом к плечу, я был уверен, что его позовут и не станут рвать нашу связку…

Я тряхнул головой, отгоняя воспоминание. Не время. Не сейчас. Потом, когда-нибудь, я вспомню эту историю до конца. А пока – вставать. Дел по горло.

Я сел на диване, и тело Вениамина отозвалось тупой болью в мышцах. Вчерашний подъём на четвёртый этаж дал о себе знать. «Доходяга, как же ты физруком стал», – снова подумал я, но уже без прежней злости. Скорее с азартом. Из такого материала лепить бойца – интересная задача.

Я прошлёпал босиком на кухню. Включил плиту, нашёл сковородку, разбил два яйца. Пока они шипели, размышлял по-своему, по-блатному, по понятиям. Значит, так. Я – Серёга Крест. Валить меня пытались не раз, но Бог, видать, решил, что я ещё не всё дерьмо разгрёб. Засунул в тело хлюпика, в чужой город, в чужое время. Но главное правило жизни: не можешь изменить обстоятельства – меняй подход. Подход я поменяю. Сначала – тело в порядок. Потом – долги Вени. Потом – школа, дети. А там видно будет.

Яичница подгорела, но я съел её с аппетитом. Затем – душ. В ванной висело мутное зеркало, и я снова уставился на чужое лицо. Жидкие волосы, очки, бледная кожа. Но глаза… Глаза уже были немного другие. Мои. Цепкие, внимательные, с прищуром.

Зубная щётка, которую я нашёл в стакане, была в состоянии старого ковра, съеденного молью в хлам. Щетина торчала во все стороны, как у облезлого ёжика. «Веня, ты вообще за собой следил? – подумал я. – Ладно, купим новую. Если у меня деньги есть на этой пластиковой карте». Я кое-как почистил зубы, умылся, оделся. Спортивный костюм Вениамина, кроссовки. В карман – телефон и бумажник. Я решил, что пробегусь до школы, разомнусь заодно. Уроки вроде с восьми, как и в девяносто четвёртом. В этом хоть что-то не изменилось.

На улице было свежо. Сентябрь, утро, солнце только вставало. Я сделал пару наклонов, размял колени и побежал.

Первые сто метров дались нормально. Вторые – уже тяжелее. К третьей сотне лёгкие загорелись, а ноги стали ватными. Я сбавил темп, перешёл на трусцу, но не остановился. «Терпи, Серёга, – уговаривал я себя. – Ты с порванными связками на костылях скакал, а тут – просто выносливости не хватает». Дышал я, как загнанный конь, но продолжал бежать.

Город просыпался. Дворники мели тротуары, редкие машины шуршали по асфальту. Я свернул в парк, который видел вчера из окна школы. Старые липы, дубы, даже какие-то экзотические деревья, названий которых я не знал. Дендрарий, что ли? Вспомнил: в советское время юннаты такие сажали, изучали природу. Парк был запущенный, но уютный.

Девушка в обтягивающих лосинах, у нас в таких ходили на дискотеки, и яркой футболке бежала мне навстречу. На голове – наушники, в руке – телефон, на запястье – какая-то светящаяся полоска. Она бежала красиво, пружинисто, как настоящая спортсменка. Поравнявшись со мной, она вдруг остановилась, сорвала наушник и уставилась на меня с ужасом.

– Мужчина! У вас всё в порядке⁈ Вы красный как рак! Вам плохо⁈

Я остановился, упёр руки в колени и попытался отдышаться. Сердце колотилось опять как вчера в горле, в глазах плыли круги.

– Нормально, – прохрипел я. – Просто… давно не бегал.

– Вы точно не сердечник? – она с сомнением оглядела меня. – Может, скорую?

– Сказал же – нормально! – рявкнул я, выпрямляясь. – Иди… беги дальше.

Девушка пожала плечами, вставила наушник обратно и убежала. А я остался стоять, хватая ртом воздух. «Позор, – подумал я. – Серёга Крест, гроза Южного района, чуть не сдох на утренней пробежке. И девка это видела. Хорошо хоть не узнала. Хотя… кто меня тут узнает? Я теперь Веня-доходяга».

Я отдышался и двинулся дальше, уже шагом. Бежать больше не было сил. Я шёл и разглядывал утренний город. На остановке висело электронное табло с временем прибытия автобуса. «Ишь ты, – хмыкнул я. – В наше время бабки стояли и гадали: придёт – не придёт. А тут всё по расписанию, как в Швейцарии».

Пока я шёл, несколько раз мне навстречу попадались люди с собаками. Собаки были мелкие, какие-то игрушечные, в попонках и даже в ботинках. Совсем с ума посходили. Собаку в ботинки обувать. Она ж животное, ей босиком бегать положено.

Я подползал к школе уже еле живой, мечтая только о том, чтобы сесть и не двигаться. Но в парке началась какая-то движуха, у самых деревьев. Темная фигура копалась в корнях старого дуба. Я прищурился. Мужик в черной куртке, с рюкзаком. Оглядывается по сторонам, явно нервничает. Что-то закапывает или, наоборот, выкапывает.

Я хотел было окликнуть, но вспомнил про вчерашний конфуз с терминалом. «Ай, мало ли что тут в 2026 году делают, – подумал я. – Может, эколог какой. Опять как дурак выглядеть буду». Я махнул рукой и, тяжело дыша, поднялся на крыльцо школы.

