Текст книги "Измена. Перекроить жизнь (СИ)"

Автор книги: Ева Шах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Я назвала его «Пропасть».

Чёрное. Облегающее. С разрезом от бедра до щиколотки – не вульгарным, а дерзким. С открытой спиной – не для того, чтобы соблазнять, а для того, чтобы показать шрамы. Потому что шрамы – это не стыдно. Это – карта. Карта того, через что ты прошёл.

Я рисовала, и время летело. В кабинет заглядывал Артём (принёс обновлённый список инвесторов, посмотрел на эскизы, присвистнул), Лена (сказала, что Гордеев «разнёс Соболева в пух и прах, тот обещал перезвонить, но, кажется, плакал»), Костя (принёс образцы новой фурнитуры, посмотрел на эскиз «Пропасти» и буркнул: «С ума сошла. Это невозможно сшить»).

– Почему? – спросила я, не отрываясь от планшета.

– Потому что ткань не ляжет так, как ты хочешь, – ответил он. – Слишком сложный крой.

– А если я изменю раскрой? – спросила я, поднимая голову.

– А если ты не будешь умничать? – парировал он.

– А если я всё-таки буду? – усмехнулась я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом хмыкнул.

– Ладно, – сказал он. – Попробуем. Но если не получится – я скажу «я же говорил». И ты будешь это слушать до конца своих дней.

– Договорились, – кивнула я.

Он вышел. Я осталась одна.

Сидела, смотрела на эскиз «Пропасти», и думала о том, что сказал Гордеев. «Сердце у вас бьётся. Не дайте ему остановиться».

Я положила руку на грудь. Сердце колотилось – ровно, сильно, уверенно.

– Не остановлю, – прошептала я. – Обещаю.

В дверь постучали. Я не успела сказать «войдите», как дверь открылась.

На пороге стояла Тая. В школьной форме, с рюкзаком за спиной, с каким-то странным выражением лица.

– Мам, – сказала она. – Ты можешь сейчас говорить? Это важно.

– Что случилось? – я встала, чувствуя, как внутри всё сжимается. – Макар? Бабушка? Папа?

– Папа, – сказала она. – Он… он пришёл в школу. На урок. К нам. Сказал, что хочет «поговорить с классом о карьере в модной индустрии».

У меня похолодело внутри.

– Что? – переспросила я. – Он… он пришёл в твою школу?

– Да, – кивнула Тая. – И он… он показывал твои старые эскизы. Те, которые ты рисовала, когда была беременна мной. Он сказал, что это «пример того, как из простого дизайнера можно вырасти до владельца модного дома». Он не сказал, что это ты рисовала. Он сказал «один мой знакомый дизайнер».

Я села обратно на стул. Ноги не держали.

– Он… он украл мои эскизы? – спросила я тихо.

– Не знаю, – ответила Тая. – Но он их показывал. И все думали, что это его. Или его «знакомого». – Она подошла ко мне, взяла за руку. – Мам, ты в порядке?

– Нет, – честно ответила я. – Но я буду.

Я взяла телефон. Набрала номер Гордеева.

– Громова, – ответил он. – Я занят.

– А я занята ещё больше, – сказала я. – Мой бывший муж только что украл мои эскизы и выдал их за свои. В школе. Где учится моя дочь.

Тишина в трубке.

– Я понял, – сказал он. – Сейчас буду.

Он положил трубку. Я сидела, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как внутри закипает та самая злость – холодная, белая, опасная.

– Тая, – сказала я. – Ты можешь описать, какие именно эскизы он показывал?

Она кивнула, достала телефон.

– Я сфотографировала, – сказала она. – Тайком. Подумала, что тебе пригодится.

Я посмотрела на экран. Там были мои эскизы. Те самые, которые я рисовала десять лет назад, когда была беременна Таей, когда жила в крошечной однушке, когда не знала, как прокормить ребёнка, если Андрей уйдёт.

Он украл их. Все. И теперь выдавал за свои.

– Спасибо, – сказала я. – Ты – моя спасительница.

– Я знаю, – ответила она, и в её голосе не было хвастовства. Была горечь. – Мам, что ты будешь делать?

Я посмотрела на эскиз «Пропасти» на экране. Потом на фотографии своих старых работ.

– Я буду воевать, – сказала я. – По-настоящему. Не за деньги. Не за бренд. За правду.

