Текст книги "Измена. Перекроить жизнь (СИ)"

Автор книги: Ева Шах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Он вернулся к столу, сел. Снова стал деловым, холодным, неприступным.

– Всё. Контракт у вас. Думайте до завтра. Если согласны – в понедельник в 9:00 на четвёртом этаже. – Он поднял на меня глаза. – Опоздаете на минуту – дверь будет закрыта. Я не люблю ждать. Особенно талантливых людей.

– А если я откажусь? – спросила я, хотя уже знала ответ.

– Не откажетесь, – он усмехнулся. – Вы слишком злая, чтобы отказываться. – Он кивнул на дверь. – Идите. И, Соболева... – он перевёл взгляд на мои ноги, – смените имидж. В такой одежде здесь не ходят. Она выдает в вас человека, который не привык к победам. А нам предстоит побеждать.

– Я буду побеждать, оставаясь собой, – сказала я, чувствуя, как внутри поднимается волна гордости. – Даже ради вашего дресс-кода не стану меняться, уж простите.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах мелькнуло что-то – удивление? уважение? интерес? Я не могла разобрать.

– Как хотите, – сказал он. – До понедельника. И, Соболева... – он сделал паузу, – принесите идеи по поводу названия бренда. Что-то новое. Что-то, что будет кричать о вас. А не о вашем муже. – Он взял кружку с кофе, сделал глоток. – Свободны.

Я встала. Стул жалобно скрипнул. Я взяла папку, развернулась и пошла к выходу. Каблуки гулко стучали по паркету – громко, вызывающе, как вызов.

У двери я обернулась.

– Гордеев, – сказала я, впервые называя его не по имени-отчеству. – Спасибо, что не спросили, почему я развелась.

Он поднял бровь.

– Мне плевать, почему вы развелись, – ответил он. – Мне важно, что вы сделаете дальше. А прошлое... – он усмехнулся, – прошлое пусть лежит в архиве. Как ваши «Метаморфозы».

Я вышла. Закрыла за собой дверь.

Спустилась по скрипучей лестнице – сорок четыре ступеньки, на этот раз я их не считала. В приёмной секретарша бросила на меня любопытный взгляд, но я не обратила внимания. Я шла, как во сне. Как будто не я, а кто-то другой управлял моим телом.

Я вышла на улицу. Вдохнула полной грудью московский воздух – пахнущий бензином, шавермой, свободой и, кажется, победой.

И расхохоталась.

Громко, истерично, запрокинув голову, так, что прохожие оборачивались и косились на меня, как на сумасшедшую. Но мне было плевать. Я смеялась, потому что внутри разрывалось что-то огромное, долго сдерживаемое, и это «что-то» было счастьем. И страхом. И надеждой.

– Сумасшедший дом, – сказала я вслух, вытирая выступившие слёзы. – Я только что прошла собеседование у самого страшного человека в индустрии. И он назвал мои старые эскизы гениальными. – Я посмотрела на небо – серое, московское, низкое. – Я, Снежана Соболева, домохозяйка, мать двоих детей, брошенная жена с заблокированной картой – только что получила работу мечты.

Я посмотрела на свои туфли.

– Ну что, девочки, – сказала я им, как старым подругам. – Пошли на охоту. Покажем этому городу, кто мы такие. Покажем этому циничному козлу Гордееву, что мы ещё и не такое умеем. – Я усмехнулась. – И Андрею покажем. Особенно Андрею. Пусть знает, как выкидывать талантливых жён на помойку.

Я поймала такси – старенькую «Шкоду» с потрёпанным сиденьем и водителем, который слушал шансон на всю громкость. Назвала адрес. Откинулась на сиденье, закрыла глаза.

За окном проплывала Москва – огромная, сумасшедшая, прекрасная. Золотые купола, стеклянные башни, старые улочки, новые высотки. Город, который я когда-то хотела покорить. Город, который меня предал. Город, который я теперь хочу завоевать заново.

И впервые за десять лет я чувствовала, что я – не тень своего мужа, не функция, не мебель, не приложение к кошельку. Я – Снежана Соболева. Дизайнер. Волчица. Которая только что вышла на охоту.

