Текст книги "Физрук по понятиям (СИ)"

Автор книги: Евгений Попов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Физрук по понятиям

Глава 1

Сознание возвращалось рывками – точно так же выныриваешь из ледяной воды, когда лёгкие уже горят огнём, а перед глазами пляшут багровые круги. Последнее, что я помнил оттуда, – это грохот выстрела, грязный асфальт, в который я впечатался щекой, и крик Лёхи Косого: «Крест, падай, сука!». Кричал он уже поздно. Пуля вошла под левую лопатку и застряла где-то внутри, превратив меня, Сергея Ивановича Крестова по кличке Крест, из живого мужика тридцати с хвостиком лет в остывающее мясо. Это был август девяносто четвёртого…

А теперь я лежал на чём-то жёстком, тело ломило и в правую ноздрю мне нагло лезла пылинка. Я хотел смахнуть её привычным движением – но рука не послушалась. Вместо резкого взмаха вышло какое-то вялое трепыхание, словно я не руку поднял, а лапку дохлого воробья.

Я открыл глаза.

Потолок. Обычный бетонный потолок, крашенный в белый цвет, но уже облупившийся, с трещиной, бегущей от угла к центру. Где я? В больнице? Нет, больничные палаты я знал хорошо, пришлось повидать всяких – шрамов на моем теле было предостаточно. Я скосил взгляд. Рядом стоял стол, заваленный какими-то папками и журналами. На стене висел выцветший плакат с каким-то улыбающимся лыжником в смешной шапке с помпоном. Твою мать, где я?

Я попытался сесть, и тело снова подвело. Оно было чужое. Двигалось не так, как должно. Моё тело было мощным, битым жизнью и уличными драками, с наколками на костяшках и шрамами на рёбрах. А это… Я с трудом поднял руку и уставился на неё. Тонкая, бледная, с длинными пальцами пианиста и чистыми, ухоженными ногтями. На запястье болтался какой-то плетёный браслетик из цветных ниток, какие носят хиппи или малолетние дурочки. Меня замутило. Я не мог понять, сплю я, брежу в предсмертной агонии или действительно попал в какой-то дурной сон.

– Вениамин Львович! – раздался над ухом визгливый, женский голос. – Вы опять спите на рабочем месте⁈ Это неслыханно!

Я повернул голову на звук. Надо мной нависала тётка неопределённого возраста – от сорока до шестидесяти, с жидким пучком волос на затылке, стянутым так туго, что уголки глаз у неё приподнялись, как у китайца. Одета в серый мышиный костюм, на груди болтаются бусы из крупного янтаря. Губы поджаты в тонкую нитку, глаза сверлят меня с праведным гневом. Типичная церберша из тех, что сидят на входах в казённые учреждения и питаются душами посетителей.

– Кто такая? – хрипло спросил я, облизывая пересохшие губы. Голос тоже был чужой – тонкий, какой-то интеллигентский, с противными писклявыми нотками.

Тётка отшатнулась, будто я на неё плюнул.

– Вы что, Вениамин Львович, меня не узнаёте? Это я, Тамара Петровна, завуч! – в её голосе звенело искреннее возмущение. – Вы в своём уме? От вас разит… Да на вас лица нет! Вы что, опять с похмелья⁈ Я вызову полицию!

Вениамин Львович . Слова резанули по мозгам ржавой бритвой. Какой, к лешему, Вениамин Львович? Я – Сергей Крест, держатель общака с трёх вокзалов. Меня знали в лицо и боялись в тёмных переулках от Люблино до Бирюлёво. А эта мышь в сером называет меня каким-то… Вениамином? Стоп… Полиция⁈ Я в Европе или Америке?.. Леха Косой вывез меня раненного, чтобы не нашли и не добили те гады?

Я с трудом поднялся на ноги, ухватившись за край стола. В глазах потемнело от резкого движения. Тётка – Тамара Петровна – попятилась к двери, но не ушла, замерла, как кобра перед броском.

