Текст книги "Физрук по понятиям (СИ)"

Автор книги: Евгений Попов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Глава 17

Двадцать минут назад…

Савельев сидел на скамейке, обхватив голову руками, и молчал. Кузя грыз ноготь, уставившись в одну точку на облупленной стене. Тоха и Витя переглядывались, но не говорили ни слова – словно боялись, что любой звук разрушит что-то хрупкое. Лёва вообще лёг на скамейку, закрыв глаза и натянув полотенце на лицо. Сёма стоял у окна, крутил в руках мяч и смотрел на школьный двор.

Тишина в раздевалке давила. За дверью слышался гул трибун – игра вот-вот начнётся.

– Может, ну его? – Тоха нарушил молчание первым. Голос его дрожал. – Снимемся с игры. Без тренера это всё не то. Мы не готовы.

– Не то? – Савельев поднял голову. Лицо его было красным, глаза воспалёнными – он не спал всю ночь, как и все. – Мы пахали как проклятые! А теперь что? Слиться? Забиться в угол и ныть, что тренера нет?

– Сав, мы не знаем, жив ли он вообще, – тихо сказал Кузя. – Может, пока мы тут сидим, его уже…

– Замолчи! – Сёма резко обернулся от окна. Голос его сорвался на крик. – Он жив! Мой отец сказал – полиция уже на месте, штурм готовят. Он выберется.

В раздевалке повисла пауза. Савельев встал и обвёл всех взглядом, который Крест назвал «взглядом капитана».

– Значит, так, – сказал он. – Слушать сюда. Вениамин Львович бы не хотел, чтобы мы сдались. Он бы сказал: «Вы чего, фраера, носы повесили? Команда! Строиться!» Мы выйдем и будем играть. За него. За школу. Если проиграем – проиграем. Но мы не сдадимся без боя. Поняли?

Пацаны переглянулись и молча начали подниматься. Кузя вздохнул и кивнул. Тоха хлопнул Витьку по плечу. Лёва молча сдёрнул полотенце с лица и сел.

– Сём, ты как? – Савельев подошёл к нему. – Сможешь без него?

Сёма посмотрел на мяч в своих руках. Потом поднял глаза – и в них что-то мелькнуло. То ли страх, то ли решимость.

– Я попробую. Он говорил: пока техники никакой у меня нет задача простая: жду мяч, ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, локоть под девяносто градусов…

– Тогда пошли.

Они вышли из раздевалки – пацаны в новой сине-белой форме с логотипом «Борзов-Фарм» на груди и номерами на спине. Лица мрачные, плечи опущены. Они шли на игру, которую, как им казалось, они уже проиграли.

Спортзал встретил их гулом. Трибуны были заполнены едва на треть – в основном родители, несколько учителей. Тамара Петровна сидела в первом ряду с непривычно ярким платком на плечах и нервно теребила его край. Алиса, пристроившаяся рядом, хмуро смотрела на табло.

Соперник – вторая школа – уже разминался на площадке. Козырь, высокий наглый парень с прыщавым лицом, и его коренастый друг, которого все звали Буйволом за бычью шею, лениво перебрасывались мячом. Увидев третью школу, Козырь усмехнулся и громко, так, чтобы слышали все, сказал:

– О, алкашня приперлась. А где ваш физрук-лошара? Слышал, его менты замели.

Савельев сжал кулаки, но сдержался. Судья дал свисток. Игра началась.

Кузя проиграл вбрасывание – высокий центровой второй школы легко перепрыгнул его. Первая же атака соперника – быстрый проход, пас под кольцо, два очка. Третья школа попыталась ответить: Савельев повёл мяч, запутался в ногах, упал. Потеря. Козырь перехватил, убежал в отрыв и забил сверху. 0:4. Трибуны второй школы взорвались.

…Сёма впервые коснулся мяча только на третьей минуте. Он получил пас от Савельева на дуге, прицелился, бросил – и мяч ударился о дужку. Сёма закусил губу, руки дрожали. «Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, локоть…» – бормотал он, но тело не слушалось.

Соперник подобрал отскок и снова наказал – быстрая атака, ещё два очка. 4:12.

Савельев пытался ставить заслоны, но его просто сносили. Коренастый Буйвол играл грязно – толкался локтями, цеплял за майку, бил по рукам. Судья свистел редко, а когда свистел – показывал в другую сторону. Тоха и Витя в защите не успевали – фланги соперника были слишком быстрыми.

К концу первой четверти счёт был 8:22. Минус четырнадцать.