– Понедельник, – прошептала я, глядя на своё отражение в стекле. – Я буду готова. И ты, Гордеев, ещё пожалеешь, что назвал меня волчицей. Потому что волчицы не просто творят историю. Они переписывают её под себя. – Я улыбнулась. – И кусаются. Больно.

Таксист, услышав это, покосился на меня в зеркало заднего вида и предусмотрительно сделал музыку тише.

Умный мужик.

Глава 2. Домашний ад, или Как я объяснила детям, что мама теперь не просто мама

Квартира встретила меня запахом борща. Не того изысканного, ресторанного, который подают в маленьких мисочках с веточкой розмарина. А настоящего, домашнего – с капустой, свёклой, чесноком и той самой ноткой «маминой любви», которую невозможно воспроизвести ни в одном, даже самом дорогом ресторане Москвы.

Этот борщ сварила Таисия.

Моя двенадцатилетняя дочь, которая ещё год назад не умела даже яйцо сварить, теперь готовила супы, потому что «мама устаёт на работе». Хотя никакой работы у меня ещё не было. Но она уже готовилась. Она всегда была такой – ответственной, серьёзной, взрослой не по годам. В неё словно вселилась душа сорокалетней женщины, которая уже всё поняла про эту жизнь и теперь просто делает то, что нужно, не жалуясь и не ноя.

Я вошла в прихожую, скинула туфли, которые сегодня стали свидетелями моего маленького триумфа – и сразу услышала этот звук. Тот, от которого у меня сжималось сердце.

Плач.

Не громкий, не истеричный. Тихий, надрывный, с всхлипами и запинками. Тая плакала. Моя Таечка, которая никогда не плачет при посторонних, которая держит лицо даже когда больно, даже когда обидно, даже когда папа в сотый раз обещает прийти и не приходит.

Я прошла на кухню.

Она сидела за столом, уронив голову на руки. Перед ней лежали эскизы – те самые, которые она готовила к школьному показу. Я видела эти рисунки: тонкие линии, изящные силуэты, неожиданные цветовые решения. Она была талантлива. Не по-детски. Не «ах, как мило, девочка рисует». А по-настоящему. С чувством пропорции, с пониманием ткани, с тем самым «взглядом», который либо есть, либо его нет. У Таи он был.

Но сейчас эскизы были разбросаны по столу – кто-то скомкал их, кто-то порвал, кто-то просто отбросил в сторону. Рядом лежали кусочки тканей, пуговицы, нитки. Всё в художественном беспорядке, который говорил о том, что здесь кто-то рыдал и метался.

– Тая, – позвала я тихо, боясь спугнуть.

Она подняла голову. Лицо у неё было красным, опухшим, глаза заплаканные – веки припухли, ресницы слиплись, под носом блестело. Она вытирала слёзы рукавом школьной футболки, размазывая сопли по щеке, и от этого становилось ещё больнее. Моя красивая, гордая девочка – сейчас была похожа на маленького, несчастного зверька, которого бросили на морозе.

– Мам, – всхлипнула она. – Папа сказал, что не приедет.

Я подошла, села рядом. Обняла её. Она сначала напряглась – Тая не любила, когда её жалеют, она считала это слабостью – а потом обмякла, уткнулась носом мне в плечо и зарыдала в голос.

– Он сказал, что у него важные переговоры в Париже, – говорила она сквозь слёзы, захлёбываясь словами. – Что он не может бросить бизнес ради «каких-то детских поделок». Что я должна радоваться, что он вообще заметил мои рисунки. И что… – её голос сорвался, – что это не профессия, а хобби для девочек из богатых семей. Что настоящие дизайнеры не сидят по школам с тряпками. Что он не будет платить за мою прихоть, если я не поступлю в нормальный вуз. На юриста или экономиста.

Я слушала, и внутри у меня всё закипало. Не обида – обида давно перегорела. Злость. Холодная, белая, как расплавленный металл. Как можно так говорить с собственным ребёнком? С двенадцатилетней девочкой, которая просто хочет, чтобы папа посмотрел на её рисунки и сказал: «Молодец, дочка. Я горжусь тобой». Не нужны ей ни деньги, ни рестораны, ни поездки в Париж. Ей нужно просто: «Я тебя вижу. Ты важна. Ты – моя дочь».

– Тая, – сказала я, отстраняясь и заглядывая в её заплаканные глаза. – Посмотри на меня.

