Текст книги "Физрук по понятиям (СИ)"

Автор книги: Евгений Попов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

– Да, – директор напрягся. – А что?

– Ваш отец Косарев Алексей Викторович? Косой?

Директор побледнел.

– Откуда вы знаете? Это кличка… уличная. Мне мать рассказывала. Вы не могли его знать, вы слишком молоды.

– Я же говорю, – повторил я. – Дядя рассказывал. Он с вашим отцом в баскетбол играл. В молодёжке. А потом… потом время было суровое. Они бригаду сколотили. Но наркотой не занимались, свои темы были… А наркодилеров гоняли только так. Пацаны должны в спортзалах заниматься, а не колоться.

Директор молчал. Я видел, как у него дрогнули желваки.

– Я родился в девяносто шестом, – сказал он наконец. – Через полтора года после того, как… как погиб лучший друг папы. Мой же отец погиб в девяносто восьмом. В разборках. Мать увезла меня сюда, подальше от Москвы, от всего этого. Я вырос здесь. Отца не помню. Только по фотографиям. И по рассказам матери. Она его ненавидела за то, что он выбрал эту жизнь. Но я… я всегда хотел знать, каким он был на самом деле.

Я смотрел на него и молчал. В горле стоял ком. Лёха. Лёха Косой. Мой лучший друг. Его сын сидит передо мной и спрашивает, каким был его отец. А я не могу сказать правду. Потому что я – Веня Коробков, хлюпик-алкоголик.

– Он был хорошим мужиком, – сказал я наконец. – Дерзким, но справедливым. По понятиям жил. Не по воровским, а по человеческим. Друга не предавал. Слабых не трогал. И наркоту ненавидел лютой ненавистью. Так дядя говорил.

Директор вздохнул и посмотрел в окно.

– У нас, Вениамин Львович, большая проблема с наркотиками. Я пытаюсь бороться, но один в поле не воин. Полиция что-то пытается сделать, экипажи по району патрулируют изредка, родители закрывают глаза – у каждого их чадо лучшее, а дети… дети гибнут. Я иногда думаю: что бы сделал мой отец, если бы увидел это?

Я промолчал. Я знал, что бы сделал Лёха. Выжег бы эту заразу калёным железом. И я, Серёга Крест, теперь здесь. В этом теле. В этой школе. Рядом с его сыном. Случайно? Не смешите меня.

– Вы меня услышали, надеюсь, – директор вернулся к тону официального лица. – Жалобу я пока придержу. Но впредь – без крайностей. Школа не казарма.

– Понял, – сказал я и встал. – Разрешите идти, товарищ начальник?

– Идите.

Я вышел из кабинета и направился в туалет. Надо было умыться, привести мысли в порядок.

Там, в дальнем углу, стояли трое пацанов. На вид – класс пятый-шестой. Мелкие совсем. Они сгрудились вокруг чего-то, что светилось и дымилось. Один из них поднёс эту штуку ко рту, затянулся и выпустил облако сладковатого пара.

– Это что за хрень? – рявкнул я.

Пацаны вздрогнули и попытались спрятать устройство за спинами.

– Ничего, Вениамин Львович, – залепетал самый мелкий. – Это… это просто вейп.

– Вейп? – я подошёл и вырвал штуку у него из рук. Повертел. Пластиковая коробочка с кнопкой и прозрачным окошком, внутри жидкость. – И что с ним делают?

– Парят, – прошептал второй.

– Парят? Как в бане? – я поднёс вейп ко рту, нажал кнопку и затянулся.

В горло ударило сладким химическим дымом. Я закашлялся, выпучив глаза. Изо рта повалил пар, как из пробитого радиатора автомобиля. Адская штука.

– Кха! Кха! Ну и дрянь! – я сплюнул в раковину. – Вы этим травитесь⁈ Совсем сдурели⁈

Пацаны вжали головы в плечи.

– Так… – я откашлялся. – Значит, правила новые. Увижу у кого эту хрень – отберу. Второй раз – родителей вызову. Третий – к директору пойдёте. Всё ясно?

– Да, Вениамин Львович…

– А теперь бегом в класс. И чтоб я больше не видел.

Пацанов как ветром сдуло. Я остался один. Посмотрел на вейп в руке. «Ну и дрянь, – повторил я. – Раньше курили „Приму“ и „Беломор“, и то здоровее были, хотя пацанами мы в баскетбол гоняли, не до сигарет нам было. А это – химия сплошная». Я положил вейп на пол, наступил ногой и с хрустом раздавил. Остатки выкинул в мусорное ведро.