Очередной аут. Савельев тяжело дышал, пот тёк по лицу. Сёма смотрел в пол, губы дрожали. Кузя закрыл лицо ладонями. Тоха и Витя молчали. Лёва, который вообще редко говорил, выдавил:

– Всё. Это конец.

На трибунах было тихо. Зрителей всё так же мало, и те немногие, что пришли, сидели подавленные. Тамара Петровна прижимала платок к губам. Алиса смотрела на дверь. В углу зала, у самого выхода, стояла Машка. Рыжая девчонка из восьмого «А», в которую был влюблён Сёма. Она смотрела на площадку, прикусив губу, и в глазах её стояли слёзы. Она видела, как Сёма только что в очередной раз промазал и мяч улетел за пределы площадки. Руки парня дрожали.

– Сём, – прошептала она. – Ну давай же…

И в этот момент дверь спортзала с грохотом распахнулась…

* * *

– Таааайм ауууут! – рявкнул я, и мой голос, хриплый и сорванный, перекрыл шум трибун. – Команда! Строиться! Живо!

Всё замерло. Пацаны на площадке остановились и обернулись. Савельев выронил мяч. Сёма оступился и шлепнулся на пятую точку. Кузя открыл рот. А я, прихрамывая, шагнул на площадку.

В зале повисла тишина. А потом всё взорвалось.

– Вениамин Львович! – Савельев первым опомнился и бросился ко мне.

Трибуны загудели. Крики, аплодисменты, кто-то свистел, кто-то орал: «Физрук! Физрук вернулся!» Тамара Петровна вскочила, прижала ладонь ко рту и заплакала, не скрываясь. Машка у дверей смотрела то на меня, то на Сёму.

Я сделал шаг на площадку. Второй. Третий. Хромал, конечно, но шёл.

Пацаны сорвались с мест и встали вокруг меня.

Я взглянул на Савельева.

– Савельев. Как игра?

– Минус четырнадцать, Вениамин Львович, – голос капитана дрожал.

– Это я уже знаю. Не стыдно? Проиграть – это не позор, если ты выложился на сто процентов, значит, соперник был действительно лучше. Повторяю – как игра? Вы выложились на сто процентов?

Савельев уставился молча под ноги.

Я перевел взгляд на Сёму.

– Борзов. Сколько трёхочковых положил?

– Ни одного, – Сёма виновато озирался. – Я мазал. Руки тряслись.

– Понял.

Я обвёл пацанов взглядом. Пауза.

– Значит, так. Я жив. Как видите, немного потрёпанный, но живой. И я сюда не для того припёрся, чтобы смотреть, как вы сливаете игру. Сейчас будет перерыв, осталась одна минута. Просто продержитесь и не пропустите и потом обсудим план.

Пацаны вышли на площадку с горящими глазами. Я видел, как изменилась их осанка – плечи распрямились, подбородки вздёрнулись. Они больше не выглядели как побитые щенки. В них проснулась злость, которую я вдалбливал в них на каждой тренировке, пусть их прошло и не так уж много. Вторая школа попыталась разыграть привычную комбинацию: Козырь повёл мяч, отдал пас Буйволу, и тот попёр на Кузю, рассчитывая продавить его массой, как делал весь первый период. Но Кузя, который только что выглядел растерянным и подавленным, вдруг шагнул навстречу. Резко, уверенно, без тени страха. Он врезался в Буйвола грудью, выставив руки, и тот, не ожидавший такого отпора, пошатнулся, потерял равновесие и рухнул на паркет.

Судья свистнул.

– Фол! Номер девятый, блокировка!

Я вспыхнул. Чистый приём! Я схватил со скамейки бутылку воды и с размаху швырнул её об пол. Крышка отлетела, вода брызнула во все стороны, по полу растеклась лужа.

– Ты что творишь, судья⁈ – рявкнул я. – Он стоял! Этот фраер сам в него врезался!

Но судья уже показывал на линию штрафного. Буйвол, кряхтя, поднялся с пола и пошёл пробивать. Вид у него был растерянный – он явно не ожидал, что кто-то в команде аутсайдеров может встретить его так жёстко.

На трибунах зашевелились. Тамара Петровна, увидев, как я швырнул бутылку, вскочила и закричала:

– Судью на мыло!

Это было настолько неожиданно – завуч, которая неделю назад требовала меня уволить, кричит «судью на мыло», – что я на секунду опешил. Алиса, сидевшая рядом с ней, расхохоталась и поддержала:

– Позоооор!