Она подняла голову. Глаза красные, опухшие, но в них уже не было беспомощности. Была боль. И обида. И где-то глубоко – надежда. Она всё ещё ждала, что я скажу: «Папа пошутил, он приедет, он любит тебя».

Я не могла ей этого сказать.

– Твой отец – гениальный бизнесмен, – начала я осторожно. – Он умеет продавать, договариваться, зарабатывать деньги. Это его талант. Я никогда не отнимала у него этого таланта и не отниму. – Я взяла её руки в свои. Холодные, тонкие пальцы, с обкусанными ногтями – моя привычка, передалась по наследству. – Но в моде он не понимает ничего. Он никогда не держал в руках иголку, не знает, что такое принт на шёлке и как садится вискоза после первой стирки. Он не чувствует ткань. Он не видит линию. Он продаёт одежду, Тая. А ты – создаёшь её. Это огромная разница.

– Но он сказал…

– Плевать, что он сказал, – отрезала я, чувствуя, как внутри поднимается та самая злость, которую разбудил сегодня Гордеев. – Папа ошибается. Иногда умные люди говорят глупые вещи. И твой папа сейчас сказал глупость. Огромную, жирную глупость, о которой он, возможно, пожалеет. А возможно – нет. Но это не значит, что он прав.

Тая шмыгнула носом, вытерла его рукавом и посмотрела на меня с надеждой.

– Ты правда так думаешь? Или ты просто меня успокаиваешь?

– Я правда так думаю, – сказала я твёрдо. – И у меня есть доказательства.

Я достала из сумки толстую кожаную папку – ту самую, которую дал мне Гордеев. Положила на стол. Тая уставилась на неё круглыми глазами.

– Что это? – спросила она, забыв про слёзы.

– Контракт. – Я открыла папку, показала ей первый лист. – С Кириллом Гордеевым. Слышала о таком?

Тая вытаращила глаза. Она, как и любой человек, интересующийся модой, знала это имя. Гордеев был для индустрии тем, кем для Гарри Поттера – Волан-де-Морт. Тот, кого боятся произносить вслух. Тот, чьё слово – закон.

– Тот самый? – прошептала она. – Который пишет про моду? Которого все боятся?

– Да. – Я улыбнулась, чувствуя, как гордость распирает грудь. – Он предложил мне создать новый бренд. С нуля. За год. Коллекцию, команду, производство. Всё с нуля.

Тая смотрела на меня, открыв рот. Слёзы высохли, на щеках остались только мокрые дорожки.

– Мам, – выдохнула она. – Ты… ты согласилась?

– А ты как думаешь? – я подмигнула. – Я только что от него. Подписала контракт. В понедельник выхожу на работу.

– На работу? – Тая всё ещё не верила. – Но ты же… ты же десять лет не работала. Ты была дома. Ты готовила, убирала, нас воспитывала…

– И теперь я хочу, чтобы ты была рядом, – перебила я, беря её за руки. – Не как ученица. Как партнёр. Ты будешь помогать мне с эскизами. Ты будешь моим ассистентом. По субботам. Если, конечно, справишься со школой.

Тая смотрела на меня огромными глазами, в которых страх сменялся восторгом, а восторг – неверием.

– Ты серьёзно? – прошептала она. – Ты не шутишь?

– Абсолютно серьёзно. – Я улыбнулась, хотя внутри у самой всё дрожало. – Но есть условие: ты не ноешь. Ты работаешь. Ты учишься. И ты доказываешь своему отцу, что дизайн – это профессия. Самая лучшая профессия на свете. Потому что мы создаём красоту. А он просто её продаёт.

Тая всхлипнула в последний раз, вытерла нос рукавом и решительно кивнула.

– Я согласна. – Потом помолчала и добавила: – Мам, а ты правда думаешь, что у нас получится? Что мы сможем? Что я смогу?

Я посмотрела на её рисунки. На тонкие линии, на изящные силуэты, на цветовые решения – смелые, неожиданные, взрослые. И сказала то, во что сама верила всем сердцем:

– Правда. У нас всё получится. Потому что мы из тех, что не сдаются. – Я улыбнулась. – И ещё. Мы – женщины. А женщины, если уж решили что-то сделать, сделают это назло всем чертям, богам и бывшим мужьям.

