Текст книги "Измена. Перекроить жизнь (СИ)"

Автор книги: Ева Шах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Глава 16. Первый день без войны, или Как я училась жить заново

Утро после суда было странным.

Я проснулась от того, что кто-то дышал мне в затылок. Тёплое, ровное дыхание. Чужое. Но уже не пугающее.

Я открыла глаза. Серая стена. Не моя. Комната Гордеева. Я снова осталась у него – после вчерашнего разговора с Таей, после того, как дети уснули, после того, как он написал «Навсегда».

Я не планировала. Просто взяла такси, назвала адрес, и вот я здесь. В его постели. Второй раз за неделю. И мне не хотелось убегать.

– Ты не спишь? – спросил он. Голос сонный, хриплый.

– Уже нет, – ответила я. – Думаю.

– О чём?

– О том, что теперь будет. Когда нет войны. Когда не нужно ни с кем бороться. Когда можно просто… жить.

Он помолчал.

– Страшно? – спросил он.

– Да, – честно ответила я. – Потому что я привыкла воевать. Я умею воевать. А жить… я разучилась.

– Научимся, – сказал он. – Вместе.

Он обнял меня, притянул к себе. Я чувствовала его сердце – ровное, спокойное. Не как у меня – колотится, как бешеное.

– Кирилл, – сказала я.

– Мм?

– А ты боишься?

– Всегда, – ответил он. – Каждый день. С тех пор как встретил тебя. Потому что ты – единственная, кто может меня разрушить. И единственная, кто может сделать счастливым. Я не знаю, что выберут твои руки. Поэтому боюсь.

– Мои руки выбрали тебя, – сказала я. – Уже. Разве не видно?

– Видно, – сказал он. – Но я не верю. Привык, что всё хорошее заканчивается.

– В этот раз не закончится, – сказала я. – Потому что я не та, кого бросают. Я – та, кто выбирает. И я выбрала тебя.

Он поцеловал меня в макушку.

– Тогда не пожалей, – сказал он. – Я предупреждал: я сложный.

– Я сама сложная, – ответила я. – Мы подходим друг другу. Как два пазла с отломанными краями.

– Романтично, – усмехнулся он.

– А ты хотел розовых пони и единорогов? – спросила я. – Это не ко мне.

– Это и не нужно, – сказал он. – Мне нужна ты. Со всеми твоими тараканами, шрамами, страхами. Ты – самая настоящая из всех, кого я встречал.

Я повернулась к нему, посмотрела в глаза.

– Тогда не отпускай, – сказала я. – Держи крепко. Я умею убегать.

– Не убежишь, – сказал он. – Я быстрее.

– Это мы ещё посмотрим, – усмехнулась я.

Он поцеловал меня. Долго, медленно, как будто у нас была вечность. И, может быть, она у нас действительно была.

В офис мы приехали вместе. Но вошли в разные двери – я через главный вход, он через служебный. Лена встретила меня в коридоре с таким лицом, будто знала всё.

– Выспалась? – спросила она с иронией.

– Выспалась, – ответила я.

– И где же ты спала? На этот раз – тоже у подруги?

– У подруги, – кивнула я. – У очень хорошей подруги.

– С парфюмом «кожа и табак»? – спросила она, принюхиваясь. – Дорогая подруга.

– Очень, – сказала я. – Лен, не начинай.

– Я и не начинаю, – ответила она. – Я просто рада за тебя. Ты заслужила счастье. Даже если оно – ворчливый критик с комплексом бога.

– Он не ворчливый, – сказала я. – И не с комплексом.

– Конечно, – усмехнулась она. – Ладно, иди работай. У тебя сегодня встреча с Элеонорой Павловной. Она приедет в одиннадцать. Будь готова.

– Я всегда готова, – сказала я.

– В это я верю, – ответила Лена. – После того, как ты вышла на подиум в чём мать родила и рассказала всему миру, что твой бывший – вор, я верю в тебя всё.

