Текст книги "Измена. Перекроить жизнь (СИ)"
Автор книги: Ева Шах
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)
Глава 9. Крот в гнезде, или Как доверие трещит по швам
Утро после показа началось не с шампанского и поздравлений.
Утро началось с тошноты.
1. Голова, как после трёх бутылок, и ни грамма алкоголя
Я проснулась с ощущением, будто кто-то всю ночь носил меня по лестнице на шее, а потом ещё сверху проехал катком.
В висках стучало, мышцы ныли, горло саднило – и это при том, что я выпила всего один бокал шампанского после шоу. Даже не допила.
Ванная, холодная вода, щётка, паста. В зеркале – не модель с обложки после триумфа, а женщина с красными глазами, чуть опухшим лицом и лёгким синяком под глазом.
Откуда?
Вчера, когда меня втащили в гримёрку, я влупилась скулой о дверной косяк. Тогда адреналин зашумел так, что я даже не поняла. Сейчас – результат.
– Красота, – пробормотала я, рассматривая себя. – Королева подиума и синяк в комплекте.
Я коснулась фиолетовой полоски под глазом. Кожа там была тёплой, чувствительной. Внутри – странное ощущение: смесь стыда и удовольствия. Как будто это было не «я стукнулась», а «я выжила».
Из кухни донёсся звук: чашки, ложки, тоненький голос Таи, смешанный с грохотом Макара.
Я вышла.
Тая жарила оладьи. На ней была та самая чёрная худи, в которой она вчера рулила за кулисами, раздавая поручения взрослым тётенькам, как настоящий продюсер. Волосы собраны в пучок, лицо сосредоточенное.
– Мам, – сказала она, оборачиваясь. – Тебе кофе с сахаром или без? Сегодня ты заслужила с сахаром.
– С сахаром, – согласилась я. – И с венком из лавров.
– Венки закончились, – подал голос Макар из-под стола, где он, судя по ботам, строил из кастрюль крепость. – Но я могу дать тебе меч. Ты вчера победила дракона.
– Какого ещё дракона? – спросила я, наливая себе кофе.
– Того, который папа, – невинно сказал он.
Оладья чуть не выскользнула у меня из руки.
– Макар, – строго сказала Тая. – Мы договорились: мы не называем людей драконами. Даже если они ведут себя, как драконы.
– Ладно, – расстроенно согласился он. – Тогда она победила… плохих дяденек в костюмах.
– Уже лучше, – кивнула я.
Села за стол. Горячая кружка приятно обожгла ладони. Запах кофе впился в ноздри, как якорь.
– Ты вообще понимаешь, что вчера произошло? – спросила Тая, изучая моё лицо. – Тебя сегодня будут обсуждать все. И папа тоже.
– Папа обсуждает меня уже десять лет, – фыркнула я. – В основном с юными музами. Переживу.
Она прикусила губу.
– Мам, – сказала она. – Ты… с ним… – она намёком повела бровями. – С этим Гордеевым… у вас что-то будет?
Вопрос ударил не хуже кофе.
– У нас уже есть, – пожала плечами я. – Работа. Война. Проблемы. Этого мало?
– Я серьёзно, – упрямо повторила она. – Ты… ты к нему неравнодушна. И он к тебе.
Я посмотрела в своё отражение в темнеющей поверхности кофе. Красная помада вчера, рассыпанные волосы, его руки у меня на рёбрах, его голос у уха: «Вдох… выдох…»
Я хотела соврать. Сказать: «Да ну, Тая, ты всё придумала». Как я десять лет врала себе, что у нас с Андреем всё не так плохо.
Но язык не повернулся.
– Я не знаю, – честно ответила я. – Правда, не знаю. Я его боюсь. И тянет. Одновременно. Как к огню.
– Значит, мам, – резюмировала она, переворачивая оладью, – нужно не лезть в огонь голой. Надеть броню. И идти. Если уж идти.
Я расхохоталась.
– У кого ты такая умная? – спросила.
– От тебя, – привычно ответила она. – Только ты почему-то сама до этого додумываешься в конце книги. А я – в начале.
Она пододвинула ко мне тарелку с оладьями.
– Кушай, волчица, – сказала. – Тебя сегодня будут есть живьём. Хоть не на голодный желудок.
И оказалась, как всегда, права.
2. Общий сбор: охота на крота
В 9:00 мы все сидели в той самой комнате 307.
Тот же длинный стол, тот же вид на Москву-реку. Только теперь вместо одного меня напротив Кирилла – весь наш маленький «генштаб»: Артём, Лена, Костя, ещё двое ключевых сотрудников – финансист и SMM-менеджер, Катя, худенькая девочка с синими волосами.
Атмосфера – как перед экзаменом.
На экране – открытая та самая статья-черновик с «анонимными инсайдами» про «финансовую неустойчивость» и «вспыльчивую домохозяйку».
– Ну что, дети, – начал Гордеев спокойным, почти ласковым тоном, от которого у меня по спине побежали мурашки. – Буква дня – К. К, как «крот». Будем знакомиться?
Никто не дернулся. Взгляды – в стол, в окно, в воздух.
– Я не буду играть с вами в допросы с пристрастием, – продолжил он. – Но мне нужно, чтобы каждый сейчас вслух ответил на один вопрос: звонил ли кому-нибудь из вас кто-то из «Nord Capital» или связанных с ними людей после вчерашнего отказа?