Тая рассмеялась – первый раз за сегодняшний день. Смех был хриплым, с икотой, но настоящим.

– Мам, – сказала она, глядя на меня с обожанием, – ты крутая. Ты самая крутая мама на свете.

– Это ты ещё не видела меня на подиуме, – парировала я. – Вот когда мы запустим нашу линию, тогда и поговорим.

Из коридора донёсся топот маленьких ног. Звук, от которого земля дрожала, а соседи снизу начинали стучать по батареям. В кухню влетел Макар – мой ураган в кедах. Волосы дыбом, футболка вылезла из штанов, на щеке – след от варенья, в руке – игрушечный меч.

– Я убил дракона! – заорал он, размахивая мечом. – Он был огромный! С огненным дыханием! И я победил!

– Молодец, – сказала я, подхватывая его на руки. Он был тяжёлым, пах молоком, солнцем и немного – котом, с которым он, видимо, только что боролся. – А дракон хоть понял, что с ним сделали?

– Понял! – гордо заявил Макар. – Он убежал и больше не вернётся. Я его напугал!

– Ты у нас герой, – я поцеловала его в макушку. – Макар, а что такое собеседование?

– Ну, – он задумался, почесал нос, испачкав его в варенье, – это когда тебя проверяют, насколько ты крутой. И если ты крутой – тебя берут. А если нет – то нет.

– И как, я крутая? – спросила я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Детская непосредственность – лучшее лекарство от взрослой боли.

– Конечно! – Макар обнял меня за шею, чуть не задушив. – Ты самая крутая мама на свете! Даже круче, чем мама моего друга Коли. А у Коли мама – начальник полиции. Она может забрать в тюрьму любого!

– Ну, я буду начальником моды, – рассмеялась я. – Это, наверное, тоже круто.

– А папа круче? – спросил Макар, и в его голосе прозвучала детская надежда.

Тишина повисла в кухне. Тая отвернулась к окну, делая вид, что рассматривает эскизы. Я чувствовала, как она напряглась.

– Папа – крутой в другом, – осторожно сказала я, подбирая слова. – Он умеет продавать. А я умею создавать. Мы оба крутые, просто по-разному. – Я посмотрела на Макара, в его ясные, доверчивые глаза. – И мы оба тебя любим. Запомни это, Макар. Навсегда. Что бы ни случилось – папа тебя любит. И я люблю. И Тая любит. Мы – семья. Даже если живём не вместе.

– Ладно, – легко согласился сын и выскользнул из моих рук. – А можно мне борща? Тая сварила, а я хочу есть. Я же дракона победил, мне нужны силы.

– Можно, – сказала Тая, всё ещё не поворачиваясь. – Тарелка на плите.

Макар убежал, гремя ложкой. Я осталась сидеть на кухне, смотря на разбросанные эскизы, на заплаканную дочь, которая теперь усердно делала вид, что её ничего не происходит, на убегающего сына, который уже забыл, о чём мы говорили, потому что в его возрасте всё забывается быстро. Кроме обид. Обиды запоминаются навсегда.

– Тая, – позвала я.

Она обернулась. Глаза сухие, лицо спокойное. Маска. Моя маска. Я узнала её – носила десять лет.

– Ты как? – спросила я.

– Нормально, – ответила она. – Всё нормально, мам. Я справлюсь.

– Знаешь, – я подошла к ней, обняла снова. – Ты имеешь право злиться на него. Имеешь право плакать. Имеешь право не прощать. Никто не требует от тебя быть сильной всё время.

– А если я не буду сильной, то кто будет? – спросила она, и в этом вопросе было столько взрослой горечи, что у меня защемило сердце.

– Я, – сказала я. – Я буду сильной за нас обеих. А когда я устану – ты подхватишь. Так и будем по очереди. Договорились?

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.

– Договорились.

Я отпустила её, подошла к холодильнику. Достала бутылку дешёвого шампанского – осталась с прошлого Нового года, когда Андрей уехал в Милан, а мы с детьми праздновали вдвоём. Открыла. Пробка выстрелила в потолок, и Макар закричал из коридора: «Мама, не убивай драконов без меня!».