И тут с угла, от дверей, раздался пронзительный писклявый крик. Машка, которая весь матч стояла молча, прижав руки к груди, неожиданно взвизгнула на весь зал:

– Буйвол – бревно! У него ноги деревянные!

Трибуны грохнули. Кто-то заржал, кто-то захлопал. Буйвол, который уже стоял на линии штрафного, вздрогнул от этого крика и покосился на трибуны. Я видел, как дрогнула его рука.

Он бросил. Мяч ударился о дужку и отскочил в сторону.

– Мазила! – заорали с трибун хором, и этот крик подхватили даже те, кто до этого молчал.

Буйвол зло сплюнул на паркет. Судья свистнул – второе пробитие. Он снова прицелился. На этот раз он бросал дольше, тщательнее, но руки у него уже тряслись. Мяч взлетел высоко и прошёл значительно выше кольца – даже щита не задел.

– Ма-зи-ла! Ма-зи-ла! – заскандировали трибуны. Тамара Петровна махала платком, Алиса хлопала в ладоши. Машка, раскрасневшаяся и довольная, кричала что-то ещё, но я уже не разбирал слов.

Свисток. Счёт остался прежним. Минус четырнадцать к концу первой четверти.

Я выдохнул. Пронесло. Теперь – перерыв. У меня было немного времени, чтобы превратить разрозненную кучку перепуганных пацанов снова в команду.

Я выстроил их в тесный круг возле скамейки. Все, как на тренировках, сложили руки ладонь на ладонь. Я положил свою ладонь сверху – грязную, в ссадинах и запёкшейся крови. Пацаны молча смотрели на неё.

– Слушайте сюда, – начал я тихо, и этот тихий голос подействовал сильнее любого крика. – Вы сейчас думаете: всё, слили, минус четырнадцать, это конец. А я вам скажу: это не конец. Это только начало. Четырнадцать очков – это семь атак. Семь. Вы слышите? Семь раз забить – и счёт равный. А у нас впереди три четверти. Тридцать минут. За тридцать минут можно не то что четырнадцать отыграть – можно сорок накидать, если играть правильно.

Я перевёл дух. Плечо, задетое пулей Шрама, пульсировало, рёбра ныли… Но я держался. Нельзя было показывать слабость.

– Теперь тактика. Первое: Сёма. Ты снайпер. Ты перемещаешься на дуге, напрягая их защиту. и ждёшь пас. Больше ничего не делаешь. Не водишь, не лезешь под кольцо – только бросаешь. Твоя трёха – это наше главное оружие. Забудь про первые промахи. Забудь про дрожь в руках. Когда я играл в молодёжке, мой тренер Палыч говорил: «Бросок идёт от ног, через корпус, в кисть». Ты это умеешь. Делай.

Сёма кивнул, и в его глазах замелькали искры.

– Второе: Савельев. Ты – центровой. Подбор, заслон, пас. Не лезь в проходы, не пытайся забивать из-под двоих – тебя задавят. Твоя задача – страховать Сёму и отдавать ему мяч. Понял?

– Понял.

– Третье: Кузя. Ты – разыгрывающий. Вести мяч, разгонять атаку, искать открытого. Если видишь Сёму на дуге – пас ему. Если Сёма закрыт – пас Савельеву. Если все закрыты – бросай сам. Но быстро. Без возни и соплей, решение принимаешь мгновенно, как только поднял голову и оценил обстановку. Нужен темп! Темп-темп-темп, это всех касается!

– Понял, Вениамин Львович.

– Четвёртое: для всех. Защита. Ваши визави из второй школы – быстрые, наглые, но тупые как валенки. Они играют в одно касание. Если вы накроете их в первые две секунды атаки, они потеряются. Держите их плотно. Не давайте дышать. Фолите, если надо, – но в меру.

– Поняли.

– И пятое, самое главное. – Я обвёл всех взглядом. – Вы – команда. Не кучка одиночек, а команда. Школа номер три. Третья школа. Когда меня били в котельной, когда я сидел в подвале и думал, что уже не выйду, я думал о вас. Я думал: «Только бы пацаны не подвели. Только бы они играли. Не испугались бы и вышли на игру». Вы вышли без меня. Вы – команда! КОМАНДА! Вы будете драться за каждый мяч, как будто от этого зависит ваша жизнь. Потому что от этого зависит ваша жизнь. Не в прямом смысле – но близко к тому. Всё. Вопросы?