– Тамара Петровна, – процедил я, пытаясь придать своему новому голосу хоть немного привычной стали. Получалось плохо, но интонации всё же пробивались сквозь чужую глотку. – Не надо полиции. Я… Прилёг на минутку. Голова закружилась. Давление, наверное.

Она подозрительно сощурилась, но тон немного сбавила.

– Давление у него, – фыркнула она. – Скажите спасибо, что я вас прикрываю перед директором. У вас через пять минут урок в девятом «Б»! Приведите себя в порядок, Вениамин Львович. И чтобы я больше не видела вас спящим в тренерской! Это школа, а не ночлежка.

Она резко развернулась на каблуках и вышла, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась побелка. Я остался стоять посреди комнатушки, которая, как я теперь понял, была кабинетом физрука. Вдоль стен – стеллажи со старыми мячами, скакалками, какими-то обручами. В углу – сломанная лыжа. На стене – выцветшие портреты каких-то спортсменов, лица не знакомы… А я – в чужом теле, в чужой одежде (какой-то дурацкий спортивный костюм болотного цвета с вытянутыми коленками), с чужим именем.

Подошёл к мутному зеркалу, висевшему на внутренней стороне дверцы шкафа. Из отражения на меня смотрел мужик лет до тридцати, с жидкими светлыми волосами, зачёсанными на пробор, маленькими бегающими глазками и неуверенным, словно вечно извиняющимся выражением лица. На носу – очки в тонкой золотистой оправе. Я машинально сдёрнул их и посмотрел на мир своими новыми глазами. Мир расплылся в мутное пятно. Чёрт. Пришлось надеть обратно. Я сжал кулак и посмотрел на него в зеркале. Даже сжатый изо всех сил, он выглядел как кулак ребёнка – ни шрамов, ни сбитых костяшек. Что за чертовщина?

Ладно. В девяностые я и не из таких передряг вылезал. Если меня занесло в чужое тело, значит, так тому и быть. Сейчас главное – не сдохнуть с голоду, не вылететь с этой работы (кем бы ни был этот Вениамин, он, видимо, учитель), и понять, что это за мир вокруг. Я одёрнул дурацкую кофту от спортивного костюма и вышел в коридор.

Школа встретила меня гулом. Где-то звенел звонок – резкий, электрический, совсем не похожий на старый механический дребезг из моего детства. Коридор был залит ярким неестественным светом ламп, и по нему сновали дети. Сразу бросилось в глаза: они все были какие-то… другие. Не та шпана, что росла в моём дворе. У нас в четырнадцать лет пацаны уже знали, что такое работа на заводе, или шустрили на рынке, таская коробки. У них были жёсткие взгляды и руки в цыпках. А эти – чистенькие, гладкие, одетые кто во что горазд. Никакой формы, просто джинсы, футболки с непонятными надписями на английском, хотя язык я в юношестве учил, готовился к спартакиаде… Но главное – почти у каждого в руках была какая-то светящаяся коробочка.

Я пригляделся к одной девчонке, что стояла у подоконника. В руках у неё был плоский прямоугольник размером с ладонь, который светился картинками. Она водила по нему пальцем, и картинки менялись. Я замер, как вкопанный. Что за хрень? Миниатюрный телевизор? Но он же плоский, как картонка, и без антенны! Она поднесла его к уху и заговорила:

– Да, мам, я после уроков. В Диди посидим с девчонками.

С кем посидим? В каком «Диди»? Я смотрел на неё, как баран на новые ворота. Девчонка, заметив мой пристальный взгляд, фыркнула, закатила глаза и отвернулась, продолжая водить пальцем по светящейся штуковине. Похоже, я выглядел как полный идиот. Вениамин Львович, судя по всему, и был тем ещё чудиком, так что мой остолбеневший вид никого не удивил.

Я двинулся дальше, провожая взглядом других детей. Они не общались друг с другом, как это было в моё время. Не толкались, не орали, не ржали на весь коридор. Они стояли кучками, уткнувшись в эти светящиеся коробочки, и только изредка перебрасывались парой слов. Двое пацанов сидели на корточках у стены и, вместо того чтобы играть во что-нибудь или просто лупить друг друга, тоже молча тыкали пальцами в экраны. Один сказал другому:

– Глянь, мемчик.