Уроки прошли как в тумане. Я больше не орал, не гонял никого. Просто давал задания, смотрел, как они бегают, прыгают, кидают мяч. Савельев старался, выслуживался. Кузнецов больше не пил из банки. Девчонки хихикали, но уже не так нагло. Я машинально поправлял технику, показывал упражнения, а сам думал. Думал о Лёхе. О его сыне. О наркоте в парке. О своём прошлом.

После уроков я заперся в тренерской, сел на стул и закрыл глаза. В голове снова всплыло воспоминание. То самое, которое я гнал от себя всё утро.

…Больничная палата школы Олимпийского резерва в Мытищах. Узкая комната на двоих, но вторая койка сейчас пустует. За окном – серое октябрьское небо, моросящий дождь, голые ветки тополей. Я сидел на кровати, вытянув загипсованную ногу, и смотрел в стену. Белая краска, пятно сырости у потолка. Я выучил эту стену наизусть за последние две недели.

Колено распухло, как перезрелая дыня. Порваны крестообразные связки. Врач, пожилой усталый мужик с прокуренными пальцами, сказал без лишних виляний: «Спорт высоких достижений для тебя закрыт, парень. Может, через год-два сможешь бегать, прыгать, но на прежний уровень не вернёшься. Такие травмы не проходят бесследно. Ищи другую профессию». Я слушал его и не слышал. Я всё ещё не верил. Меня должны были позвать в ЦСКА. В сборную. А теперь – «ищи другую профессию».

Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Не плакать. Нельзя. Мужики не плачут. Я смотрел в стену и думал о том, что завтра нужно освободить комнату в общежитии. Квартиры у меня нет. Родителей нет – мать умерла, когда было двенадцать. Отец, вечно пьяный слесарь, исчез где-то на Севере, и с тех пор ни слуху ни духу. Я вырос в интернате, в школе-интернате спортивного профиля, на всём готовом. А теперь я – инвалид, никому не нужный, без жилья, без денег, без будущего. Только костыли в углу и гипс на ноге.

Дверь скрипнула. Я не обернулся – не хотел никого видеть. Думал, санитарка пришла с уколом или уборщица. Но шаги были другие – уверенные, знакомые.

– Здорово, братан.

Я повернул голову. В дверях стоял Лёха. В спортивном костюме «ЦСКА», с сумкой через плечо, взъерошенный, запыхавшийся, словно бежал от самой Москвы. За его спиной маячила тётя Валя, его мать – невысокая, полная, с добрым морщинистым лицом. В руках у неё был пакет с апельсинами и какой-то свёрток.

– Ты чего здесь? – мой голос прозвучал хрипло, будто я не разговаривал несколько дней. – Ты же должен быть на базе ЦСКА. Тебя ж взяли. Тренировки, сборы, всё такое.

Лёха хмыкнул, бросил сумку на пол, подошёл и сел на край моей кровати. Посмотрел на мой гипс, на костыли, потом мне в глаза.

– Да пошли они, – сказал он тихо, но с такой злостью, что я вздрогнул. – Пошли они все, Серёга. ЦСКА, сборная, тренеры эти… Знаешь, что мне их главный сказал, когда узнал, что я к тебе еду? «Выбирай, Косарев: или команда, или твой дружок-инвалид». Я выбрал.

Я смотрел на него и не верил. Он отказался от ЦСКА. От сборной. От всего, к чему мы вместе шли. От карьеры, о которой мечтал с детства. Ради меня. Ради друга, который теперь даже на костылях еле ходит.

– Дурак ты, Косой, – сказал я, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Полный дурак. Тебя же в сборную звали. Ты же мог…

– Заткнись, – перебил он. – Без тебя никуда, братан. Мы команда, забыл? Ты и я. Как в том матче со Спартаком. Ты меня нашёл в углу, я забил. Вот и сейчас: ты упал – я тебя подниму. Прорвёмся. Придумаем, как подняться.

Тётя Валя подошла, поставила апельсины на тумбочку, погладила меня по голове, как маленького.

– Не плачь, Серёженька, – сказала она тихо. – Всё образуется. Лёшка у меня упрямый, если что решил – не отступится. Я вам комнату сняла в Южном. У тётки одной, она сдаёт дёшево. Поживёте пока. А там видно будет. Не бросать же тебя одного.