Тишина. Пацаны смотрели на меня и молчали. Савельев вытер глаза рукавом. Кузя решительно кивнул.

– Тогда пошли. Вторую четверть начинаем с чистого листа. Счёт ноль-ноль. Поняли?

– Поняли! – хором.

– Не слышу! Команда школы номер три – к бою!

– К БОЮ! – рявкнул Савельев, и пацаны, взревев, несколько раз взмахнули сцепленными руками и вылетели на площадку.

Судья дал свисток. Вторая четверть началась. И всё изменилось.

Кузя повёл мяч – уверенно, без дрожи. Обвёл одного защитника. Второго. Увидел Сёму на дуге. Пас. Сёма поймал, выдохнул – ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, локоть под девяносто градусов – и бросил. Мяч описал высокую дугу и с мягким шелестом провалился в сетку. Три очка. 11:22.

Я заорал с боковой линии, хлопая в ладоши:

– Красава, Сёма! Ещё!

Соперник попытался ответить, но Тоха и Витя в защите сработали как звери – перехватили мяч, отдали Кузе, тот – Сёме. Ещё одна трёха. 14:22. Трибуны, которые только что были подавлены, начали оживать. Тамара Петровна вскочила и закричала: «Давай! Давай, Сёма!» Алиса рядом с ней хлопала в ладоши. Михалыч, прибежавший в спортзал, орал: «Дави их, пацаны!»

Савельев на подборе был бесподобен – он вырывал мячи, как голодный пёс кость. Заслон – Сёме на дугу. Пас – и Сёма снова бросает. Немного правее. Мяч отлетает от щита. Кузя подбирает, пас Савельеву. Тот выпрыгивает и вколачивает мяч в корзину! 16:22!

Вторая школа растерянно озирается, вводят мяч в игру. Кузя врывается откуда-то. Перехват, мчится к щиту, его опрокидывают. Очень грубо и жестко. Судья неохотно дает фол. Первый бросок мимо, второй – чисто в корзину по дуге! 17:22. Минус пять.

Козырь на скамейке соперника орал на своих, размахивал руками, но в их глазах уже плескалась паника. Они не ожидали такого. Третья школа, вечный аутсайдер, играла как команда, которая верит в себя.

…Последняя атака второй четверти. Кузя разогнал, отдал пас Савельеву под кольцо. Тот, неожиданно для всех, развернулся и забил от щита – два очка. Сирена взвыла, возвещая конец четверти. На табло горело: 28:28.

Равный счёт.

Пацаны, мокрые и счастливые, повалили на скамейку. Савельев схватил Сёму в охапку и заорал ему в ухо: «Ты сделал это! Ты сделал!».

– В раздевалку, – скомандовал я. – Перевести дух и выслушать установку.

* * *

В коридорах школы в это время творилось невообразимое.

Машка вылетела из спортзала, как пробка из бутылки. Юбка в клетку развевалась, рыжие волосы выбились из хвоста, глаза горели. Она неслась по пустому коридору, размахивая руками, и ворвалась в первое же крыло, где шли уроки.

– Там наши отыгрались! – закричала она, распахивая дверь в кабинет математики. – Минус четырнадцать было, а теперь равный счёт! Пошли все туда! Им нужна поддержка!

Математичка, сухая старуха с пучком на затылке, обернулась и уставилась на неё поверх очков:

– Звонка не было! Как ты смеешь…

– Да к чёрту звонок! – крикнул кто-то с задней парты, и класс вскочил.

– Сидеть! – рявкнула математичка. – У нас контрольная!

Но её уже не слушали. Ученики повалили к дверям, и в проёме возникла Тамара Петровна. Завуч, запыхавшись, только что обошла всё школьное крыло и теперь стояла, перегородив проход. Математичка обрадовалась:

– Тамара Петровна! Хоть вы им скажите!

Завуч обвела взглядом толпу учеников, которые замерли перед ней, как перед невидимой стеной. Потом посмотрела на математичку. Потом на Машку, которая стояла с горящими глазами и прижатыми к груди кулачками. И вдруг выпрямилась во весь свой небольшой рост и сказала громко, чтобы услышал каждый:

– Пусть идут.

– Что⁈ – математичка поперхнулась.

– Пусть идут, Зинаида Григорьевна. Там сейчас решается судьба школы. Если вы этого не понимаете – я вам сочувствую.

И, развернувшись на каблуках, она сама повела толпу к спортзалу. Математичка осталась стоять в дверях класса, беззвучно открывая и закрывая рот.