– Угар, – ответил второй, даже не улыбнувшись.

Я ничего не понял. Мемчик? Это что, новое ругательство? Ладно, буду разбираться по ходу дела. Пока что нужно было найти этот чёртов 9 «Б» и пережить урок. Я вспомнил, что я вроде как физрук. Что физруки делают на уроках? Мяч дают, и пусть бегают. Может, и здесь так сойдёт. Главное – не подавать виду, что я не понимаю, куда попал.

Дверь в спортзал была приоткрыта. Оттуда доносился гвалт, который показался мне родным и знакомым. Хоть что-то не изменилось за эти годы – дети, предоставленные сами себе, всегда орут и бесятся. Я толкнул дверь ногой (привычка, от которой, видимо, не избавиться) и вошёл.

Картина, открывшаяся мне, была знакома, но с поправками на это странное время. Человек двадцать пять оболтусов. Кто-то сидел на матах, свесив ноги. Кто-то висел на канате вниз головой, демонстрируя чудеса эквилибристики и отсутствие страха свернуть шею. В углу, прямо на гимнастическом коне, сидел здоровенный детина и лениво цедил какую-то жидкость из жестяной банки. Ещё одна пара – парень с девушкой – стояли в обнимку у шведской стенки, не обращая внимания на окружающих. Девушка, заметив меня, нехотя отстранилась и поправила короткую юбку. Имён я не знал, лиц не помнил. Вениаминово сознание, если от него что-то и осталось, молчало, как партизан на допросе.

И только один, самый крупный парень с сальными волосами, развалился на скамейке, широко расставив ноги, и лениво вертел в руках всё ту же светящуюся коробочку. Он поднял на меня глаза, наглые, пустые, и громко, так, чтобы слышал весь зал, произнёс:

– О, Коробков припёрся. Чё, Веня, опять мультики про здоровый образ жизни включать будешь? Иди проспись, алкашня. Дай людям отдохнуть.

В зале заржали. Негромко, но дружно, словно по команде. Я почувствовал, как внутри закипает знакомая волна холодной ярости. Вот, значит, как. Этот щенок меня даже не боится. Он меня презирает. Он привык, что этот Вениамин – тряпка, о которую можно вытирать ноги. Ну что ж. Тряпка кончилась. Начался Крест.

Я, не говоря ни слова, двинулся к скамейке. Шаг, ещё шаг. Кроссовки Вениамина предательски скрипели по крашеному полу. Парень, заметив моё приближение, даже не пошевелился, только ухмылка стала шире. Он был уверен в своей безнаказанности. Я остановился в полуметре от него. Сверху вниз я смотреть не мог – этот кабан даже сидя был мне почти по плечо, но это не имело значения. В моём мире решали не габариты, а взгляд.

Я снял дурацкие золотистые очки, аккуратно сложил их и сунул в нагрудный карман. В зале вдруг стало подозрительно тихо. Ржание стихло, только где-то в углу скрипнул канат. Я наклонился к самому уху парня, почти касаясь губами его сальных волос.

– Слышь, черт, – сказал я тихо, почти шёпотом, но так, чтобы каждое слово, как гвоздь, входило ему в мозг. Голос Вениамина всё ещё был пискляв, но интонации, ритм, сама музыка угрозы – это было моё, родное, из девяностых. – Ты сейчас медленно встаёшь со скамейки. Встаёшь ровно, с ровной спиной. Потом берёшь вон тот оранжевый мяч. И начинаешь нарезать круги по залу. Двадцать кругов. Трусцой. Не останавливаясь. Не оглядываясь. Если ты остановишься или посмотришь на меня раньше, чем я разрешу, – я тебе такую физподготовку устрою, что тебя через месяц в спецназ ГРУ без экзаменов возьмут. Только до конца недели будешь кровью харкать. Ты меня понял, фраерок? Повторять не буду.