Я не плакал. Не умел. Но в тот момент, глядя на Лёху, на его наглую, упрямую морду, на тётю Валю с её апельсинами, я почувствовал, как внутри что-то ломается – не связки, не кости, а та стена, которую я выстроил вокруг себя после смерти матери. Я не верил, что кто-то может быть рядом просто так, без выгоды. А Лёха доказал обратное.

– Спасибо, – выдавил я. – Тёть Валь, Лёха… Я…

– Не за что, – Лёха хлопнул меня по плечу. – Времена начинаются сейчас такие – суровые. Но мы справимся. Вместе…

Я открыл глаза. Вытер лицо рукавом. Посмотрел на свои тонкие, бледные руки. Руки Вениамина.

– Нет, Серёга, – сказал я вслух. – Ты не случайно здесь. Ты должен помочь. Лёхиному сыну. Этой школе. Этим пацанам. И себе. Может, тогда и грехи замолишь. Больное сердце? Сердце – это мышца, будем тренировать ее, разрулим тут все вопросы…

Я встал, подошёл к окну. В парке, у старого дуба, снова мелькнула тёмная фигура.

«Ничего, – подумал я. – Разберёмся. Лёха бы так и сделал. И я сделаю».

За окном звенел звонок с последнего урока. День заканчивался. Мой второй день в новом мире. И я уже знал, зачем я здесь.

Глава 4

Утро пятницы началось для меня с войны. Но не с наркотой и не с бандитами, а с кофейным аппаратом в учительской. Я человек, переживший три покушения, две ходки в СИЗО и одну клиническую смерть, стоял перед черной пластиковой коробкой с сенсорным экраном и чувствовал себя полным идиотом.

– Вениамин Львович, вы будете наливать или медитируете? – раздался за спиной ехидный голос.

Я обернулся. Молодая девица лет двадцати пяти, в очках с толстой оправой и с идеально уложенными волосами. Англичанка. Вчера я её видел мельком в коридоре, но не запомнил имени. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с выражением лёгкого презрения, какое обычно бывает у московских барышень при виде провинциального родственника.

– Медитирую, – буркнул я. – Наливаю. Кофе хочу. Чёрный. Без этих ваших… пенок.

Девица вздохнула, подошла и ткнула пальцем в экран.

– Вот. «Американо». Без сахара. Крепкий. Нажимайте сюда.

Я нажал. Машина зажужжала, зашипела и выплюнула в пластиковый стаканчик струю чёрной жидкости. Я взял стакан, понюхал. Пахло кофе. Ну, хоть что-то человеческое.

– Спасибо, – сказал я, делая глоток. И чуть не выплюнул. – Это что за бурда? Кислятина какая-то. В моё время кофе был горький, как жизнь, и чёрный, как дёготь. А это… компот из желудей.

– В какое время, вы вообще нормальный? Это арабика, Вениамин Львович, – снисходительно пояснила англичанка. – Сто процентов. Хороший кофе. Привыкайте.

– Арабика, – передразнил я. – У нас арабику только в валютных барах подавали. А простые люди наводили растворимый по пять ложек и были счастливы.

Девица фыркнула и отошла к своему столу. Я остался стоять с кислым кофе в руке, размышляя о том, как сильно изменился мир. Раньше кофе был просто кофе. Хлеб был просто хлебом. А теперь везде эти… арабики, латте, капучино. Слова-то какие, язык сломаешь.

В учительскую вплыла Тамара Петровна. Вид у неё был торжественный, как у ведущей на похоронах.

– Вениамин Львович! – провозгласила она. – Напоминаю, что сегодня у нас «День здоровья». Вы должны организовать для пятых-шестых классов «Весёлые старты». Надеюсь, вы подготовились?

Я отхлебнул кислого кофе и кивнул, хотя эту информацию слышал в первый раз.

– Подготовился, Тамара Петровна. Будет им веселье. По-настоящему.

Она подозрительно сощурилась, но ничего не сказала. Развернулась и ушла, цокая каблуками. Я допил кофе, смял стаканчик и отправился в спортзал.

В спортзале уже толпилась ребятня. Пятые и шестые классы, человек сорок мелких, галдящих, бестолковых. Они носились по залу, кидались мячами, визжали и вообще вели себя так, будто их выпустили из клетки. Так же в сторонке мялся мой 9Б. Я встал в центре и рявкнул:

– Смир-р-рно!