Алиса тем временем срывала уроки в другом крыле. Она врывалась в классы – англичанка с оксфордским дипломом, которая ещё неделю назад смотрела на всех с лёгким презрением, – и кричала:

– Там наши выигрывают! Вторая половина через десять минут! Бросайте всё и идите в спортзал! Это приказ! Ну, не приказ, но очень надо!

Из кабинетов выходили ученики, которые никогда не интересовались баскетболом. Выходили тихони и хулиганы, отличники и двоечники, старшеклассники и мелкие пятые классы. Шли, потому что такого не было никогда – чтобы школа номер три, вечный аутсайдер, позор области, играла на равных с сильным соперником.

Через десять минут спортзал был забит до отказа. Мест на скамейках не хватало – ученики стояли вдоль стен, сидели на подоконниках, гроздьями висели на шведской стенке. Учителя жались в углу, но их лица сияли.

* * *

Пацаны вышли из раздевалки на вторую половину и замерли

– Ничего себе, – выдохнул Савельев. – Это всё… за нас?

– За нас, – ответил я, стоя у скамейки. – Видите, что бывает, когда команда играет сердцем? Идем вперед! Пошли-пошли-пошли!..

Команда резво выбежала в центр. И в этот момент Тамара Петровна поднялась со своего места в первом ряду. Алиса, заметив это, тоже встала.

Тамара Петровна набрала воздух в грудь и рявкнула на весь зал – да так, что перекрыла гул трибун:

– ФИЗРУК СКАЗАЛ – ИДЁМ ВПЕРЁД!

Зал замер на секунду. А потом, словно по команде, сотни глоток подхватили:

– ТРЕТЬЯ ШКОЛА ВСЕХ ПОРВЁТ!

У Сёмы по спине побежали мурашки. Савельев почувствовал, как волосы на руках встали дыбом. Кузя оглянулся на трибуны и не поверил своим глазам.

Грохот стоял такой, что стёкла дрожали. Я стоял у боковой линии, опираясь на спинку стула, и смотрел на это – на пацанов, на которых только что обрушилась волна поддержки, на трибуны, которые ревели как единый организм, на Тамару Петровну и Алису, которые дирижировали залом. И усмехнулся – криво, разбитыми губами.

Сёма нашёл глазами Машку. Она стояла в первом ряду, у самой боковой линии, и кричала вместе со всеми. Их взгляды встретились, и она вдруг улыбнулась – ему одному. Он покраснел, но не отвёл глаз.

Судья дал свисток. Мяч взлетел в воздух. Третья четверть началась.

Савельев выиграл вбрасывание и отбил мяч Кузе. Тот разогнал атаку – быстро, уверенно, без тени сомнения. Сёма уже был на дуге, ждал пас. И когда мяч пришёл к нему, он уже не думал о ногах и локтях. Он просто бросил.

Мяч провалился в сетку, и зал взорвался с новой силой. 31:28. Третья школа вышла вперёд.

Глава 18

Зал ревел, трибуны скандировали кричалки, которые завела Тамара Петровна, и этот грохот придавал пацанам сил.

Соперник попытался ответить сразу и отыграться. Козырь, капитан второй школы, получил пас и рванул к нашему кольцу, надеясь, что его скорость решит исход. Но Тоха и Витя взяли его в клещи – плотно, жёстко, не давая продохнуть. Козырь заметался, попытался бросить – мяч ударился о щит и ушёл в аут. Свисток. Мяч у третьей школы.

– Вот так! Защита! – заорал я. – Внимательно и плотно!

Следующая атака: Кузя разогнал, отдал Савельеву. Тот, неожиданно для всех, не стал отдавать Сёме. А бросил сам с линии трехочковых, соперники его даже накрывать не стали, а бросились блокировать Борзова-младшего со всех сторон. Я же говорил, что они тупые! Савельев сработал технично. Ноги на ширине плеч. Колени чуть согнуты. Локоть под девяносто градусов. Бросок. Трёха. 34:28.

– Плюс шесть! – взревел кто-то на трибунах, и зал ответил грохотом.

Тренер на скамейке второй школы орал на своих, размахивая руками. Соперник взял тайм-аут. Я собрал пацанов в круг.

– Они поплыли, – сказал я, тяжело дыша. Боль в плече мешала говорить, но я продолжал. – Видите? Они уже не верят. Теперь – дожать. Не расслабляться. Не терять мяч. Каждую атаку доводить до броска. Поняли?