Внутри было пусто и тихо. Педагоги ещё не пришли, дети тоже. Только на входе, в стеклянной будке, сидел охранник – мужик лет пятидесяти, с усталым лицом и животом-арбузом. Он увидел меня, расплылся в улыбке и поманил пальцем.

– Венёк! Заходи, заходи! – он открыл дверь своей каморки. – Накатим?

Я зашёл. На столе стояла открытая бутылка коньяка, два пластиковых стаканчика и нарезанный лимон.

– Чего? – я уставился на него. Сердце всё ещё колотилось после пробежки, я дышал как паровоз, лицо было красное.

– О-о-о, да ты уже готов! – охранник заржал. – Уволит тебя завучиха когда-нибудь. Я-то ладно, я на своём месте сижу, никого не трогаю. А ты вчера, говорят, на уроке такое устроил… Савельева-младшего чуть до инфаркта не довёл.

– Заткнись, – перебил я, пытаясь отдышаться. – Слышь, как тебя…

– Михалыч я. Ты чё, Веня, совсем память отшибло? – он нахмурился. – Или правда перебрал вчера? Ты поаккуратнее, у тебя ж сердце. На медосмотре сказали: может отказать в любой момент. Завязывать надо. Я-то в меру, выпил, закусил, держался бы меня. А ты – даёшь стране угля…

– Заткнись, – повторил я, на этот раз жёстче. – Я серьёзно. Ты видел, кто в парке копается? У дуба.

Михалыч махнул рукой.

– А, задолбали. Ты же сам в курсе. Наркоманы чёртовы. Закладки делают. Каждый день одно и то же.

Я перевёл взгляд на стену. Вся каморка была обклеена плакатами: «Скажи наркотикам НЕТ!», «Наркотики – смерть!», «Сообщи, где торгуют смертью!». Я снова посмотрел на Михалыча.

– Наркота? – медленно переспросил я. – И ты такой спокойный сидишь? Да их давить надо, как клопов. По понятиям, за такое…

Михалыч хмыкнул и отпил из стаканчика.

– По понятиям, говоришь? Ну-ну. А ты их задави. Мне-то что? Моё дело – сидеть, смотреть в экран.

Он кивнул на стену, где висели два монитора, показывающие картинки с камер. Я подошёл ближе. Камеры показывали коридоры, вход, спортзал. Но половина экранов была чёрной.

– А эти чего не работают?

– А половина не работает, – Михалыч вздохнул. – А вторая просто показывает, но не записывает. Сервер полетел ещё в прошлом году. Финансирования нет. Наша школа на задворках, позор области. Кому мы нужны?

Я долго смотрел на чёрные экраны. Потом повернулся к Михалычу.

– Ладно. Я к себе. Уроки скоро.

– Иди, иди. И это… Венёк. Ты это… не лезь куда не надо. Наркота – дело серьёзное. Там люди нехорошие. А ты физрук. У тебя сердце больное. И вообще.

Я ничего не ответил. Вышел из каморки и направился в тренерскую.

В тренерской было тихо. Я сел на стул, закрыл глаза и попытался выстроить в голове картину. Значит, так. Школа. Парк. Закладки. Охранник, который пьёт на работе. Завуч-церберша. И директор, которого я ещё не видел.

Дверь распахнулась. Легка на помине. Только вспомнил. На пороге стояла Тамара Петровна. Вид у неё был торжествующе-зловещий.

– Вениамин Львович! Вас вызывает директор. Немедленно.

– Зачем? – спросил я, не двигаясь.

– Жалоба от родителей Савельева. На ваше вчерашнее поведение. Угрозы, оскорбления, превышение полномочий. Собирайтесь. И приведите себя в порядок, на вас лица нет.

Она развернулась и ушла, цокая каблуками. Я вздохнул, встал и поплёлся к кабинету директора.

Кабинет был на втором этаже. Табличка: «Директор школы №3: Косарев Сергей Алексеевич». Косарев? Алексеевич? В памяти вспыхнул образ – парень с белозубой улыбкой, Лёха Косой…

Я постучал.

– Войдите.

Я открыл дверь и замер на пороге. За столом сидел мужчина, не старый. Крепкий, с военной выправкой, коротко стриженный. И лицо. Это лицо я видел тысячи раз. Там, в девяностых. Лёха Косой. Один в один.

– Вениамин Львович? Проходите, садитесь, – директор указал на стул.

Я сел, не сводя с него глаз.

– Что-то не так? – спросил он, заметив мой взгляд.

– Нет. Просто… вы очень похожи на одного человека. Из девяностых. Я его знал…

Директор удивлённо поднял бровь.

– Из девяностых? Вениамин Львович, позвольте спросить: сколько вам лет?

Я замялся. Чёрт. Вениамину на вид не больше тридцати, от силы. А я говорю о временах, когда он ещё пешком под стол ходил.

– Тридцать четыре, – соврал я. – Просто у меня дядя был… Он рассказывал. И фотографии показывал.

– Понятно, – директор кивнул. – Ну, я вас вызвал по поводу жалобы от мамы Савельева. Она утверждает, что вы угрожали её сыну физической расправой. Это правда?

– Нет, – спокойно ответил я. – Я ему перспективы обрисовал. По понятиям. Парень талантливый, но распущенный. Если его не приструнить, сопьётся или сядет. Я таких… на примерах видел.

Директор внимательно смотрел на меня.

– На каких примерах, если не секрет?

– Жизненных, – отрезал я. – Сергей Алексеевич, можно вопрос? Ваше отчество…