Гвалт стих. Сорок пар глаз уставились на меня с испугом и любопытством. Я прошёлся вдоль строя. Дети замерли, боясь пошевелиться.

– Значит, так, пацаны и девчонки, – начал я. – Сегодня у нас «Весёлые старты». Это такая игра, где вы бегаете, прыгаете и вообще показываете, чего стоите. Делимся на две команды. Капитанами будут… – я пробежал глазами по лицам. – Савельев! Ты за старшего в первой команде. А во второй… Громов! Выходи.

Савельев, тот самый наглый кабан, которого я гонял в первый день, вышел вперёд с гордым видом. А вот Громов, щуплый пацан с вечно недовольным лицом и телефоном в руке, даже не пошевелился. Он стоял, уткнувшись в экран, и делал вид, что меня не слышит.

Я подошёл к нему. Остановился в полуметре.

– Слышь, мелкий, – сказал я тихо, так, чтобы слышал только он. – Тебя капитаном назначили. Это честь. А ты в свою коробку пялишься. Не уважаешь, значит?

Громов поднял глаза. В них плескалась смесь наглости и страха.

– Я не хочу быть капитаном, – буркнул он. – Это тупо.

– Тупо? – я усмехнулся. – А в телефоне сидеть не тупо? Ладно. Тогда у меня к тебе другое предложение. Ты сейчас берёшь мяч и бежишь эстафету. Первым. И если пробежишь плохо, я тебе такой «весёлый старт» устрою – до выпускного заикаться будешь. Понял?

Громов сглотнул. Телефон исчез в кармане.

– Понял, – пробормотал он.

– Вот и молодец. Встал в строй.

Я развернулся к остальным.

– Значит, так, мелкота, – я обвёл зал взглядом, уперев руки в бока. – Ща объясню правила, слушайте сюда и не переспрашивайте. Значит, бежите до той скамейки, махом через неё – как через забор от ментов, только ноги не ломайте. Потом ныряете под этого «козла» – как под шконку. Дальше хватаете мяч и кидаете в кольцо. Попал – красава, бежишь обратно, отдаёшь палочку этому… следующему. Не попал – кидаешь ещё, пока не залетит. Поняли, нет? Кто первый закончит, тот и выиграл. Вопросы? Вот и ладно. Савельев, строй своих. Остальные – не стоять столбом, работать! Живо!

Лес рук. Я ткнул пальцем в одну девчонку.

– А что такое «палочку»? У нас палочки нет.

– Палочку дам, – я показал обломок лыжной палки. – Вот. Бежать с ней. Уронишь – поднимаешь и бежишь дальше. Ясно?

Девчонка кивнула. Я хлопнул в ладоши.

– Всё. По местам. Савельев, строй своих. Громов, ты где? Живо!

Началась гонка. Команды орали, подбадривали. Худенький мальчик из команды Савельева, фамилию я не запомнил, споткнулся на ровном месте и рухнул на пол. Колено разбито в кровь. Он заревел, зажимая рану ладошкой. Дети замерли.

Я подошёл, присел рядом. Осмотрел колено – ничего страшного, ссадина глубокая, но кость цела.

– Терпи, казак, – сказал я, доставая из кармана чистый носовой платок (привычка из прошлой жизни, всегда носил с собой). – До свадьбы заживёт. Я в твои годы с переломом играл, и ничего, вырос.

Я ловко перевязал колено, затянул узел. Пацан перестал реветь и смотрел на меня с изумлением.

– Всё, свободен. В следующий раз под ноги смотри. Бегать надо уметь не только быстро, но и аккуратно.

Он кивнул, встал и, прихрамывая, пошёл к скамейке. Я выпрямился и обвёл взглядом зал. Дети смотрели на меня с уважением. Даже Громов.

– Чего встали? – рявкнул я. – Эстафета продолжается! Живо!

И они снова побежали…

После Весёлых стартов я, мокрый как мышь (тело Вениамина по-прежнему было ни к чёрту), поплёлся в столовую. Жрать хотелось зверски. В моё время в школьных столовках кормили просто: гречка с котлетой, компот из сухофруктов, булочка с маком. Всё. Никаких изысков. Но сытно и честно.

Я встал в очередь, взял поднос и уставился на раздачу. То, что я увидел, повергло меня в ступор. На витрине лежали какие-то скрученные трубочки с начинкой, рядом – булки с котлетами, но котлеты были не из мяса, а из чего-то непонятного, похожего на прессованную бумагу. И напитки – в пластиковых стаканах, разноцветные, с трубочками.