В дверь постучали. Вошёл Гордеев.

– Показывайте, – сказал он.

Я протянула ему телефон. Он посмотрел на эскизы, потом на меня.

– Это ваши? – спросил он.

– Мои, – ответила я. – Десятилетней давности. Я могу доказать. Есть фотографии, видео, свидетели.

Он кивнул, вернул телефон.

– Тогда у нас есть два варианта, – сказал он. – Первый: подать в суд. Второй: опубликовать всё в интернете и пусть люди сами решают, кто прав.

– А третий? – спросила я.

– Третий – сделать и то, и другое, – ответил он. – Но это рискованно. Он может подать встречный иск о клевете.

– Пусть подаёт, – сказала я. – Я не боюсь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– Я знаю, – сказал он. – Вы уже ничего не боитесь. – Он перевёл взгляд на Таю. – А вы, Таисия, очень смелая девочка. Ваша мама может вами гордиться.

– Она и так гордится, – ответила Тая. – Но спасибо.

Он усмехнулся.

– Ладно, – сказал он. – Работаем. Громова, собирайте доказательства. Таисия, напишите всё, что помните про сегодняшний урок. А я… – он посмотрел на телефон, – я позвоню своему адвокату.

Он вышел. Тая посмотрела на меня.

– Мам, – сказала она. – А ты… ты правда не боишься?

– Боюсь, – честно ответила я. – Но я боюсь не его. Я боюсь проиграть. Себе. Вам. Всем, кто в меня верит.

– Не проиграешь, – сказала Тая. – Ты – Громова. А Громовы не проигрывают.

Она обняла меня. Крепко-крепко.

Я закрыла глаза и почувствовала, как внутри разгорается огонь. Не тот, который сжигает. А тот, который освещает путь.

Война только начиналась. Но теперь я знала: я не одна.

У меня была команда. Была дочь, которая смелее меня. Был мужчина, который верил в меня больше, чем я сама. И была я – Снежана Громова. Волчица. Которая только что вышла на охоту.

И она была голодна.

Глава 11. Охота объявлена, или Как я превратила боль в доказательства

Адвокат Гордеева оказался женщиной.

Это было первым шоком. Вторым – её кабинет. Не в башне из стекла и бетона, а в старом московском особнячке с лепниной на потолках и скрипучим паркетом. Третьим – она сама. Лет сорок пять, короткая стрижка с сединой на висках, острые скулы, тёмные глаза без намёка на улыбку. Идеально сидящий брючный костюм цвета мокрого асфальта. На шее – тонкая платиновая цепочка с кулоном в виде… волчицы.

Я заметила это, когда мы уже час сидели в её кабинете, разбирая мои старые эскизы, фотографии, видео, переписки. Она задавала вопросы – быстрые, точные, как выстрелы. Я отвечала – сначала тихо, потом громче, потом с такой злостью, что сама себя пугалась.

– Значит, вы утверждаете, – сказала она, поднимая на меня глаза, – что все эти эскизы, которые сегодня показывал ваш бывший муж в школе, были созданы вами в период с 2014 по 2016 год?

– Утверждаю, – ответила я. – И могу доказать. Вот, – я достала из сумки старую папку, потрёпанную, с выцветшими надписями, – мои институтские работы. Вот дата, вот подпись преподавателя. А вот, – я достала телефон, – видео, где Андрей примеряет платье, сшитое по одному из этих эскизов. Десять лет назад. Он тогда сказал: «Если ты это кому-то покажешь, я тебя убью. Это слишком хорошо. Это только наше».

Адвокат – её звали Вера Сергеевна – взяла телефон, внимательно посмотрела видео.

– Это можно использовать, – сказала она. – Но осторожно. Он может заявить, что видео смонтировано.

– У меня есть оригинал, – сказала я. – На флешке. В трёх экземплярах. Один – у меня, второй – у моей подруги, третий – в банковской ячейке. Я не дура, Вера Сергеевна. Я десять лет жила с человеком, который крал мои идеи. Я готовилась к этому дню.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась. Впервые за весь разговор. Улыбка у неё была кривая, но тёплая.

– Знаете, Снежана, – сказала она. – Я работаю с семейными разводами двадцать лет. Я видела сотни женщин, которых мужья оставляли без копейки, без жилья, без работы. И только единицы из них приходили ко мне с доказательствами. Вы – первая, кто пришёл с папкой эскизов, видео и банковской ячейкой. – Она откинулась на спинку стула. – Это впечатляет.