– За нас, – сказала я, поднимая бокал. – За новую жизнь. За «Метаморфозы-2». И пусть Гордеев подавится своей критикой. А Андрей – своим бароло. Мы им покажем.

Тая взяла свой бокал – детский, с котятами и соком – и чокнулась со мной.

– За нас, мам, – сказала она. – За то, что мы – Громовы. И мы не сдаёмся.

Мы выпили. Шампанское было кислым, дешёвым, с неприятным послевкусием. Но оно казалось нам самым вкусным в мире.

За окном темнела Москва. Зажигались огни – миллионы маленьких солнц, которые горели в окнах, освещали улицы, превращали город в гигантский светящийся организм. Где-то там, в стеклянной башне на «Красном Октябре», сидел человек с глазами цвета мокрого асфальта и, наверное, думал о том, какую ошибку он только что совершил, наняв эту сумасшедшую домохозяйку.

Но я знала: никакой ошибки не было. Было начало. Начало чего-то грандиозного, безумного, прекрасного.

Как моя жизнь. Которая только начиналась.

Я убрала со стола, помыла посуду, проверила у Макара уроки (он сделал только математику, русский «забыл», а чтение «неинтересное»), помогла Тае собрать эскизы в папку (она решила переделать половину, потому что «после разговора с тобой, мам, я поняла, что могу лучше»). Потом уложила детей спать – Макар потребовал сказку про дракона, которого победил сегодня утром, Тая сказала, что «уже большая для сказок», но я всё равно поцеловала её в лоб, и она не отстранилась.

А потом я осталась одна.

Сидела на кухне, пила остывший чай, смотрела на ночной город. В голове роились мысли – планы, идеи, сомнения, страхи. Я прокручивала сегодняшнее собеседование, каждое слово Гордеева, каждый его взгляд. «Вы – злая. Вы – голодная. Вы – волчица».

Он видел меня. Насквозь. Как рентген. Увидел ту, которую я прятала десять лет. Ту, которую я сама забыла. И теперь эта «волчица» проснулась. Она была голодной, злой и очень опасной.

Я взяла телефон. Нашла в контактах Андрея. Нажала «заблокировать». Потом разблокировала. Потом снова заблокировала. Потом убрала телефон.

Не сейчас. Пока не время.

Я допила чай, выключила свет и пошла в спальню. Легла на свою половину кровати. Посмотрела на пустую вторую половину. На подушку, которая не пахла им уже неделю. На простыню, идеально заправленную – как в гостинице.

– Завтра, – сказала я в темноту. – Завтра я куплю новое постельное бельё. Цветное. С принтом. Которое он ненавидит. И буду спать на нём одна. И мне будет хорошо.

Я закрыла глаза. И впервые за долгое время – уснула без слёз.

Глава 3. Первый рабочий день, или Как я опоздала на пять минут и чуть не была уволена

Понедельник начался с того, что у меня сломался будильник.

Нет, не тот, который в телефоне – тот прозвенел как миленький в шесть утра, заставив меня подпрыгнуть на кровати и чуть не свернуть себе шею. Сломался тот, другой будильник – внутренний. Тот, что десять лет подряд говорил мне: «Вставай, Снежана, дети голодные, муж уезжает, у тебя нет времени на себя».

Сегодня этот внутренний голос молчал. Потому что сегодня я просыпалась не для мужа. Не для детей. Для себя.

Я вскочила с кровати, как ошпаренная, и первым делом посмотрела на часы. 6:05. Я проспала ровно пять минут. Пять минут, которые Гордеев назвал фатальными. «Опоздаете на минуту – дверь будет закрыта».

– Чёрт, чёрт, чёрт! – зашипела я, натягивая на себя джинсы.

Новые джинсы. Я купила их вчера в «ЦУМе» за бешеные деньги – отдала почти все свои сбережения, которые удалось утаить от Андрея. Тёмно-синие, с высокой посадкой, они сидели идеально – подчёркивали талию, удлиняли ноги, скрывали то, что нужно скрыть, и выставляли напоказ то, что нужно показать. Я вертелась перед зеркалом в примерочной, и продавщица, молодая девушка с идеальным маникюром, сказала: «Вам очень идёт, вы выглядите как звезда». Я тогда рассмеялась. Звезда. Да я десять лет была чёрной дырой.