– Я была не в чём мать родила, – возмутилась я. – На мне было платье.

– Твоё тело было главнее платья, – сказала Лена. – Это и есть талант. Не прятать, а показывать. Снимать шкуру и говорить: «Смотрите, вот она я. Со всеми шрамами. И мне не стыдно».

Я посмотрела на неё.

– Ты сегодня философ, – сказала я.

– Я сегодня выспалась, – ответила она. – Впервые за месяц. У тебя получилось. Ты выиграла. И мне не нужно больше думать, как вытаскивать тебя из скандалов. Можно просто работать.

– Не расслабляйся, – сказала я. – Скандалы ещё будут.

– Но теперь они будут не про тебя, – ответила она. – А про твои платья. Это другое. Это – приятные скандалы.

Она ушла. Я пошла к себе в кабинет.

Элеонора Павловна приехала ровно в одиннадцать.

Ни минутой раньше, ни минутой позже. В том же идеальном костюме, с той же ниткой жемчуга, с тем же ледяным взглядом.

– Громова, – сказала она, входя без стука. – Я видела новости. Поздравляю. Вы развелись. Теперь вы – официально никто.

– Я всегда была никем, – ответила я. – Просто раньше я была «женой Соболева». А теперь я – просто Снежана Громова. Мне так больше нравится.

– Зря, – сказала она, садясь напротив. – Имя мужа – это бренд. Вы могли бы использовать его. Раскрутиться на скандале. Сделать себе имя.

– Я сделаю себе имя сама, – ответила я. – Без его фамилии. Без его денег. Без его скандалов.

– Гордая? – спросила она.

– Упрямая, – поправила я. – Это разные вещи.

Она усмехнулась.

– Ладно, – сказала она. – Перейдём к делу. Ваш бренд. «Свобода». Название мне не нравится. Слишком пафосно. Слишком политизированно. Но менять мы его не будем – уже вложены деньги в регистрацию. Итак, план на первый квартал: двенадцать образов, две капсулы. Весна-лето и предосенняя коллекция. Бюджет – вот.

Она протянула мне папку. Толстую, кожаная, с золотым тиснением.

Я открыла. Цифры. Много цифр. Больше, чем я ожидала.

– Это… это очень щедро, – сказала я.

– Я не щедрая, – ответила она. – Я расчётливая. Я вкладываю деньги в то, что принесёт прибыль. Если вы провалитесь – я потеряю. Если вы выиграете – я выиграю. Это бизнес, Громова. Не благотворительность.

– Я понимаю, – сказала я. – Я не прошу благотворительности. Я прошу шанса.

– Вы его получили, – сказала она. – Не подведите.

Она встала.

– И ещё, – сказала она, уже у двери. – Ваш… друг. Гордеев. Он хороший критик. Но плохой бизнесмен. Не позволяйте ему принимать финансовые решения. Доверяйте мне. И своему чутью. У вас оно есть. Я проверила.

– Спасибо, – сказала я. – Я учту.

Она кивнула и вышла. Я осталась одна.

Сидела, смотрела на папку, на цифры, на планы. И чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство. Не победа – пока рано. Но первый шаг. К новой жизни. К новым деньгам. К новой свободе.

Вечером я вернулась домой. Уставшая, но счастливая.

Тая сидела на кухне, делала уроки. Макар – под столом, строил из кастрюль крепость.

– Мам, – сказала Тая, поднимая голову. – У нас сегодня было родительское собрание.

– И? – спросила я, садясь напротив.

– Учительница сказала, что я могу участвовать в городском конкурсе дизайнеров. Для школьников. Нужно представить три эскиза и сшить одно платье.

– Это же здорово! – воскликнула я. – Ты будешь участвовать?

– Не знаю, – сказала она, опуская глаза. – А если у меня не получится? Если мои эскизы будут хуже, чем у других? Если я опозорюсь?