– Это не впечатляет, – ответила я. – Это – выживание. Я не хотела быть мебелью. Я не хотела, чтобы мои дети росли и думали, что мама – никто. Я не хотела, чтобы моя дочь верила, что её мечты – «баловство». – Я сжала пальцы в кулак. – Я хотела, чтобы они знали: их мама – не просто жена. Их мама – дизайнер. И их мечты имеют цену.

Вера Сергеевна кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда план такой. Мы не подаём в суд сразу. Это долго, дорого и не гарантирует результата. Мы действуем через медиа. Вы публикуете одно видео. Не все доказательства, а один самый яркий фрагмент. С датой, с комментарием. Я подготовлю юридическое сопровождение – чтобы он не смог подать на вас за клевету. Вы делаете это завтра утром. В тот же час, когда он планирует анонсировать свою новую коллекцию.

– Откуда вы знаете про его анонс? – спросила я.

– Это моя работа, – усмехнулась она. – Знать всё о тех, кто может стать моими клиентами. Или противниками. – Она встала, протянула мне руку. – Договорились?

Я встала, пожала её руку. Ладонь у неё была сухая, твёрдая, как у мужчины.

– Договорились, – сказала я.

Мы вышли из кабинета. Гордеев ждал в приёмной – сидел на кожаном диване, листал планшет. Увидев меня, встал.

– Ну? – спросил он.

– Завтра в шесть утра я публикую видео, – сказала я. – А в семь он анонсирует коллекцию, которую я придумала десять лет назад.

– Жестоко, – сказал он, но в голосе не было осуждения.

– Жестоко – это когда твой муж называет твои мечты «баловством», – ответила я. – А потом крадёт их и выдаёт за свои. А я – всего лишь возвращаю долги.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– Вы изменились, Громова, – сказал он.

– Я стала собой, – ответила я. – Наконец-то.

Вечером я сидела на кухне, пила ромашковый чай, смотрела на экран телефона. Видео было готово. Я пересмотрела его раз десять, проверяя каждую секунду, каждое слово, каждый взгляд.

На нём я, молодая, с животом – Тая ещё не родилась – сижу за швейной машинкой. Андрей стоит рядом, примеряет платье. Он смеётся, крутится перед зеркалом. Я говорю: «Ну как?». Он отвечает: «Гениально, Снеж. Но это только наше. Никому не показывай. Это наш секрет».

Я добавила подпись:

«Десять лет назад я создала эту коллекцию. Будучи беременной, без денег, без поддержки. Я верила, что это – моё будущее. Потом я вышла замуж. И моё будущее стало его секретом. Завтра он анонсирует эту коллекцию как свою. Я не позволю. Потому что это – не его. Это – моё. Это – моя жизнь. Это – моя свобода».

Я положила телефон на стол. Руки дрожали.

– Мам, – Тая стояла в дверях, – ты уверена, что хочешь это сделать?

– Уверена, – сказала я. – Если не сейчас, то когда? Если не я, то кто?

Она подошла, села рядом.

– А если папа… если он разозлится? Если он сделает что-то плохое? С нами? С тобой?

– Он уже сделал, – ответила я. – Десять лет. Каждый день. – Я обняла её. – Тая, я не хочу, чтобы ты росла и думала, что мужчина может украсть твои мечты, а ты должна молчать. Я хочу, чтобы ты знала: твои мечты – это твоё оружие. И если кто-то пытается их украсть – ты имеешь право защищать их. Любым способом.

Она кивнула, уткнулась носом мне в плечо.

– Я боюсь, – прошептала она. – Не за себя. За тебя.

– Не бойся, – сказала я. – Волчицы не боятся. Они кусаются.

Глава 12 Опубликовать

В 6:00 утра я нажала «опубликовать».

Сердце колотилось так, что я слышала его удары в ушах. Руки дрожали. Я сидела на кухне, смотрела на экран, ждала.

Первые комментарии появились через минуту.

«Это же эскизы Соболева! Я видел их на закрытом показе!»

«Она врёт! Она просто хочет хайпа!»

«Боже, это же та самая Снежана? Жена Соболева?»

«Бывшая жена».

«А видео? Видео же настоящее?»

«Дата на видео – десять лет назад! Он реально украл её идеи!»