– Поняли! – хором.

– Тогда вперёд.

После тайм-аута вторая школа попыталась контратаковать. Они пошли в прессинг – агрессивно, отчаянно, пытаясь переломить ход игры. Козырь сам повёл мяч, рванулся к нашему кольцу, но Савельев вырос перед ним, как стена. Столкнулись. Судья свистнул – фол в нападении. Мяч у третьей школы. Козырь заорал на судью, получил техническое замечание. Трибуны загудели.

– Спокойно! – я поднял руку. – Не вестись на провокации! Играем свою игру!

Штрафные. Сёма на линии. Первый бросок – чисто. Второй – мимо, но Савельев вырвал подбор и забил с отскока. Два очка. 36:28.

Соперник не сдавался. Они ответили быстрой атакой – Буйвол продавил-таки Кузю и забил из-под кольца. 36:30. Потом Козырь перехватил наш пас и убежал в отрыв – ещё два очка. 36:32. Разрыв сократился до четырёх очков.

– Ничего! – крикнул я. – Своё возьмём!

Сёма получил пас на дуге, но был закрыт. Он не стал бросать, скинул Савельеву. Савельев развернулся, отдал обратно – и Сёма, почти не целясь, бросил. Трёха не зашла, но на подборе снова был Савельев, и он забил с фолом. Штрафной – точно. 39:32.

…До конца третьей четверти оставалось меньше минуты. Соперник попытался атаковать с дальней дистанции, но мяч ударился о дужку. Подбор – наш. Последняя атака: Кузя держал мяч, выжидая время. За три секунды до сирены он отдал пас Сёме, но тот был плотно прикрыт и не смог бросить. Сирена взвыла. Третья четверть закончилась со счётом 43:34. Плюс девять.

Мы ушли на последний перерыв. Я подошёл к скамейке и опустился на стул – впервые за всю игру.

– Последняя четверть, пацаны, – сказал я. – Девять очков преимущества. Это хороший задел, но не повод расслабляться. Соперник будет рвать и метать. Им терять нечего. А нам есть что терять. Поэтому – играем так же. Жёстко. Быстро. Умно. Поняли?

– Поняли, Вениамин Львович.

– Савельев. Ты как? Сил хватит?

– Хватит, – выдохнул Савельев. – Я их дожму.

– Добро. Тогда вперёд. Четвёртая четверть.

Мы вышли на площадку под грохот трибун. Зал уже не просто шумел – он ревел. Кричалки, которые завела Тамара Петровна, не смолкали ни на секунду: «Школа три, три, три – горят огни! Школа три, три, три – мы не одни!» И этот грохот придавал пацанам сил.

Четвёртая четверть началась с атаки соперника. Козырь, понимая, что это их последний шанс, рванул к кольцу как бешеный. Он забил два очка с фолом – Савельев не успел накрыть. Штрафной – чисто. 43:37. Разрыв сократился до шести очков.

В ответ Кузя разогнал атаку, отдал пас Сёме. Тот бросил – мимо. Но Савельев вырвал подбор и забил сверху. 45:37. Трибуны пришли в неистовство.

Соперник снова пошёл в атаку, но Тоха перехватил мяч и отдал Кузе. Кузя – Сёме. Сёма – бросок с дуги. Трёха. 48:37. Плюс одиннадцать.

– Одиннадцать! – заорали трибуны. – Одиннадцать очков!

– Пацаны, вы зе бееееесттт!

– Я в улете разве такое может быть, наша школа побеждает!

Я позволил себе снова усмешку. Потом повернулся к скамейке:

– Лёва. Готов выйти?

Лёва, который весь матч просидел на скамейке, вздрогнул и вскочил:

– Готов!

– Тогда иди. Замени Савельева. Пусть отдохнёт.

Савельев, хромая, ушёл на скамейку, а Лёва выбежал на площадку. Он был медленный, неуклюжий, но старался изо всех сил. Соперник попытался продавить его, но Лёва упёрся и не пустил. Мяч ушёл в аут.

– Молодец, Лёва! – крикнул я. – Вот так и работай!

Вторая школа попыталась вернуться в игру. Козырь забил из-под кольца – 48:39. Потом Буйвол реализовал штрафные – 48:41. Но мы ответили быстро: Кузя разогнал, отдал Сёме, тот бросил трёху – и попал. 51:41. А потом Тоха перехватил мяч и убежал в отрыв – два очка. 53:41. Плюс двенадцать.