Я замолчал. Пацан замер. Его ухмылка сползла с лица. Он смотрел на меня, и в его проступало что-то новое – сначала непонимание, потом искорка страха. Он, как во сне, поднялся со скамейки. Парень был выше меня на полголовы, но сейчас казался сдувшимся воздушным шариком. Не глядя по сторонам, он наклонился, взял баскетбольный мяч и, прижимая его к груди, сделал первый неуверенный шаг по кругу.

В зале стояла мёртвая тишина. Я слышал только шарканье его кроссовок по полу и гулкий стук мяча, когда он случайно ронял его и подбирал. Девушка у шведской стенки смотрела на меня широко открытыми глазами. Парень с банкой замер, не донеся её до рта. Канатоходец наверху перестал раскачиваться.

Я выпрямился, оглядел зал и гаркнул так, что эхо заметалось под высоким потолком:

– Кла-а-асс! Строиться в одну шеренгу вдоль стены! Живо! Кому сказал – бегом!

И они побежали. Засуетились, засуетились, сталкиваясь друг с другом, роняя телефоны и банки. Тот самый парень, что висел вниз головой, чуть не сорвался с каната и теперь прыгал на одной ноге, пытаясь надеть кроссовку. В считаные секунды вдоль стены выстроилась неровная, дрожащая шеренга из двадцати четырёх пар глаз, в которых плескалась смесь страха и удивления.

Я медленно прошёлся вдоль строя, заложив руки за спину, как когда-то ходили конвоиры в зоне. Останавливался возле каждого, заглядывал в лицо. Девчонки опускали глаза, парни старались смотреть прямо, но взгляды всё равно бегали. Я остановился возле того самого детины, который цедил из банки.

– Фамилия? – рявкнул я.

– Кузнецов, – пробормотал он, сглатывая.

– Выплюнь жвачку, Кузнецов. И банку в урну. В следующий раз заставлю полы в зале языком вылизывать. Понял?

– Понял, – пискнул он и метнулся к мусорному ведру.

Я вернулся к центру зала, где мой первый «клиент» уже заканчивал свой десятый круг. Он тяжело дышал, пот катился градом по его сальному лицу, но он не останавливался и не поднимал глаз. Молодец, пацан. Обучаемый.

– Значит так, – сказал я, поворачиваясь к классу. – Меня зовут… Вениамин Львович. И с сегодняшнего дня у нас будут новые правила. Первое: когда я вхожу в зал, вы стоите в строю. Второе: свои светящиеся коробочки, «мемчики» и прочую дрянь сдаёте перед уроком в ящик у входа. Третье: обращаться ко мне – на «вы» и по имени-отчеству. Четвёртое: на уроке физкультуры вы занимаетесь физкультурой, а не чёрт-те чем. Вопросы есть?

Шеренга молчала. Только Кузнецов тихо икнул, но тут же зажал рот рукой.

– Вот и славно, – я усмехнулся краем рта. – Тогда начнём с разминки. Товарищ, – я кивнул в сторону бегающего парня, – как фамилия?

– Са-вель-ев, – выдавил он между вдохами.

– Савельев, достаточно. Встать в строй. Разминку проведёшь ты. Покажи классу, как надо. Если справишься, прощу тебе твою наглую рожу. Не справишься – пойдёшь на дополнительный круг вместе со мной. А я, поверь, бегаю долго.

Савельев, шатаясь, встал впереди строя. Вид у него был жалкий, но в глазах уже горел огонёк не страха, а какого-то лихого задора. Похоже, я в нём не ошибся – крепкий орешек, только распущенный. Будет из него толк, если правильно направить.

Пока он неуверенно показывал наклоны и приседания, я отошёл к окну и выглянул на улицу. Там был двор, залитый асфальтом, припаркованные машины, которые выглядели как космические корабли по сравнению с моей старой «девяткой». По тротуару шла женщина с коляской и разговаривала по той же светящейся коробочке, прижав её плечом к уху. Значит, это не просто маленький телевизор. Это все-таки ещё и телефон. Чудеса.