Сверху – белая рубашка. Та самая, итальянский лён, распродажа в «ЦУМе». Я погладила её с вечера, разложила на стуле, чтобы утром не тратить время. Волосы – я решила их распустить. Пусть падают на плечи тяжёлыми волнами, как тогда, в институте. Пусть Гордеев видит, что я не только «строгий костюм» умею носить.

Макияж. Я села за туалетный столик – впервые за долгое время не для того, чтобы «выглядеть прилично для гостей», а для себя. Тональный крем – легкий, чтобы скрыть синяки под глазами. Тушь – чёрная, объёмная, чтобы глаза стали выразительнее. И красная помада. Та самая, которую я купила год назад и ни разу не надела, потому что Андрей говорил, что это «вульгарно» и «привлекает ненужное внимание».

Сегодня я хотела привлекать внимание.

Я посмотрела на себя в зеркало. Красная помада горела на губах огнём. Глаза блестели – не от слёз, от жизни. Щёки чуть порозовели – не от румян, от волнения. Я выглядела... другой. Не той Снежаной, которая десять лет пряталась в серых кофтах и застиранных футболках. А той, первой. Которая не боялась быть яркой.

– Привет, – сказала я своему отражению. – Давно не виделись. Пора напомнить этому городу, кто мы такие.

Из коридора донёсся топот. Макар уже проснулся – я слышала, как он гоняется за котом, который орал благим матом. Тая, наверное, уже на кухне – она всегда вставала раньше меня, делала уроки, готовила завтрак, потому что «маме нужно высыпаться».

Я вышла из спальни. На кухне действительно горел свет. Тая стояла у плиты, помешивая кашу. Макар сидел за столом, пытаясь надеть носок на кота.

– Мам, – сказала Тая, оборачиваясь. В её глазах – любопытство и лёгкая тревога. – Ты чего так вырядилась? У тебя свидание?

– У меня работа, – ответила я, целуя её в макушку. – Первый день. Я иду покорять мир моды.

– А папа знает? – спросил Макар, наконец поймав кота и натянув носок ему на голову. Кот смотрел на меня с укоризной.

– Папа скоро узнает, – сказала я, отбирая у сына кота. – Из новостей. Из светской хроники. Из первых рядов на показах, куда его не пригласят.

Тая усмехнулась. В этой усмешке было что-то взрослое, понимающее.

– Держись там, мам, – сказала она. – И если этот Гордеев будет тебя обижать – звони. Я ему устрою.

– Ты у меня вообще гроза, – рассмеялась я. – Ладно, я побежала. Макар, слушайся Таю. Тая, без глупостей. Я в шесть вернусь.

– А если не вернёшься? – спросил Макар, начиная хныкать.

– Вернусь, – сказала я твёрдо. – Я всегда возвращаюсь.

Я выскочила из квартиры, поймала такси и всю дорогу барабанила пальцами по коленке, представляя, как Гордеев стоит у закрытой двери моего кабинета с секундомером в руке и злорадной улыбкой.

– Девушка, вы куда так спешите? – спросил таксист, лихая пожилая женщина с сигаретой в зубах и взглядом человека, который видел в этой жизни всё.

– На расстрел, – мрачно ответила я. – Или на казнь. Ещё не решила.

– Бывает, – философски заметила таксистка и нажала на газ.

Я влетела в офис за две минуты до назначенного времени.

В приёмной уже сидели три человека – двое мужчин и одна девушка. Моя команда. Те самые три человека, которых Гордеев выделил мне в помощь. Они смотрели на меня с любопытством, смешанным со скепсисом.

– Здравствуйте, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Я – Снежана Соболева. Ваш новый креативный директор.

Мужчины переглянулись. Девушка – блондинка с короткой стрижкой и серьгами-кольцами, которые болтались чуть ли не до плеч – окинула меня взглядом, полным недоверия.

– Та самая Снежана? – спросила она. – Жена Соболева?

– Бывшая жена, – поправила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – И я предпочитаю, чтобы меня называли по фамилии Кононова. Моей фамилии. Не его.

Девушка поджала губы, но промолчала.

Я прошла в свой кабинет – светлая комната на четвёртом этаже с окнами во двор. Стены выкрашены в белый, на столе – новый ноутбук, блокноты, ручки. В углу – манекены, на вешалках – образцы тканей. Просто. Функционально. Идеально.