Соперник уже выдыхался. Их атаки становились всё более сумбурными, защита трещала по швам. Сёма забил ещё одну трёху – 56:41. Лёва добавил два очка из-под кольца – 58:41. Тоха перехватил пас и забил сверху – впервые в жизни – 60:41.

Последние минуты матча превратились в праздник. Соперник уже не сопротивлялся – они просто ждали финальной сирены. Я выпустил запасных, и они тоже поучаствовали в разгроме: Витя забил штрафной, Лёва поставил заслон, после которого Кузя вывел Сёму на бросок. Трёха – 63:41.

Финальная сирена. На табло горело: 65:43.

Третья школа выиграла. Плюс двадцать два.

Спортзал взорвался. Такого грохота эти стены не слышали никогда. Ученики повскакивали с мест, что-то кричали, обнимались, хлопали в ладоши. Тамара Петровна плакала, не скрываясь, и Алиса, сняв очки, вытирала глаза. Михалыч орал гдето-то снаружи так, что было слышно через весь коридор. Косарев стоял у боковой линии и улыбался, и в его улыбке было что-то от Лёхи Косого – белозубая, наглая, обезоруживающая улыбка. Борзов-старший казалось сейчас разревется. Он замер и восторженно смотрел на своего сына.

Машка прорвалась через толпу к Сёме. Она схватила его за руку, и он, всё ещё мокрый и красный, повернулся к ней. Она встала на цыпочки и, пока никто не видел, быстро поцеловала его в щёку.

– Ты был крутой, – сказала она и тут же отскочила, покраснев до корней волос.

Сёма замер. Потом оглянулся – не видел ли кто. Отец как-то застенчиво отвернулся в этот момент. Никому не отреагировал. Все праздновали.

Я поднялся со скамейки. Колено прострелило болью, и я пошатнулся. Косарев подскочил и подхватил меня под локоть:

– Вениамин Львович! Вам надо сесть.

– Уже сидел, – я вытер пот со лба. – Надо к пацанам.

Я вышел на площадку, хромая, и пацаны, увидев меня, затихли.

– Ну что, команда, – сказал я. – Я вами горжусь. Честно. Без дураков. Вы сегодня сделали то, чего никто от вас не ждал. Вы выиграли. И выиграли красиво. Запомните этот день. Запомните этот счёт. Запомните, как гудели трибуны. Это ваша победа.

Савельев вытер глаза рукавом и хрипло сказал:

– Это наша победа, Вениамин Львович. Ваша и наша.

Праздник катился по коридорам третьей школы, как весенний паводок. Ученики высыпали из спортзала и разбрелись по классам, но об уроках никто уже не думал. В рекреациях стоял гвалт – смех, крики, кто-то стучал по подоконникам, кто-то затянул «Мы – чемпионы» на мотив, который не знал никто, но подхватывали все. В углу, у кабинета музыки, старшеклассники раздобыли гитару и пытались играть что-то героическое.

Тамара Петровна, всё ещё в своём ярком платке, стояла посреди этого хаоса и не делала ни одного замечания. Более того – она улыбалась. Алиса, проходя мимо с охапкой каких-то плакатов, хлопнула её по плечу:

– Ну что, Тамара Петровна, такого мы с вами ещё не видели?

– Такого никто не видел, – ответила завуч. – И знаете, Алиса… Мне кажется, это только начало.

В спортзале я, сидя на скамейке и вытянув больную ногу, принимал поздравления. Пацаны, уже переодевшиеся и немного остывшие, сидели рядом и слушали, как я разбираю игру. Савельев кивал, хотя едва держался на ногах от усталости. Сёма сиял, и синяк на его щеке – он даже не помнил, где поставил его, – казался ему боевым орденом.

Двери спортзала неожиданно отворились, и в зал вошли трое.

Приходько был в форме, при погонах, и двое оперативников за его спиной казались тенями. В зале мгновенно стихло. Капитан обвёл взглядом трибуны, нашёл меня и кивнул:

– Коробков. Надо поговорить.

Я поднялся, опираясь на плечо Савельева. Косарев, сидевший на трибуне, тут же спустился и подошёл.

– Пойдёмте в тренерскую, – сказал я. – Там побазарим.

– Ну пошли, физрук-супермен.

* * *

Приходько сел на продавленный стул, я и Косарев – напротив. Оперативники остались за дверью.

– Ну что, капитан? – спросил я. – Рассказывай.

Приходько достал сигарету, повертел в пальцах, но не закурил – убрал обратно.