Урок пролетел на удивление быстро. Савельев, к моему удовольствию, не оплошал – разминку провёл бодро, даже пытался командовать. Я добавил пару упражнений, которые помнил ещё с юношества, и гонял класс до седьмого пота. Но удивительно – никто не ныл, не жаловался, даже девчонки. Они бегали, прыгали и отжимались с каким-то странным энтузиазмом, словно впервые за долгое время на уроке физкультуры происходило что-то настоящее.

Прозвенел звонок. Я отпустил класс, и они, галдя уже по-новому, взбудораженно, высыпали в коридор. Я остался в опустевшем зале один. Бухнулся на скамейку, где недавно сидел Савельев, и уставился в одну точку.

Я, Сергей Крест, умерший под пулями в 1994 году, только что провёл урок физкультуры не пойми где. В чужом теле. С чужим именем. И, похоже, никто, кроме меня, не понимает, что мир сошёл с ума.

Я сунул руку в карман пиджака Вениамина и нащупал там такую же светящуюся коробочку. Вытащил. Она была гладкая, холодная, с чёрным экраном. В моё время портативный телефон был здоровенным «кирпичом» с антенной, который надо было таскать в сумке, а тут – помещается в ладонь, и весит как пачка сигарет. Я повертел коробочку в руках, разглядывая. Экран тут же загорелся, показав какие-то разноцветные квадратики и цифры. Часы, видимо. И дата: 14 сентября 2026 года. Тридцать два года прошло. Тридцать два года, как меня не стало. А мир, судя по этой коробочке, ушёл далеко вперёд.

Я осторожно ткнул пальцем в один из квадратиков. Экран мигнул и показал список каких-то надписей. «Пропущенные вызовы», «Сообщения», «Родительский чат», «Уведомления». Я ничего не понял, но телефон вдруг сам собой ожил и разразился резкой, противной трелью. Я вздрогнул и чуть не выронил его на пол. На экране высветилось: «Входящий: ООО „Быстроденьги“». И ниже, в скобках, приписка, видимо от Вениамина: «НЕ ОТВЕЧАТЬ!!!» (с тремя восклицательными знаками, видимо, от отчаяния).

Я, конечно, тут же нажал на зелёную трубку. Из динамика раздался бодрый, но с хорошо знакомыми мне угрожающими нотками мужской голос:

– Вениамин Львович? Вас беспокоит служба взыскания компании «Быстроденьги». У вас просрочка по займу номер пять шесть семь два три четыре составляет сорок два дня. Вы собираетесь сегодня погашать задолженность?

Я на секунду завис. Займ? Просрочка? Сорок два дня? Да за такое в моё время ноги ломали в подвале, а не по телефону звонили с вежливыми вопросами. Я откашлялся и рявкнул в трубку:

– Слышь, фраер! Ты кому это угрожаешь? Ты меня знаешь? Я таких, как ты, в девяносто третьем…

В трубке повисла короткая пауза. Потом голос, уже без прежней бодрости, но с металлическими нотками, произнёс:

– Вениамин Львович, я вынужден предупредить, что разговор записывается. Вы сейчас угрожаете сотруднику финансовой организации. Это может быть квалифицировано как…

Я опомнился. Чёрт. Вениамин – не Крест. У него нет братвы за спиной в виде «крыши». У него есть только долги и коллекторы, которые звонят по этим чёртовым коробочкам. Я выдохнул и сказал максимально спокойно, хотя внутри всё клокотало:

– Нет, не угрожаю. Деньги будут. Перезвоните через неделю.

И сбросил. Посмотрел на телефон как на ядовитую змею. Значит, Веня ещё и в долгах как в шелках. Прекрасно. Просто прекрасно. Интересно, что ещё он успел натворить в этой жизни? И где он вообще живёт? Я ведь даже адреса своего нового не знаю. В карманах – полупустой бумажник, ключи, этот проклятый телефон да смятая салфетка.