– Чего желаете? – спросила повариха, тётка с уставшим лицом.

– А где… гречка? – спросил я.

– Гречки нет, – ответила она, не моргнув глазом. – Пицца-роллы, бургеры с индейкой, смузи.

– Смузи? – я чуть не поперхнулся. – Это что за зверь?

– Фруктовый коктейль, – пояснила повариха. – Полезный. Берите, не пожалеете.

Я взял подозрительную трубочку, булку с бумажной котлетой и стакан с зелёной жижей. Сел за свободный стол. Откусил трубочку – тесто, внутри что-то вроде сыра с помидором. Сойдёт. Бургер – резина резиной, но жрать можно. А вот «смузи»… Я сделал глоток и сморщился. Трава травой. Сладкая, но трава.

– Ну и баланда, – пробормотал я. – В наше время гречка с котлетой была, и все сытые ходили. А это… фуфло какое-то.

За соседний стол плюхнулся Савельев с двумя дружками. Увидел меня, заулыбался.

– Вениамин Львович! Можно к вам?

– Садись, – кивнул я. – Чего хотел?

Они расселись, разложили свои подносы. Савельев взял такой же бургер, откусил и, жуя, спросил:

– А вы правда в девяностые жили? Вы все время повторяете – вот у нас в 90-х….

Я замер с булкой в руке. Вот так вопрос. В лоб. Я, конечно, жил в девяностые. Только не так, как они думают. Но рассказывать правду нельзя.

– Жил, – осторожно сказал я. – Точнее, дядя мой жил. Много рассказывал.

– А как тогда было? – подал голос второй пацан. – Ну, без интернета, без телефонов. Скучно, наверное?

Я усмехнулся.

– Скучно? Не, пацаны. Скучно не было. Мы во дворах целыми днями пропадали. В футбол гоняли, в хоккей зимой. Стенка на стенку дрались – улица на улицу. До первой крови, без злобы. Кто проиграл – тот уважал победителя. А не то что сейчас – сидите в своих коробочках, друг друга травите в этих… коментах.

Савельев слушал, раскрыв рот.

– А правда, что тогда бандиты были? Ну, в малиновых пиджаках?

Я хмыкнул. Малиновый пиджак. Мой пиджак. В котором меня и положили в девяносто четвёртом.

– Были, – сказал я. – Но среди них разные люди попадались. Кто-то беспредельничал, а кто-то по понятиям жил. Слабых не трогал, за своих стоял. Время было такое – суровое. Выживали как могли.

– А вы… то есть ваш дядя, – осторожно спросил Савельев, – он с бандитами знался?

Я посмотрел ему в глаза. Пацан не юлил, не подкалывал. Ему правда было интересно.

– Знал, – ответил я. – И бандитов, и спортсменов, и простых работяг. И знаешь, что я тебе скажу? Хорошим человеком можно быть в любое время. И плохим тоже. Время не оправдание. Важно, что у тебя внутри.

Савельев задумался. Его дружки притихли. Я откусил ещё кусок бургера и запил зелёной жижей.

В столовую вошёл директор. Сергей Алексеевич Косарев. Он обвёл зал взглядом, нашёл меня и едва заметно кивнул. Я понял: вечером будет разговор.

После уроков я не стал задерживаться. Солнце клонилось к закату, в парке шумели деревья. Я стоял и думал о том, что рассказал пацанам в столовой. О времени, которое не оправдание. О том, что внутри.

– Вениамин Львович.

Я обернулся. Директор стоял в дверях, без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами.

– Сергей Алексеич, – кивнул я.

– Прогуляемся? – он кивнул в сторону парка. – Погода хорошая.

Мы пошли по аллее. Молча. Потом он остановился у старой липы, достал сигареты, закурил. Я встал рядом.

– Вениамин Львович, – начал он, глядя в сторону. – Я вчера долго думал о том, что вы рассказали про моего отца. И про вашего дядю. Вы много знаете. Больше, чем моя мать рассказывала. Она всегда говорила, что отец был бандитом и убийцей. А вы говорите – справедливым.

Я затянулся, выпустил дым в небо.

– Время было такое, Сергей Алексеич. Люди выживали как могли. Твой батя… он не был святым. Но он никогда не трогал простых людей. И наркоту ненавидел. У него принцип был: пацаны должны в зале расти, а не в подвале с иглой. Я… дядя рассказывал.