– Тая, – я взяла её за руку. – Помнишь, что я тебе говорила? Страх – это нормально. Он не должен тебя останавливать. Он должен быть топливом.

– А если я проиграю? – спросила она.

– Тогда ты проиграешь, – ответила я. – И это будет опыт. Ты узнаешь, что не получилось, и сделаешь лучше в следующий раз. Победа – это не главное. Главное – попробовать.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

– Ты правда так думаешь? Или просто меня успокаиваешь?

– Правда, – сказала я. – Я сама проигрывала сотни раз. И ничего. Выжила. Даже стала сильнее.

– А если я выиграю? – спросила она.

– Тогда мы это отметим, – улыбнулась я. – Всем миром. С шампанским. И с тортом.

– С тремя тортами, – сказал Макар из-под стола.

– С тремя, – согласилась я.

Тая улыбнулась – впервые за сегодняшний день.

– Ладно, – сказала она. – Я попробую.

– Молодец, – сказала я. – Я горжусь тобой. Уже. Даже без победы.

– Я знаю, – ответила она. – Ты всегда мной гордишься. Даже когда я получаю двойки.

– Двойки – это не страшно, – сказала я. – Страшно – не пытаться.

Она кивнула и вернулась к урокам.

Я пошла на кухню, налила себе чай. Ромашковый. Успокаивающий. Села у окна, смотрела на ночной город.

За стеклом – Москва, огромная, равнодушная, прекрасная. Где-то там – моя новая жизнь. Где-то там – моя старая боль. Где-то там – Андрей, который, наверное, уже в Швейцарии. Где-то там – Гордеев, который, наверное, сейчас работает, потому что не умеет отдыхать.

Я взяла телефон. Написала ему: «Сегодня Тая решила участвовать в конкурсе дизайнеров. Я горжусь ей. И собой. Немного».

Ответ пришёл через минуту: «Тобой можно гордиться. Очень. Ты вырастила дочь, которая не боится мечтать. Это дорогого стоит».

Я улыбнулась. Написала: «Ты сегодня придёшь?»

Пауза. Потом: «Если ты хочешь».

«Хочу».

«Тогда буду через час. С вином. И с мечом для Макара. Настоящим. Не игрушечным».

«Ты с ума сошёл. Ему семь лет».

«Ему семь лет. И он – мужчина. Мужчины должны уметь защищать тех, кого любят».

Я посмотрела на экран и почувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, которое бывает от чая или от одеяла. А другое – глубокое, настоящее, которое бывает только когда знаешь, что ты не одна.

«Приходи, – написала я. – Мы ждём».

«Я уже в пути».

Я положила телефон, пошла в ванную – умыться, расчесаться, накраситься. Не для него – для себя. Чтобы чувствовать себя красивой. Желанной. Живой.

Через час он был у двери. С бутылкой вина в одной руке и с длинной узкой коробкой в другой.

– Это мне? – спросил Макар, выскакивая из-за угла.

– Это тебе, – сказал Гордеев, протягивая коробку. – Но сначала – пообещай, что не будешь им размахивать в квартире. И не направишь на кота.

– Обещаю! – закричал Макар, выхватывая коробку. – Спасибо, дядя Кирилл! Ты самый лучший!

Он убежал в свою комнату, громко топая.

– А мне? – спросила Тая, появляясь в прихожей.

– А тебе – вот, – он протянул ей маленькую бархатную коробочку. – Открой.

Тая открыла. Внутри – брошь. Серебряная, в виде волчицы. Глаза – два маленьких сапфира.

– Это… это красиво, – выдохнула она. – Очень.

– Это – символ, – сказал Гордеев. – Волчица. Как твоя мама. Сильная. Смелая. И очень красивая.

Тая покраснела.

– Спасибо, – сказала она. – Я… я надену её на конкурс. Для удачи.

– Удачи тебе не нужно, – сказал он. – У тебя есть талант. И упрямство. Это лучше любой удачи.