Я снова уставился на экран. Там мигал значок с изображением конверта и надписью «Родительский чат: 47 новых сообщений». Я уже хотел ткнуть в него пальцем, чтобы посмотреть, но телефон опять завибрировал и запел. На этот раз мелодия была другая – какая-то дурацкая, с восточными мотивами. На экране высветилось: «Доставка Суши-Хаус». Тыкнул: «Ваш заказ №445 передан курьеру. Ожидайте через 10 минут. Спасибо, что выбрали нас!».

Я уставился на экран. «Суши-хаус»? Это что ещё за бордель такой? И почему он «хаус»? Дом, что ли? Дом суши? Суша – это вроде земля без воды. Дом земли? Чушь какая-то. Может, это какой-то новый вид продуктового магазина? Или ресторан? В моё время рестораны назывались просто – «Волна», «Берёзка», «Русь». А тут – «Суши-хаус». Абсурд.

Не успел я додумать эту мысль, как телефон снова зазвонил. На экране – какой-то номер из набора цифр. Я, поколебавшись секунду, нажал зелёную трубку.

– Алло, Вениамин? – раздался молодой, запыхавшийся голос. – Я у подъезда, домофон не работает. Спуститесь за заказом, пожалуйста.

– Какой заказ? – хрипло спросил я, всё ещё пытаясь понять, что происходит.

– Суши. «Филадельфия», «Калифорния», запечённый с угрём. Вы же оформляли? Оплата картой онлайн.

– Слушай, парень, – медленно сказал я, напрягая мозги. – Я не знаю никакой Филадельфии. И угря я не заказывал. Ты, это… ошибся, наверное. Адрес перепутал.

В трубке послышался вздох терпеливого человека, который уже сто раз сталкивался с чудаковатыми клиентами.

– Вениамин Львович Коробков? Улица Строителей, дом пятнадцать, квартира тридцать четыре? Ваш заказ.

Я замер. Улица Строителей, 15, квартира 34. Вот, значит, где я теперь живу. Уже кое-что. Спасибо, парень, сам того не зная, подсказал адрес.

– Ладно, – сказал я, пытаясь сообразить, что делать дальше. – Я сейчас… не дома. Я на работе. Оставь заказ… э-э… у двери, что ли? Или занеси в школу? Спортзал, первый этаж.

– В школу? – в голосе курьера прозвучало искреннее удивление. – Ну… могу. Только поставьте пять звезд за доставку в приложении.

– Поставлю, – уверенно соврал я, понятия не имея, что такое «приложение» и как в нём «поставить пять звезд». – Давай, жду.

Я сбросил вызов и уставился на телефон. Он снова замигал уведомлениями: родительский чат, какие-то «лайки» от «Марго», реклама доставки пиццы. Эта коробочка жила своей жизнью и, казалось, никогда не замолкала. В моё время телефон был инструментом для дела: позвонил, сказал, забил стрелку, положил трубку. А здесь, похоже, вся жизнь людей крутится вокруг этих светящихся экранов. Они в них смотрят, в них тыкают, им улыбаются, на них ругаются. Безумие какое-то.

Я тяжело вздохнул и поднялся со скамейки. Пора было идти встречать курьера с загадочным «угрём», а заодно выяснять, что это за родительский чат и почему там сорок семь сообщений. Чужая жизнь продолжалась, и я, Серёга Крест, браток-авторитет из девяносто четвёртого, был теперь её частью. Хотел я того или нет.

Я двинулся к выходу из спортзала, сжимая в руке непонятную светящуюся коробочку, которая, кажется, теперь управляла всей моей новой жизнью. В коридоре по-прежнему гудели дети, мелькали экраны телефонов, и где-то вдалеке снова зазвенел звонок. Всё это было чужим, непонятным, но одно я знал точно: если я хочу выжить в этом странном, ярком, безумном мире, мне придётся понять, что такое «суши», почему все уткнулись в эти чёртовы коробочки и как, чёрт возьми, отвечать на сообщения в родительском чате, чтобы меня не уволили к чертям собачьим.

Но это будет позже. А сейчас – курьер. И, кажется, мой первый в этой жизни ужин.