Косарев посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

– Ваш дядя… он, наверное, был близок с моим отцом. Раз так много знает.

– Ближе не бывает, – сказал я, не вдаваясь в подробности. – Они как братья были. Вместе в баскетбол играли, вместе потом… дела делали.

– Баскетбол, – Косарев усмехнулся. – Мать говорила, отец бредил баскетболом. Хотел в ЦСКА, но что-то не сложилось. Из-за травмы какого-то друга. Вы не знаете подробностей?

Я стиснул зубы. Знал. Ещё как знал. Это была моя травма. Моё порванное колено. Из-за меня Лёха отказался от ЦСКА. Но как рассказать об этом, не выдав себя?

– Знаю, – медленно сказал я. – У друга его, Сергея, связки порвались. На тренировке. Карьера накрылась. И Лёха… то есть Алексей Викторович, отказался от места в ЦСКА. Сказал: «Без него никуда». Такой он был человек. За друга – в огонь и в воду.

Косарев молчал. Я видел, как у него дрогнули желваки.

– Я всегда хотел знать, каким он был, – сказал он наконец. – Мать только ругала его. А мне… мне хотелось верить, что он был не просто бандитом. Что в нём было что-то хорошее. И вот вы подтверждаете.

– Хорошего было много, – тихо сказал я. – Он был настоящим мужиком. Дерзким, но справедливым. По понятиям жил. Не по воровским, а по человеческим. И наркоту ненавидел лютой ненавистью.

Косарев вздохнул и бросил окурок в урну.

– У нас в школе, Вениамин Львович, большая проблема с этой дрянью. Я по вечерам хожу, караулю у парка. Один раз поймал малолетку, сдал полиции – отпустили через день. Говорят, крыша у них.

Я оживился.

– Крыша? Ну, это мы ещё посмотрим, чья крыша крепче. Слышь, Сергей Алексеич, давай сегодня вместе прошвырнёмся по парку. Покажешь мне точки. Заодно побазарим.

Косарев удивлённо поднял бровь.

– Вы хотите помочь? Но это опасно. Вы же учитель, у вас сердце больное…

– Сердце у меня то, что надо, – отрезал я. – Не в сердце дело. Я этих тварей по запаху чую. Так что давай, в десять вечера у старого дуба. Только оденься попроще, как местный алкаш. И телефон оставь – светится на хрен.

Косарев смотрел на меня с сомнением, но в глазах уже горел огонёк. Лёхин огонёк.

– Хорошо, – сказал он. – В десять у дуба.

* * *

В десять вечера я уже стоял в тени старого дуба, в тёмной куртке Вениамина и старых кроссовках. Луна едва пробивалась сквозь облака, в парке было темно и тихо. Только ветер шумел в кронах да где-то вдалеке лаяла собака.

Из-за деревьев бесшумно вышел Косарев. В тёмной ветровке, без телефона, как я и велел. Я одобрительно кивнул.

– Молодец. Тихо ходишь. Где научился?

– В армии научили, – коротко ответил он. – Что дальше?

– Дальше слушай меня, – я перешёл на шёпот. – Не кури – запах слышно за версту. Не свети фонарём. Ходи тихо, как кошка. Смотри под ноги – ветки, листья, не шурши. И главное – если увидим кого, не дёргайся. Жди команды.

Косарев кивнул. Мы двинулись вглубь парка.

Парк был старым, заросшим, но аллеи ещё угадывались. Мы шли вдоль ряда дубов, и я то и дело замечал места, где земля была рыхлой, словно её недавно копали.

– Здесь, – шептал Косарев, показывая на корни. – И здесь. И вон там, у клёна. Постоянные точки.

Я наклонялся, осматривал. Да, копали. И не раз. Земля утоптана по бокам, в центре – ямка, прикрытая листьями. Классический тайник для закладки.

Мы дошли до дальнего конца парка, где росли старые лиственницы. И тут я услышал шорох. Замер, поднял руку. Косарев застыл.

Из-за деревьев, метрах в двадцати от нас, появилась фигура. Подросток лет шестнадцати, в тёмной толстовке с капюшоном. Он нервно озирался, потом присел у корней лиственницы и начал копать.

Я хотел рвануть сразу, но Косарев тронул меня за плечо:

– Подождём. Может, ещё кто подойдёт.