Она улыбнулась и убежала в свою комнату – примерять брошь.

Мы остались вдвоём в прихожей.

– А мне? – спросила я, глядя на него.

– А тебе – вот, – он протянул мне руку.

Я взяла. Он притянул меня к себе, поцеловал. Долго, медленно, как будто мы не виделись год, а не несколько часов.

– Это всё? – спросила я, отрываясь от его губ.

– Это – начало, – ответил он. – А остальное – потом.

– Что – потом?

– Потом – вся жизнь, – сказал он. – Если ты согласна.

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие правильные слова.

– Согласна, – сказала я. – Давно согласна. Просто ждала, когда ты спросишь.

– А я ждал, когда ты будешь готова ответить, – сказал он.

– Я готова, – ответила я. – Ещё в тот день, когда пришла на собеседование в своих дурацких туфлях.

– Я знаю, – сказал он. – Поэтому и нанял тебя.

– Из-за туфель? – усмехнулась я.

– Из-за тебя, – ответил он. – Из-за твоих глаз. Из-за твоей злости. Из-за твоей свободы. Ты была – свободна. Даже когда не знала этого. Даже когда думала, что ты – в клетке.

– А теперь? – спросила я. – Теперь я свободна?

– Теперь – да, – ответил он. – Потому что ты выбрала себя. А не его. Не меня. Не обстоятельства. Себя.

Я посмотрела на него. И поняла, что он прав.

Свобода – это не когда нет цепей. Свобода – это когда ты сама выбираешь, на ком они застегнутся. И готова нести ответственность за этот выбор.

Я выбрала его. И себя. И детей. И работу. И эту безумную, сложную, прекрасную жизнь.

И я не жалела.

Ни о чём.

Ночью, когда дети уснули, мы сидели на кухне, пили вино и смотрели в окно. За стеклом – Москва, огромная, равнодушная, прекрасная. Где-то там – наша новая жизнь. Где-то там – наши старые боли. Где-то там – Андрей, который лечится. Где-то там – наше будущее, которое мы строили сами.

– Кирилл, – сказала я.

– Мм?

– А что, если у нас ничего не получится? С брендом? С нами?

– Тогда мы попробуем ещё раз, – ответил он. – И ещё. И ещё. Пока не получится. Или пока не умрём от старости. Я не сдаюсь, Снежана. Это не в моих правилах.

– А вдруг я сдамся? – спросила я.

– Ты? – он усмехнулся. – Ты – волчица. Волчицы не сдаются. Они дохнут, но не сдаются. А ты ещё не навоевалась. Я вижу.

– Откуда ты знаешь?

– По глазам, – ответил он. – У тебя в глазах – огонь. Тот самый, который был у тебя на подиуме. Который ты показывала инвесторам. Который ты прятала десять лет. Он не погас. Он только разгорается.

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие правильные слова.

– Ты прав, – сказала я. – Я не сдамся. Я не для того выжила, чтобы сдаться.

– Вот и отлично, – сказал он. – Тогда пошли. Нас ждут великие дела. Или великие провалы. Посмотрим.

Он взял меня за руку. Я встала.

Мы пошли в спальню. Не потому, что хотели секса. А потому, что хотели быть рядом. Чувствовать тепло друг друга. Дышать одним воздухом. Знать, что утро наступит. И мы встретим его вместе.

Утро наступило.

Серое, московское, промозглое. Но тёплое – потому что я была не одна.

Я лежала в его постели, смотрела на его спящее лицо и думала о том, как странно устроена жизнь. Десять лет я была замужем за человеком, который не ценил меня. А теперь я просыпаюсь рядом с мужчиной, который смотрит на меня так, будто я – чудо.

И это пугало. Потому что я не привыкла к чудесам. Я привыкла к боли.

Но, может быть, пришло время привыкать к новому.

Я поцеловала его в щёку.

– Доброе утро, – сказала я.

– Доброе, – ответил он, не открывая глаз. – Ты сегодня рано.