Через десять минут у меня было уже двести комментариев. Через полчаса – тысяча. Через час – три.

Зазвонил телефон. Андрей.

Я не взяла. Он перезвонил. Я сбросила. Он написал:

«Ты что творишь, сука? Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты уничтожаешь меня! Убери видео! Немедленно!»

Я не ответила.

Потом он написал:

«Пожалуйста, Снежана. Я прошу. У нас дети. Не делай этого».

Я посмотрела на сообщение и почувствовала… ничего. Ни жалости, ни злости, ни боли. Пустоту. Там, где десять лет была любовь, надежда, страх – теперь была тишина.

Я написала:

«Ты десять лет крал мои идеи. Я молчала. Теперь моя очередь говорить».

И заблокировала его.

Через час после публикации видео мне позвонила Вера Сергеевна.

– Отлично сработано, – сказала она. – Ваше видео набрало уже миллион просмотров. Соболев только что отменил анонс своей коллекции. Его пиар-служба заявляет, что «технические проблемы». Но все уже поняли, в чём дело.

– Что дальше? – спросила я.

– Дальше – тишина, – ответила она. – Вы ничего не публикуете. Не комментируете. Не отвечаете на провокации. Вы – жертва, которая заговорила. Не дайте им превратить вас в агрессора.

– Поняла, – сказала я.

– И ещё, – добавила она. – Ваш бывший муж только что подал встречный иск о клевете. Это ожидаемо. Я подготовлю ответ. Не волнуйтесь. У нас есть доказательства. У него – нет.

Я положила трубку, посмотрела в окно. За стеклом вставало солнце – серое, московское, но тёплое.

– Ну что, Андрей, – прошептала я. – Ты хотел войны? Ты её получил. Только теперь я не одна. У меня есть команда. Есть адвокат. Есть мужчина, который верит в меня. И есть я – та, которую ты убивал десять лет, но так и не смог добить.

Я улыбнулась.

– Добивай теперь сам. Если сможешь.

В офисе меня встретили аплодисментами.

Лена хлопала громче всех. Артём молча кивнул. Костя буркнул: «Молодец. Не ожидал». Катя с синими волосами смотрела на меня с обожанием.

Гордеев стоял у окна, спиной ко всем. Я подошла.

– Вы сделали это, – сказал он, не оборачиваясь. – Вы объявили войну самому влиятельному человеку в индустрии. И выиграли первый раунд.

– Это не победа, – ответила я. – Это – первый шаг.

Он повернулся. В его глазах – что-то тёплое, что я видела впервые.

– Знаете, Громова, – сказал он. – Я думал, что вы сломаетесь. Я думал, что после первого удара вы побежите в суд, заплачете, позвоните маме. А вы… вы ударили в ответ. Холодно. Расчётливо. Жестоко. – Он усмехнулся. – Я вами горжусь.

– Не гордитесь раньше времени, – ответила я. – Война только начинается.

– Знаю, – сказал он. – Поэтому я хочу, чтобы вы кое-что сделали.

– Что?

– Пошли со мной, – сказал он и протянул руку.

Я взяла. Его ладонь была тёплой, надёжной.

Мы вышли из офиса, спустились по лестнице – сорок четыре ступеньки, я их не считала – и оказались на улице. Москва жила своей жизнью – машины, люди, огни. Но для меня сейчас существовал только он.

– Куда мы идём? – спросила я.

– Туда, где никто нас не найдёт, – ответил он. – Туда, где можно просто… быть. Без войны. Без инвесторов. Без бывших мужей. Просто мы.

Он привёл меня в маленький сквер у Патриарших. Тот самый, где я когда-то гуляла с детьми, счастливая, ещё не зная, что муж изменяет. Сейчас здесь было тихо – только ветер шумел в кронах деревьев да редкие прохожие спешили по своим делам.

– Зачем мы здесь? – спросила я.

– Затем, – ответил он, – что вы заслужили хотя бы пять минут покоя. – Он повернулся ко мне. – Снежана.

Он назвал меня по имени. Впервые. Без фамилии, без «Громова». Просто – Снежана.

– Что? – спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– Я хочу вас поцеловать, – сказал он. – Не в кабинете. Не на бегу. Не между звонками адвокатов. А здесь. Сейчас. Потому что вы – самая смелая женщина, которую я встречал. Потому что вы не сломались. Потому что вы – есть.