– В котельной нашли склад. Четыре тонны. Вы понимаете? Четыре тонны наркоты. Этого хватило бы на всю область на год вперёд.

Я присвистнул. Косарев побледнел.

– Додик мёртв, – продолжал Приходько. – Шрам ранен, задержан. Всю их группу накрыли с поличным в офисах их официальной компании, замы и шестерки Додика уже дают показания. Сеть, которую они строили десять лет, ликвидирована. Мои ребята сейчас прочёсывают оставшиеся точки по наводкам, которые дал Шрам на допросе в больнице, боялся, что мы не отпустим его на операционный стол к врачам…. Он, кстати, запел как соловей. Когда узнал, что Додик мёртв.

– А Додика кто замочил? – спросил я.

Капитан тяжело уставился мне прямо в глаза.

– Я думал, что ты мне это скажешь. – Приходько помолчал и добавил: – Кстати, о Шраме. Он сказал на допросе, что ты не физрук. Что ты – Крест. Что он самолично это слышал, когда валялся с простреленной грудью в котельной. Бредит, наверное. Или нет?

В комнате повисла тишина. Косарев посмотрел на меня. Я посмотрел на Приходько.

– Бредит, – сказал я. – Я Вениамин Львович Коробков. Физрук. Алкоголик в завязке. И вообще – порядочный человек. Меня не было в этой котельной. Мне по затылку позавчера дали и выкинули где-то в лесу за городом, наверное, думали, что подохну. Могу заявление написать.

Приходько усмехнулся.

– Ну-ну. Ладно. Я не затем пришёл. Я пришёл сказать спасибо.

– Что? – я даже привстал.

– Спасибо, – повторил Приходько. – Ты сделал мою работу, физрук. Ты нашёл точку. Ты дал наводку. Ты отвлёк их на себя, пока мы готовили штурм. Если бы не ты, Додик ушёл бы. И эти четыре тонны ушли бы. А теперь часть сгорела, а та часть, что осталась тоже сгорит в печи, и это твоя заслуга.

– Я просто хотел защитить школу, – сказал я.

– И защитил. И знаешь что? – Приходько наклонился вперёд. – В моём рапорте не будет ни слова о том, что заложник сбежал с места операции и поджёг вещдоки. Я напишу, что пожар в котельной начался из-за неосторожного обращения с огнём при задержании. Потому что если я напишу правду, тебя посадят. А ты мне нужен здесь. В школе. С пацанами.

Я молчал. Косарев молчал. Тишина была такая, что слышно было, как в коридоре орут ученики, празднуя победу.

– Спасибо, капитан, – сказал я наконец, потом улыбнулся. – Но меня там не было, в лесу сутки провалялся, посмотри мой затылок разбитый…

– Ну ладно, не было так не было, спасибо так спасибо. – Приходько встал и одёрнул китель. – Кстати, Кротов Денис дал показания. Он сотрудничает со следствием. Ему, скорее всего, дадут условный срок. Я подумал, вам будет интересно.

– Будет, – кивнул я. – Спасибо.

Приходько направился к двери, но остановился на пороге.

– И ещё кое-что. Додик перед смертью успел сделать несколько звонков. Мы отследили номера. Один из них – в областной департамент образования. Не знаю, что он им сказал, но… будьте готовы.

Он вышел. Мы с Косаревым остались вдвоём.

– Что он имел в виду? – спросил Косарев.

– Не знаю, – медленно ответил я. – Но что-то мне подсказывает, что Додик успел нам нагадить напоследок.

* * *

Тамара Петровна и Алиса стояли у окна в учительской и смотрели на хаос, творившийся в школе. Обе молчали, но молчание это было уютным, почти дружеским.

– Знаете, Тамара Петровна, – сказала вдруг Алиса, – я, кажется, начинаю понимать, почему он выбрал эту школу.

– Я тоже, – ответила завуч. – Потому что здесь его место.

В коридоре появился Борзов-старший. Он пробирался сквозь толпу учеников с таким видом, словно шёл на деловую встречу. Увидев Косарева, выходящего из тренерской, он направился к нему.

– Сергей Алексеевич! Я только что от Приходько. Он сказал – победа. Я правильно понимаю?

– Правильно, – кивнул Косарев. – И на площадке, и в котельной.

– Отлично. Тогда у меня предложение. Я хочу сделать спонсорство постоянным. Форма, инвентарь, выезды на соревнования. И зарплата тренеру. Официальная. С премией за первую победу.