– Я сегодня счастлива, – сказала я. – Это разгоняет сон.

Он открыл глаза, посмотрел на меня.

– Тогда будем счастливы каждый день, – сказал он. – Чтобы рано просыпаться и успевать больше.

– Договорились, – улыбнулась я.

Мы встали, позавтракали, поехали в офис. По дороге я смотрела в окно на московские улицы, на людей, которые спешили по своим делам, и думала о том, что каждый из них – тоже воин. У каждого – своя война. Свои победы. Свои поражения.

Главное – не сдаваться.

Главное – верить.

Главное – знать, что утро наступит. И ты встретишь его с теми, кого выбрал.

Я выбрала.

И не жалела.

Ни о чём.

Глава 17. Звонок из прошлого, или Как я сказала «нет» в сотый раз и наконец-то поверила себе

Было воскресенье.

Мы сидели на кухне – я, Тая, Макар и Гордеев. Да, теперь он был частью наших воскресений. Приходил утром, приносил круассаны из той самой булочной на Патриарших, пил кофе с моим ромашковым чаем (говорил, что «это отвратительно, но ради тебя я готов терпеть»), играл с Макаром в фехтование (после того как я спрятала настоящий меч в шкаф и выдала вместо него мягкую пеналку), помогал Тае с эскизами для конкурса.

Обычное воскресенье. Семейное. Тёплое. Такое, о котором я мечтала десять лет, но никогда не имела.

– Мам, – сказала Тая, пододвигая ко мне планшет. – Посмотри. Я нарисовала новый эскиз. Для конкурса. Это платье называется «Свобода». Как наш бренд.

Я посмотрела. На экране – длинное, струящееся платье цвета утреннего неба – от бледно-голубого у плеч до глубокого синего у подола. Простой крой, но неожиданная деталь – разрез на спине, открывающий лопатки, и тонкие бретели, которые пересекались на спине, образуя крылья.

– Тая, – выдохнула я. – Это… это гениально.

– Правда? – она покраснела. – Ты не врёшь?

– Я никогда не вру насчёт эскизов, – сказала я. – Ты знаешь.

– Дай посмотреть, – Гордеев взял планшет, долго изучал рисунок. – Неплохо, – сказал он наконец. – Даже очень. Для двенадцати лет – выдающийся результат. Чувствуется рука мастера. И школа. – Он посмотрел на меня. – Ты её учила?

– Нет, – ответила я. – Она сама. Я только показывала, как держать карандаш. Остальное – её талант.

– Талант без труда – ничто, – сказал он. – Она работает. Много. Я вижу. Это важно.

Тая улыбнулась – счастливая, гордая, немного смущённая.

– Спасибо, – сказала она. – Я… я постараюсь не подвести.

– Не подведёшь, – сказал Гордеев. – У тебя есть всё, чтобы выиграть. И даже если не выиграешь – ты уже победила. Потому что попробовала.

– Вы с мамой как будто сговорились, – сказала Тая. – Говорите одно и то же.

– Мы не сговаривались, – ответил он. – Мы просто оба знаем, что такое страх. И что такое смелость.

Тая кивнула, забрала планшет и убежала в свою комнату – доделывать эскизы.

Макар сидел под столом, строил из конструктора космический корабль. Гордеев помогал ему – подавал детали, советовал, где лучше приклеить двигатели. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство.

Семья.

У меня снова была семья.

Не такая, как раньше – фальшивая, натянутая, похожая на декорацию. А настоящая – с ссорами, спорами, разногласиями, но с любовью. С тёплыми воскресными утрами. С круассанами из булочной. С фехтованием на пеналках. С разговорами о будущем.

– О чём задумалась? – спросил Гордеев, заметив мой взгляд.

– О том, как быстро летит время, – ответила я. – Ещё год назад я не могла представить, что буду сидеть вот так. С тобой. С детьми. И чувствовать себя… дома.