Я села за стол, положила руки на клавиатуру. Пальцы дрожали.

– Вдох-выдох, – сказала я себе. – Ты это заслужила. Ты это можешь. Ты это сделаешь.

В дверь постучали. Я не успела сказать «войдите», как дверь открылась.

На пороге стоял Гордеев.

Чёрный свитер, джинсы, лёгкая небритость. И глаза – серые, холодные, как московское небо в ноябре. Он держал в руках планшет и чашку кофе.

– Вы опоздали, – сказал он, входя. – На пять минут.

– Я не опоздала, – возразила я, вставая из-за стола. – Я пришла за две минуты до девяти. Это не опоздание.

– Вы опоздали на пять минут по моим часам, – он поднял запястье. На часах было 9:05. – Мои часы всегда спешат. Это моя маленькая проверка. Те, кто приходит вовремя по моим часам – получают бонус. Те, кто приходит вовремя по реальному времени – получают выговор.

– Это нечестно, – возмутилась я.

– Добро пожаловать в индустрию моды, – усмехнулся он. – Здесь вообще всё нечестно.

Он прошёл в кабинет, сел на стул напротив моего стола. Поставил чашку с кофе, положил планшет.

– Значит так, Соболева. – Он включил планшет, пролистал какие-то файлы. – Ваша команда – три человека. Артём – маркетолог, злой, как цепной пёс, но знает своё дело. Лена – пиарщица, стерва ещё та, но связи у неё такие, что она может организовать вам встречу с Анной Винтур за завтраком. И Костя – технолог, старый пердун, который работает в индустрии дольше, чем вы живёте на свете. Он ненавидит всех, особенно молодых выскочек. Но если он вас примет – вы сделаете невозможное.

Я слушала, запоминая. Артём – маркетолог. Лена – пиар. Костя – технолог. Моя команда. Моя армия.

– Почему они согласились работать со мной? – спросила я. – Они же профи. А я…

– А вы – никто, – закончил за меня Гордеев. – Простите, но это правда. В глазах индустрии вы – жена олигарха, которая десять лет шила подушки. – Он отпил кофе. – Но они согласились, потому что я им сказал: «Эта женщина создала «Метаморфозы». Если она сможет повторить – вы станете частью истории. Если нет – я уволю вас всех и найду других».

– Вы жестоки, – сказала я.

– Я реалист, – ответил он. – В индустрии моды жестокость и реализм – синонимы.

Он встал, подошёл к окну. Встал ко мне спиной.

– У вас есть три месяца, чтобы создать первую капсульную коллекцию. Десять образов. Весна-лето. Бюджет – вот. – Он кивнул на планшет. – Всё расписано. Ткани, фурнитура, производство. Если вы вложитесь в бюджет и в срок – получите второй транш. Если нет – проект закрывается.

– А если я сделаю больше? – спросила я, чувствуя, как внутри закипает азарт. – Если я сделаю пятнадцать образов? Или двадцать?

– Тогда вы получите премию. – Он повернулся ко мне. – Но сначала сделайте хотя бы десять. И докажите, что вы – не просто домохозяйка с красной помадой.

Он посмотрел на мои губы. Взгляд задержался на секунду дольше, чем нужно. Я почувствовала, как щёки заливает румянец.

– Что-то не так с моей помадой? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Всё так, – ответил он, отводя взгляд. – Она вам идёт. Но на собеседовании вы были бледнее. Перемена к лучшему.

Я не знала, что ответить. Комплимент от Гордеева – это как снег в Сахаре. Возможно, но маловероятно.

Он вернулся к столу, взял планшет и направился к выходу.

– В понедельник в 10:00 общая летучка. Представите команде своё видение. – Он остановился в дверях. – И... не подведите. Я рискнул своей репутацией, наняв вас. Если вы провалитесь – я не прощу. Ни вас, ни себя.

Он вышел. Дверь закрылась. Я осталась одна.

Сидела за столом, смотрела на планшет с бюджетом, на ноутбук, на манекены в углу. И чувствовала, как внутри поднимается волна. Не страха. Не сомнений. Азарта. Желания доказать. Всем. Ему. Себе.