Я скрипнул зубами, но остался на месте. Подросток тем временем вытащил из земли маленький свёрток, сунул в карман и уже собирался уходить, как вдруг поднял голову и посмотрел в нашу сторону. Видимо, заметил движение или услышал шорох. Он замер на секунду, а потом бросился бежать.

– Стой! – рявкнул я, срываясь с места.

Тело Вениамина опять подводило. Но я бежал, задыхаясь, спотыкаясь о корни, и не сбавлял темпа. Подросток ловко петлял между деревьями, явно зная здесь каждый куст. Я почти нагнал его у забора, но он юркнул в дыру между прутьями и исчез в темноте.

Я упёрся руками в колени, хватая ртом воздух. Сердце колотилось как бешеное. Подошёл Косарев, тоже запыхавшийся.

– Ушёл, – выдохнул я. – Чёрт. Шустрый, зараза.

– Я его запомнил, – сказал Косарев. – Кажется, из соседнего ПТУ. Завтра пробью.

Я выпрямился, отдышался.

– Ладно. Пойдём глянем, что он там копал.

Мы вернулись к лиственнице. В корнях, под слоем прелых листьев, я нашёл ещё один свёрток – видимо, он не успел забрать. Маленький полиэтиленовый пакетик с белым порошком. Я поднёс его к свету луны и заметил на уголке едва видимый логотип – три точки, расположенные треугольником.

Я замер. Этот знак я где-то видел. Давно. Очень давно. В девяностых? Или уже здесь?

– Что это? – спросил Косарев, заглядывая через плечо.

– Логотип, – медленно сказал я. – Три точки треугольником. Где-то я его уже встречал. Надо вспомнить.

Косарев взял пакетик, повертел в руках.

– Может, в полицию?

– Погоди, – я покачал головой. – Сначала сами разберёмся. Я этих тварей по запаху чую. Они тут не просто так шастают. Это сеть. И мы её порвём. Но сначала надо понять, что за знак.

Косарев посмотрел на меня долгим взглядом.

– Вениамин Львович, вы странный человек. Но я вам почему-то верю. Завтра я пробью этого парня из ПТУ. И будем думать дальше.

– Добро, – кивнул я. – А сейчас по домам. Завтра тяжёлый день.

Мы разошлись. Я шёл по пустым улицам ночного города и крутил в голове увиденный знак. Три точки треугольником. Где? Где я его видел? В памяти всплывали обрывки: девяностые, какой-то подвал, разговор о партии товара… Нет, не складывалось. Надо выспаться. Утро вечера мудренее.

Дома я принял душ, перекусил и сел на диван. В руке – телефон Вениамина. Я уже немного освоился с этой штукой: тыкать в экран, листать, даже писать кое-как научился. Открыл родительский чат 9 «Б».

Там кипели страсти. Мамаша Савельева строчила гневные сообщения: «Мой ребёнок пришёл с физкультуры грязный и уставший! Что за издевательства над детьми⁈ Вениамин Львович, вы вообще в своём уме⁈»

Я хмыкнул и, тщательно выискивая буквы на экране, набрал ответ:

«Уважаемая. Ваш ребёнок бегал и прыгал. Это называется физкультура. В следующий раз буду выдавать халаты и тапочки. С уважением, В. Л.»

Отправил. Чат взорвался смайликами и комментариями. Кто-то поддержал, кто-то возмутился. Я отложил телефон и уставился в потолок.

Перед глазами встало лицо Косарева. Лёхин сын. Его упрямый взгляд, его желание бороться с наркотой в одиночку.

Я встал, сделал несколько отжиманий от пола. Мышцы ныли, но приятно. Тело Вениамина потихоньку начинало слушаться. Ещё пара месяцев – и я из этого доходяги сделаю если не атлета, то хотя бы крепкого мужика.

Потом лёг, закрыл глаза. И мне приснился баскетбольный матч. Я и Лёха играли против теней. Тени были быстрые, злые, но мы держались. Лёха, как всегда, страховал меня сзади, подбирал мячи, отдавал пасы. И улыбался своей наглой, белозубой улыбкой.

– Давай, братан, – говорил он. – Ты справишься. Я в тебя верю.

Я проснулся в пять тридцать. Как обычно без будильника. Сел на кровати и долго смотрел в стену. Лёха.

– Я справлюсь, – сказал я вслух. – Обещаю.

p.s. от Автора. Продолжение каждый день в 21.00–22.00 Мск!