– Ты и была дома, – сказал он. – Просто не знала этого.

– Нет, – покачала я головой. – Там, с Андреем, это был не дом. Это была клетка. Красивая, дорогая, но клетка. А здесь… здесь я могу быть собой. И меня не пытаются переделать.

– Я не умею переделывать, – сказал он. – Я умею только принимать. Или не принимать. Тебя я принял. С первого дня. Как только увидел твои эскизы.

– Даже когда я пришла на собеседование в своих дурацких туфлях? – усмехнулась я.

– Особенно тогда, – ответил он. – Ты была такая… живая. Не как все эти выхолощенные модели и дизайнеры, которые приходят и говорят правильные слова. Ты пришла и сказала правду. О боли. О страхе. О надежде. Это дорогого стоит.

– Или безумия, – сказала я.

– И то, и другое, – согласился он. – Но безумие – это тоже талант. Просто не все умеют его правильно использовать.

Я хотела что-то ответить, но в этот момент зазвонил телефон.

Номер был незнакомый. Швейцария. Я замерла.

– Кто это? – спросил Гордеев, заметив моё напряжение.

– Не знаю, – ответила я. – Но код – швейцарский.

– Возьми, – сказал он. – Узнаешь.

Я взяла трубку.

– Алло?

– Снежана, – голос Андрея. Тихый, усталый, какой-то… другой. Не тот, который кричал на меня в офисе. Не тот, который писал гневные письма. Другой. Сломанный. – Снежана, не вешай трубку. Пожалуйста.

Я молчала. Смотрела на Гордеева. Он взял Макара и увёл в другую комнату, закрыв за собой дверь.

– Я слушаю, – сказала я.

– Я в клинике, – сказал Андрей. – Третья неделя. Лечусь. От зависимости. От всего. – Он замолчал. – Трудно. Очень. Но я стараюсь. Ради детей. Ради себя. Ради… ради того, чтобы однажды посмотреть в зеркало и не увидеть там чудовище.

– Зачем ты звонишь? – спросила я. – Чтобы я пожалела тебя?

– Нет, – ответил он. – Чтобы сказать… что я понял. Что я всё разрушил. Нашу семью. Твою карьеру. Свою жизнь. Детство Таи и Макара. – Голос дрогнул. – Я не прошу прощения. Я знаю, что не заслужил. Я просто… хочу, чтобы ты знала: я больше не буду делать больно. Ни тебе. Ни детям. Никому.

– Ты уже сделал, – сказала я. – Всё, что мог. И даже больше.

– Знаю, – ответил он. – И буду расплачиваться за это. Всю жизнь. – Пауза. – Снежана, передай Тае… передай, что я люблю её. И Макара. Что я… что я буду стараться стать лучше. Ради них.

– Передам, – сказала я. – Но не потому, что ты просишь. А потому, что они имеют право знать.

– Спасибо, – сказал он. – И… Снежана… я видел новости. У тебя всё получается. Бренд, коллекция, инвесторы. Я… я рад за тебя. Правда.

– Правда? – усмехнулась я. – Ты, который называл мои эскизы «баловством»? Который крал мои идеи? Который делал всё, чтобы я не состоялась?

– Да, – ответил он. – Я был идиотом. Ревнивым, трусливым идиотом. Мне было страшно, что ты станешь успешнее меня. Что ты уйдёшь. Что ты докажешь, что я – никто без тебя. – Он выдохнул. – И ты доказала. Я – никто. А ты – всё. Ты – талант. Ты – сила. Ты – свобода. Я понял это слишком поздно.

– Лучше поздно, чем никогда, – сказала я. – Но это не значит, что я тебя простила.

– Я и не прошу, – ответил он. – Я просто… хочу, чтобы ты знала: я вижу тебя. Наконец-то. Настоящую. И мне стыдно, что я сделал с тобой.

– Стыд – это не наказание, – сказала я. – Это начало. Начни с себя. Стань лучше. Для детей. Для себя. Не для меня.