– Три месяца, – сказала я вслух. – Десять образов. Весна-лето. – Я усмехнулась. – Да я за месяц сделаю двадцать. Просто чтобы этот циник подавился своим кофе.

Я открыла ноутбук, запустила программу для эскизов. Пальцы забегали по клавиатуре, на экране начали появляться линии – тонкие, изящные, живые. Я рисовала, не думая, не анализируя, просто выпуская наружу то, что копилось десять лет.

Первая модель – платье-футляр из шёлка, цвета заката. Вторая – костюм из мягкого кашемира, облегающий, но не вульгарный. Третья – блуза с асимметричным кроем, которая открывает плечо, но не больше, чем нужно.

Я рисовала, и время летело незаметно. В кабинет заглядывали Артём (принёс кофе, посмотрел на эскизы, присвистнул и ушёл), Лена (сказала, что у неё есть контакты нескольких топ-моделей, которые «умирают от желания поработать с новым брендом») и Костя (старый, ворчливый, с вечно нахмуренными бровями, посмотрел на эскизы и буркнул: «Ну, хоть не уродство. Посмотрим, что из этого выйдет»).

К обеду я нарисовала семь эскизов. Семь. За три часа. Я не рисовала так с института.

Я откинулась на спинку стула, посмотрела на экран. Семь образов. Семь кусочков моей души, которые я вытащила наружу.

– Неплохо, – раздался голос от двери.

Я подпрыгнула. Гордеев стоял на пороге, прислонившись к косяку, и смотрел на экран.

– Вы всегда так бесшумно входите? – спросила я, прижимая руку к груди. Сердце колотилось, как бешеное.

– Всегда, – ответил он. – Это моя суперсила. – Он вошёл, подошёл к столу. Посмотрел на эскизы. – Можно?

– Да, конечно.

Он взял мышку, пролистал эскизы. Молча. Долго. Я смотрела на его лицо, пытаясь угадать реакцию. Но оно было непроницаемым, как стена.

– Это... интересно, – сказал он наконец. – Неожиданно. Свежо.

– Это всё, что вы можете сказать? – спросила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – «Интересно»? «Свежо»? Я ожидала большего от главного критика страны.

Он поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то – удивление? веселье?

– Вы хотите, чтобы я вас хвалил? – спросил он.

– Я хочу, чтобы вы были честны, – ответила я. – Если это дерьмо – скажите. Если это гениально – тоже скажите. Но не отделывайтесь дежурными фразами.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом усмехнулся.

– Хорошо, – сказал он. – Будем честны. Это не гениально. Но это чертовски близко. – Он указал на экран. – Вот это платье – слишком просто. Добавьте драпировку. Вот этот костюм – слишком скучный. Смените ткань на что-то более фактурное. А вот эта блуза... – он задержал палец на экране, – эта блуза – готовая вещь. Её можно шить прямо сейчас. Я куплю её для своей жены.

Я замерла. Для своей жены? Он женат? Я не знала. И почему-то эта новость кольнула.

– У вас есть жена? – спросила я, и тут же пожалела. Это было не моё дело.

– Была, – коротко ответил он. – Теперь есть только работа.

Он отодвинулся от стола, посмотрел на часы.

– Время обеда. Идите поешьте. Вы выглядите так, будто не ели неделю.

– Я не голодна, – сказала я, хотя живот предательски заурчал.

– Это приказ, – сказал он. – Голодный дизайнер – плохой дизайнер. Я не могу позволить себе такую роскошь – плохого дизайнера.

Он вышел. Я осталась сидеть, смотря на закрытую дверь.

Он был женат. Был. Теперь – работа. Как и я. Два одиночества, которые встретились в одной клетке. Волк и волчица.

Я усмехнулась, выключила ноутбук и пошла в столовую. Есть. Потому что он прав – голодный дизайнер плохой дизайнер.

Но по пути я думала не о еде. Я думала о его взгляде, когда он смотрел на мои эскизы. О том, как его палец задержался на экране. О том, как он сказал: «Я куплю это для своей жены».

Бывшей жены.

Я тряхнула головой, прогоняя мысли. Не смей, Кононова. Ты только что вылезла из одной клетки. Не лезь в другую.

Но сердце, как назло, не слушалось.