Я смотрела в его серые глаза – глубокие, как московское небо, – и чувствовала, как внутри тает последний лёд.

– Целуйте, – сказала я. – Но учтите: если вы сделаете мне больно, я опубликую видео.

Он рассмеялся – впервые за всё время, что я его знала. Смех у него был хриплым, тёплым, настоящим.

– Не сделаю, – сказал он. – Обещаю.

Он наклонился. Его губы коснулись моих – мягко, нежно, как будто я была хрустальной. Как будто боялся разбить.

И в этот момент я поняла: я не боюсь. Не боюсь его. Не боюсь себя. Не боюсь того, что будет.

Потому что я – Снежана Громова. Волчица. Которая наконец-то нашла свою стаю.

И она была готова к бою. К жизни. К любви.

Ко всему, что придёт.

Даже если это всё будет больно.

Потому что боль – это не конец. Это – начало. Начало чего-то нового. Чего-то настоящего.

Чего-то, что называется «свобода».

Глава 13. Утро после, или Как я проснулась в его постели и не захотела убегать

Я проснулась от того, что было тепло.

Не то привычное, утреннее, когда костьми чувствуешь пустоту рядом – ту самую, ледяную, которая за десять лет стала такой же частью меня, как дыхание. А другое – живое, человеческое, с чужой тяжестью на груди и чужим дыханием в волосах.

Я не открывала глаза. Боялась.

Если я открою их – реальность рассыплется. Окажется, что это сон. Что я всё ещё в своей холодной постели, в пустой квартире, где на подушке – только след от головы, которую я сама же и оставила.

Но тело не врало.

Под щекой – не хлопок моей наволочки. Грубая, мягкая ткань мужской футболки. Пахнет не моим кондиционером с запахом хлопка, а им – кожей, табаком, тем самым парфюмом с нотками апельсина. Рука, тяжелая, спокойная, лежит на моей талии – не сжимает, не ласкает, просто держит. Как будто я могу исчезнуть, если он уберёт ладонь.

Я осторожно, сквозь ресницы, приоткрыла глаза.

Полумрак. Шторы задернуты – не мои, не те, что я вешала десять лет назад в своей спальне. Тяжелые, темно-серые, почти чёрные. Сквозь щель пробивается полоска света – уже утро, но раннее, то самое, когда город ещё не проснулся, а воздух за окном кажется жидким серебром.

Потолок. Не мой – выше, белый, с едва заметной трещиной у люстры. На люстре – пыль. Я машинально отметила: не убирается. Или убирается, но редко. Или убирает не он.

Я медленно повернула голову.

Он спал.

Гордеев. Кирилл. Кир – как я назвала его прошлой ночью, когда всё уже случилось, когда не было сил на «вы» и «Кирилл Сергеевич», когда остались только мы – два человека, которые слишком долго боялись чувствовать и наконец перестали бояться.

Он спал на спине, раскинув одну руку в сторону – той самой, что не лежала на моей талии. Лицо во сне было другим. Не тем ледяным, непроницаемым, которое я привыкла видеть в офисе. Не тем насмешливо-опасным, каким он смотрел на инвесторов. Другим – расслабленным, почти уязвимым.

Ресницы – длиннее, чем я думала. На щеках – тени от скул, такие глубокие, что кажется, будто кто-то провёл по лицу резцом. Губы чуть приоткрыты – дышит ровно, глубоко. На виске – тот самый шрам, который я заметила вчера в гримёрке. Белёсая полоска, похожая на молнию. Я тогда не спросила, откуда он. Сейчас подумала: может, и не спрошу никогда. У каждого есть шрамы, которые не хочется объяснять.

Он был красив. Не той глянцевой красотой, от которой сходят с ума девочки-подростки. А другой – взрослой, опасной, как нож, который может порезать, но без которого не нарежешь хлеба к ужину.

Я смотрела на него и не верила.

Это я. Снежана Громова. Домохозяйка. Мать двоих детей. Женщина, которую десять лет называли «женой Соболева». Лежу в постели мужчины, который ещё месяц назад был для меня мифом, легендой, человеком с обложки глянца.

И мне не страшно.

Странно. Должно быть страшно. Должна быть паника, утреннее «что я наделала», лихорадочные сборы, пока он не проснулся. Но вместо этого – тишина. Внутри. Как будто всё встало на свои места. Как будто я всю жизнь спала не в той постели, не с тем мужчиной, не в той жизни.