– Постараюсь, – сказал он. – Снежана… можно я позвоню Тае? Сама решит, брать трубку или нет.

– Позвони, – сказала я. – Но не дави. Она имеет право злиться. Имеет право не прощать. Имеет право не хотеть говорить.

– Я понимаю, – ответил он. – Спасибо. За всё. За детей. За терпение. За то, что не разрушила меня окончательно, хотя могла.

– Я не мстительна, – сказала я. – Я просто хочу жить. Без войны. Без лжи. Без тебя.

– Я понял, – сказал он. – Прощай, Снежана.

– Прощай, Андрей.

Я положила трубку.

Сидела, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не обида – она ушла давно. Не боль – она притупилась. А надежда. Та самая, глупая, девчоночья надежда, что он изменится. Что он придёт и скажет: «Прости, я был дураком, давай начнём сначала». Она умирала десять лет. И только сейчас, глядя на экран телефона с закончившимся звонком, я поняла: она умерла окончательно.

И это было хорошо.

Потому что надежда – это цепь. Самая тяжёлая. И когда она падает – становится легко.

Гордеев вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

– Ну? – спросил он. – Что он хотел?

– Извиниться, – ответила я. – Сказать, что он лечится. Что он понял свои ошибки. Что он рад за меня.

– И ты ему поверила? – спросил он, садясь напротив.

– Не знаю, – честно сказала я. – Но я решила не проверять. Он – в прошлом. Ты – в настоящем. Дети – в будущем. Всё остальное – неважно.

– Ты сильная, – сказал он. – Сильнее, чем я думал.

– Я не сильная, – ответила я. – Я просто устала бояться. Бояться, что он вернётся. Бояться, что я не справлюсь. Бояться, что я не заслуживаю счастья. Я устала. И решила: хватит.

– И как, получается? – спросил он.

– Пока да, – ответила я. – Но я знаю, что будут дни, когда страхи вернутся. Когда я буду сомневаться. Когда захочется всё бросить и спрятаться. Но я больше не буду прятаться. Я буду идти вперёд. Даже если страшно. Даже если больно. Даже если кажется, что ничего не получится.

– Я буду рядом, – сказал он. – В такие дни – особенно. Держать за руку. Говорить, что ты справишься. Даже если сама не веришь.

– А если ты устанешь? – спросила я. – Если я буду слишком сложной? Слишком требовательной? Слишком… эмоциональной?

– Я не устану, – сказал он. – Я ждал тебя десять лет. Десять лет я был машиной. Без чувств. Без желаний. Без надежд. А потом пришла ты. И всё сломала. В хорошем смысле. Ты сломала мою броню. Ты заставила меня снова чувствовать. И теперь я не хочу возвращаться назад. Я хочу быть с тобой. Даже если это трудно. Даже если это страшно. Даже если это продлится всего один день.

– А если продлится дольше? – спросила я. – Если это будет длиться годами? Если мы состаримся вместе, будем ворчать друг на друга, спорить о пуговицах и швах, водить внуков на фехтование?

– Тогда я буду самым счастливым ворчуном на свете, – ответил он. – Потому что я буду с тобой. А всё остальное – неважно.

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие правильные слова.

– Поцелуй меня, – сказала я. – А то я сейчас расплачусь от счастья, а это некрасиво.

Он поцеловал. Долго, медленно, как будто у нас была вечность. И, может быть, она у нас действительно была.

Вечером, когда Гордеев ушёл, я сидела на кухне с Таей. Макар уже спал – утомил дедушку Кирилла (как он теперь называл Гордеева) своими космическими кораблями и заснул прямо на ковре, обнимая пеналку.

– Мам, – сказала Тая, – папа звонил. Я не взяла трубку.

– Почему? – спросила я.

– Не знаю, – ответила она. – Испугалась. А вдруг он опять будет кричать? А вдруг он опять скажет, что мои эскизы – «баловство»? А вдруг он опять сделает больно?