Я осторожно, стараясь не разбудить, провела пальцем по его руке – от локтя до запястья. Кожа тёплая, гладкая, под пальцами – твёрдые мышцы. Он не спортсмен, не качок. Но в нём чувствуется сила – та, которая не напоказ, а внутри. Как пружина.

Он шевельнулся. Я замерла.

– Подглядываешь? – голос хриплый, сонный, но в нём уже просыпается знакомая насмешка.

– Изучаю, – ответила я шёпотом. – Материал для будущих эскизов.

– И как, вдохновляющий материал? – он открыл глаза. Серые, мутные со сна, но уже опасные.

– Очень, – честно сказала я. – Особенно шрам на виске. И татуировка.

Он замер.

– Откуда ты знаешь про татуировку? – спросил он.

– Я же говорила: изучала, – улыбнулась я. – Ночью. Когда ты уснул.

Это была правда. После всего, когда он отключился – усталый, расслабленный, впервые за долгое время позволивший себе просто быть, а не контролировать, я лежала рядом и рассматривала его. Как карту. Как коллекцию. Как человека, которого боялась потерять, ещё не успев найти.

На левом плече, там, где ключица переходит в дельту, – маленький чёрный силуэт. Волк. Или собака. Трудно разобрать в полумраке. Но пасть оскалена. Глаза – две белые точки.

– Что это значит? – спросила я тогда, проведя пальцем по рисунку. Он уже спал – или делал вид. Не ответил.

Сейчас я повторила вопрос:

– Что значит татуировка?

Он помолчал. Потом сказал:

– Это напоминание. Что я – не домашний пёс. Что меня не приручить. Что я кусаюсь, когда пытаются посадить на цепь.

– И часто пытались? – спросила я.

– Каждый день, – ответил он. – В этой индустрии только так. Либо ты волк, либо ты овца. Я не овца.

Я усмехнулась.

– Я тоже не овца, – сказала я. – Просто забыла об этом на десять лет.

– Теперь вспомнила, – он перекатился на бок, оказался надо мной, опираясь на локти. Его лицо – в нескольких сантиметрах от моего. Дыхание – на моих губах. – И что теперь?

– Теперь – живём, – ответила я. – Дальше. Вместе. Или по отдельности. Но без страха.

– Без страха не получится, – сказал он. – Страх – это часть нас. Я боюсь, что ты уйдёшь. Что я тебя не удержу. Что я тебя недостоин. Что ты проснёшься и поймёшь: «Боже, что я делаю в постели с этим старым циником?».

– Ты не старый, – сказала я. – И не циник. Ты – человек, который слишком долго прятался за маской. А я – та, кто эту маску сняла. Не специально. Просто… так вышло.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом поцеловал. Не так, как вчера в сквере – нежно, боязливо. А по-другому – требовательно, жадно, как будто хотел выпить меня всю, до дна.

Я ответила.

Потому что не хотела пить. Я хотела утонуть.

Потом мы лежали в тишине. Его голова – на моей груди. Мои пальцы – в его волосах, коротких, жёстких. Я чувствовала, как бьётся его сердце – ровно, сильно, успокаивающе.

– Кирилл, – сказала я.

– Мм?

– Что мы скажем Лене? Она же нас убьёт.

Он усмехнулся, не открывая глаз.

– Скажем, что обсуждали бюджет. Всю ночь. Очень продуктивно.

– Она не поверит.

– Она умная девочка, – сказал он. – Она уже всё поняла. Ещё тогда, в гримёрке. Когда я держал тебя на коленях.

– И что, ничего не скажет?

– Скажет, – ответил он. – Но не нам. А себе под нос. С матом. А нам – сделает вид, что ничего не знает. Потому что так проще.

– А остальные? Команда? Костя? Артём?

– Костя скажет: «Я же говорил». И будет прав. Артём сделает вид, что ему всё равно. Но будет просчитывать риски – как наш роман повлияет на инвестиционную привлекательность бренда.

– А как он повлияет? – спросила я.

– Пока никак, – ответил он. – Если мы не будем вести себя как подростки. На людях – работа. Только работа. Никаких взглядов, никаких касаний, никаких намёков. За стенами офиса – как хотим. Но внутри – профессионалы.

– Сможешь? – спросила я.

– А ты? – спросил он.

Я подумала.

– Смогу, – сказала я. – Я десять лет притворялась, что люблю человека, которого ненавижу. Притвориться, что не люблю того, кого… – я запнулась.

– Кого? – он открыл глаза, посмотрел на меня.

– Неважно, – сказала я. – Важно, что я справлюсь.

Он сел на кровати, потянулся за телефоном на тумбочке.

– Который час? – спросила я.

– Полвосьмого, – ответил он. – Через час нам быть в офисе. У тебя встреча с потенциальным инвестором. Из тех, кто не читает утренние новости. Точнее, читает, но ему плевать.

– Кто это? – спросила я, садясь. Простыня сползла, открывая грудь. Я не стала её поправлять. Он смотрел. И не отводил взгляд.

– Женщина, – сказал он. – Ей за шестьдесят. Она владеет сетью бутиков по всей Европе. Она – старая, злая и очень богатая. Она ненавидит твоего бывшего. Потому что он когда-то обманул её с поставками. Она хочет ему отомстить. Мы ей дадим такую возможность.

– Звучит как план, – сказала я.

– Это не план, – ответил он. – Это – надежда. План будет, когда она согласится.

Я встала. Нашла свою рубашку – она валялась на полу, смятая, с оторванной пуговицей (я помнила, как он её оторвал – зубами, когда уже не мог ждать). Надела. Застегнулась на те пуговицы, что остались.

– Где ванная? – спросила я.

– Налево по коридору, – ответил он. – Полотенца в шкафу. Зубная щётка – новая, в упаковке. Я купил. На всякий случай.

Я посмотрела на него.

– Ты купил зубную щётку на всякий случай? – переспросила я. – То есть ты планировал, что я здесь останусь?

– Я планировал, – ответил он, не отводя взгляда. – Но не был уверен, что ты захочешь.

– Я захотела, – сказала я. – И, кажется, хочу ещё.

Он усмехнулся.

– Иди в душ, Громова, – сказал он. – А то я сейчас забуду про инвесторов и начну всё сначала.

Я пошла. По пути обернулась.

– Кирилл, – сказала я.

– Мм?

– Ты знаешь, что я чувствую? Насчёт тебя?

– Знаю, – ответил он. – Чувствую то же самое. Поэтому и боюсь.

Я кивнула и закрыла за собой дверь в ванную.

Душ у него был тесный – кабинка, а не полноценная ванна. Но вода была горячей, напор сильным, и пахло в ванной тем же, чем и он – терпким, мужским, обещающим.

Я стояла под струями, закрыв глаза, и думала.

О том, как мы дошли до этого. О том, как из двух одиночеств, двух клеток, двух войн – родилось что-то живое. О том, что я боюсь. О том, что он боится. О том, что мы оба – как дети, которые разучились играть, но вдруг вспомнили, как это весело – падать, не боясь разбиться.

– Ты там не утонула? – раздался голос из-за двери.

– Нет, – крикнула я. – Но могла бы.

– Не смей, – сказал он. – У меня сегодня встреча с инвестором. Мне нужна моя волчица в целости.

Я выключила воду, вытерлась его полотенцем – большим, мягким, пахнущим им же. Надела рубашку – ту самую, с оторванной пуговицей. Вышла.

Он стоял у окна, уже одетый – чёрные брюки, белая рубашка, никакого свитера. Волосы мокрые – только из душа. Смотрел на меня.

– У тебя пуговицы нет, – сказал он.

– Я знаю, – ответила я. – Это ты виноват.

– Я исправлю, – сказал он, подходя. В руках – иголка с ниткой. Чёрной. – Повернись.

Я повернулась. Он начал пришивать пуговицу – аккуратно, быстро, как будто делал это тысячу раз.

– Ты умеешь шить? – удивилась я.

– Я – критик, – ответил он. – Я должен знать, как сидит ткань, как лежит шов, как держится пуговица. Иначе как я буду ругать чужие коллекции?

– Ты ругаешь не швы, – сказала я. – Ты ругаешь души.

– Души, которые не умеют шить, – поправил он. – Готово.

Он откусил нитку. Провёл пальцем по пуговице, проверяя, крепко ли держится.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что, – ответил он. – Теперь ты должна мне эскиз. Новый. Про сегодняшнее утро.

– А что было сегодня утром? – спросила я с притворным недоумением.