– Тая, – я взяла её за руку. – Твой папа лечится. Он в клинике. Он сказал, что понял свои ошибки. Что он хочет стать лучше. Ради вас. Ради себя.

– А если он врёт? – спросила она. – Если он снова начнёт пить? Если он снова будет делать больно?

– Тогда ты имеешь право не общаться с ним, – ответила я. – Имеешь право злиться. Имеешь право не прощать. Но я думаю… я думаю, он заслуживает одного шанса. Не потому, что он отец. А потому, что он – человек. Который оступился. Который признал свои ошибки. Который пытается исправиться.

– А если он не исправится? – спросила она.

– Тогда ты будешь знать, что попробовала, – ответила я. – И не будешь жалеть, что не дала ему шанса. Жалеть – это тяжело. Обида – это тяжело. А попробовать – не страшно. Ты всегда можешь остановиться. Всегда можешь сказать «стоп». Всегда можешь уйти. Но сначала – попробуй. Хотя бы один раз.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

– Ты поэтому дала ему шанс? Десять лет назад? Поэтому терпела?

– Да, – честно сказала я. – Я давала ему шанс каждый день. Каждый день надеялась, что он изменится. И каждый день разочаровывалась. – Я вздохнула. – Но я не жалею. Потому что если бы я не попробовала – я бы всю жизнь думала: «А что, если?». А теперь я знаю. Я попробовала. И поняла, что он не изменится. Не для меня. Не для вас. Не для себя. Пока сам не захочет. – Я посмотрела на Таю. – Теперь он, кажется, захотел. Это его шанс. Не твой. Ты здесь ни при чём. Ты не обязана его спасать. Не обязана верить. Не обязана прощать. Ты просто можешь быть рядом. Если захочешь. Если нет – тоже можешь. Выбор за тобой.

– А ты? – спросила она. – Ты будешь рядом?

– Нет, – сказала я. – Моя история с ним закончена. Я прошла свой путь. Теперь его очередь. Он должен пройти свой. Один. Без меня. Без тебя. Без поддержки. Только так можно понять, кто ты есть на самом деле. Когда никто не держит за руку.

Она кивнула.

– Я подумаю, – сказала она. – Завтра. Или послезавтра. Я позвоню ему. Когда буду готова.

– Когда будешь готова, – согласилась я. – Не раньше.

Она обняла меня, поцеловала в щёку и ушла в свою комнату.

Я осталась одна на кухне.

Сидела, пила остывший чай, смотрела в окно. За стеклом – Москва, огромная, равнодушная, прекрасная. Где-то там – моя новая жизнь. Где-то там – моя старая боль. Где-то там – Андрей, который лечится. Где-то там – Гордеев, который, наверное, сейчас читает сводки новостей и думает обо мне.

Я взяла телефон. Написала ему: «Сегодня Тая сказала, что боится звонить отцу. Я сказала ей, что она не обязана. Но что попробовать стоит. Я правильно сделала?»

Ответ пришёл через минуту: «Ты всегда делаешь правильно. Потому что ты думаешь не о себе. А о них. О её страхах. О его шансе. О будущем, в котором не будет сожалений».

Я улыбнулась. Написала: «Ты слишком хорошо обо мне думаешь».

«Я думаю о тебе так, как ты заслуживаешь. И даже лучше».

«Спокойной ночи, Кирилл».

«Спокойной ночи, Снежана. Завтра – новый день. Новая битва. Новая победа. Я буду рядом».

«Я знаю. Спасибо».

Я положила телефон. Выключила свет. Пошла в спальню.

В комнате было темно. Но я не боялась темноты. Потому что знала: утро придёт. И с ним – новая жизнь.

Не идеальная. Не простая. Не безоблачная.

А настоящая.

С ошибками. С падениями. С победами. С любовью.

С тем, кто рядом.

С тем, кого я выбрала.

Сама.

Свободно.

Навсегда.