– То, чего не было, – ответил он. – Но могло бы быть. Если бы мы не были такими трусами.

– Мы не трусы, – сказала я. – Мы – стратеги. Выжидаем момент.

Он усмехнулся, поцеловал меня в лоб.

– Пошли, – сказал он. – Нас ждут великие дела. Или великие провалы. Посмотрим.

Мы вышли из его квартиры – старой сталинки с высокими потолками и лифтом с коваными решётками. Спустились вниз. На улице – Москва, утренняя, суетливая, пахнущая бензином и выпечкой из ближайшей булочной.

– На такси? – спросил он.

– Нет, – ответила я. – Давай пройдёмся. Мне нужно проветрить голову.

– Голову или совесть? – спросил он.

– И то, и другое, – ответила я.

Мы пошли пешком. Мимо Патриарших – тех самых, где вчера он меня поцеловал. Мимо домов, где живут люди, которые никогда не узнают, что их сосед – самый страшный критик страны. Мимо витрин, в которых отражались мы – двое, идущие рядом, не держась за руки, но так близко, что между нами не пролезет даже сплетня.

– Кирилл, – сказала я.

– Мм?

– А что, если у нас ничего не получится? С брендом? С инвесторами? С нами?

Он остановился. Повернулся ко мне.

– Тогда мы попробуем ещё раз, – сказал он. – И ещё. И ещё. Пока не получится. Или пока не умрём от старости. Я не сдаюсь, Громова. Это не в моих правилах.

– А вдруг я сдамся? – спросила я.

– Ты? – он усмехнулся. – Ты – волчица. Волчицы не сдаются. Они дохнут, но не сдаются. А ты ещё не навоевалась. Я вижу.

– Откуда ты знаешь?

– По глазам, – ответил он. – У тебя в глазах – огонь. Тот самый, который был у тебя на подиуме. Который ты показывала инвесторам. Который ты прятала десять лет. Он не погас. Он только разгорается.

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые целовали меня прошлой ночью так, как не целовал никто и никогда.

– Ты прав, – сказала я. – Я не сдамся. Я не для того выжила, чтобы сдаться.

– Вот и отлично, – сказал он. – Тогда пошли. Инвесторы не ждут. А если и ждут – тем хуже для них.

Мы пошли дальше. И я чувствовала, как внутри разгорается тот самый огонь – не тот, который сжигает, а тот, который освещает путь.

Война продолжалась. Но теперь я знала: я не одна.

И это было страшно.

И это было прекрасно.

В офисе мы разошлись по разным углам – я на четвёртый этаж, он на третий. Никаких лишних взглядов, никаких касаний. Только «доброе утро» и «кофе будете?» от секретарши, которая ничего не заметила – или сделала вид.

Лена встретила меня в коридоре.

– Ты сегодня какая-то… другая, – сказала она, вглядываясь в моё лицо. – Выспалась, что ли?

– Выспалась, – ответила я. – Впервые за десять лет.

– И где же ты спала? – спросила она с притворным любопытством. – В офисе? На диване?

– В гостях, – ответила я. – У подруги.

– У подруги, – повторила она с иронией. – Ну-ну. Ладно, не хочешь – не говори. Но имей в виду: ты светишься. И если так пойдёт дальше, через неделю все узнают, что у тебя роман. С кем – пока не ясно. Но узнают.

– Пусть узнают, – сказала я. – Мне нечего скрывать.

– Правда? – она подняла бровь.

– Правда, – ответила я. – Я устала скрывать. Себя. Свои чувства. Свою жизнь. Я десять лет была чьей-то тенью. Теперь я хочу быть собой. При всех. Со всеми своими плюсами и минусами. С романом. С бывшим мужем-козлом. С детьми. С долгами. С надеждами.

Лена посмотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась – впервые без иронии, без скепсиса, по-настоящему.

– Знаешь, Громова, – сказала она. – А ты мне всё больше нравишься.

– Взаимно, – ответила я.

Мы разошлись. Я пошла к себе в кабинет, села за стол, включила компьютер.

На экране – эскиз «Пропасти». Незаконченный. Я смотрела на него и видела не платье. Я видела себя. Стоящую на краю. Смотрящую вниз.

И – не боящуюся прыгнуть.

Я взяла стилус и начала рисовать. Не платье. Будущее. Своё. Его. Наше. То, которое я сама выбрала. Не потому, что должна. А потому, что хочу.