Лёгкое, едва ощутимое сжатие в груди. Я скользнула взглядом по лицам.
Артём – губы в ниточку, пальцы стучат по столу. Лена – откровенно злится, смотрит на экран, как будто хочет его укусить. Костя – демонстративно ковыряется в листе бумаги, будто его всё это не касается. Финансистка Света – бледная, глаза по пять рублей. Катя с синими волосами – кусает нижнюю губу.
– Артём? – первым вызвали его.
– Нет, – чётко сказал он. – После того, как вы их послали, мне никто оттуда не звонил. И до того – тоже. Я им нахрен не сдался, я же не продукт, я обслужка.
– Лена?
– Если бы мне звонили, – процедила она, – они бы звонили уже с другого номера. Потому что на первом я бы выматерилась так, что у них сломался бы устав фонда. Нет, не звонили. Я узнала о предложении уже постфактум, как последняя.
– Костя?
– Я старый, но не идиот, – проворчал он. – Ко мне такие не приходят. Они любят молоденьких. Нет.
Света торопливо покачала головой. Катя сглотнула.
– Катя? – мягко, почти по-отечески произнёс Гордеев.
Она вздрогнула.
– Мне, – тихо сказала, глядя в стол, – вчера написала девочка… ну, как девочка… менеджер из какого-то PR-агентства. Сказала, что у них заказ «подготовить почву для инвестсделки Nord Capital», и спросила, как у нас внутри «воспринимают жёсткий контроль со стороны Кирилла». Я… – она глотнула, – я ничего ей не сказала про деньги и сделку, честно. Просто… пожаловалась, что вы всех держите в ежовых рукавицах и иногда перегибаете. Она говорила, что это «зашифруют». Я не думала…
Горло у меня пересохло.
– Ты им сказала фразу про «домохозяйку»? – спокойно уточнил Гордеев.
Катя побледнела ещё сильнее.
– Это… – она вцепилась пальцами в край стола. – Это я могла. Я… когда вас цитировали в коридоре после одной из планёрок… Я повторила, что «он сам называл её волчицей, но вообще-то она же десять лет сидела дома, домохозяйка, чё он хотел». Они смеялись… Я не думала, что…
Лена выругалась вслух.
– Отлично, – тихо сказал Гордеев. – У нас крот по глупости, а не по злому умыслу. Это худший вариант. Потому что глупость лечится только опытом, а у нас времени на лечение нет.
Катя вскинула голову. В глазах – слёзы и какие-то дикие попытки не расплакаться.
– Я… – прошептала она. – Я правда не хотела. Я думала… ну, это просто разговоры…
– В мире, где всё пишется и пишется кем угодно, за «просто разговоры» платят репутацией, – отрезала Лена. – Нашей. Её. Его. Моей. Твоей тоже, кстати. Ты, возможно, только что укоротила себе карьеру лет на пять.
– Лена, – остановила я её.
Катя перевела взгляд на меня. В нём было чистое, почти детское отчаяние: «Скажи, что это можно исправить».
Я вспомнила себя в её возрасте. Как болтала лишнее в курилке института, думая, что мир – это наши четыре стены. И как потом это «лишнее» возвращалось бумерангом.
– Катя, – сказала я мягко. – Ты понимаешь, что ты сделала?
Слёзы всё-таки рванулись по её щекам.
– Да, – выдохнула она. – Я всё испортила.
– Не всё, – помотала я головой. – Но ты дала людям, которые хотят нас съесть, ложку. И они уже ею пользуются. Вопрос в том, дадим ли мы им кастрюлю вслед.
Она всхлипнула.
– Я уволюсь, – торопливо сказала. – Я… не достойна здесь работать. Простите, пожалуйста…
– Сядь, – резко сказал Гордеев. Голосом, не терпящим возражений.
Она замерла на полпути.
– Вы… не будете меня увольнять? – шёпотом.
Он посмотрел на неё долго.
– Пока нет, – ответил. – Потому что у меня нет времени искать нового SMMщика посреди медийной войны, – сухо пояснил. – Но, Катя, с этого момента: любая ваша реплика вне этого офиса о внутренней кухне – согласуется со мной или Леной. Любой «невинный разговор» – повод для увольнения. Это понятно?
Она быстро-быстро закивала.
– И ещё, – добавил он. – Ты сегодня до вечера делаешь одну вещь: мониторишь все упоминания бренда и мои цитаты. Если где-то ещё всплывёт что-то подобное – ты первая скажешь нам. Понятно?
– Да, – прошептала она.
Он перевёл взгляд на остальных:
– И так – для всех. Мир вокруг нас сейчас – не друзья. Каждый лишний звук – оружие. Если кому-то хочется поболтать – звоните маме. У неё хотя бы нет телеграм-канала.
На этом, казалось бы, тему можно было закрыть. Мы знали источник утечки, мы дали ему срок «условного приговора». Но внутри у меня всё равно сидело мерзкое чувство.
Не к Кате. К себе.
Я привела их всех сюда. Это всё – моя «Свобода». Моя зона ответственности. И каждое слабое звено – тоже.
После летучки все разошлись. Я задержалась.
3. Разговор вдвоём: где больно по-настоящему
Гордеев стоял у окна, опираясь ладонями о подоконник. Вид на реку, на крошечные фигурки людей внизу.
– Вы злитесь? – спросила я, подходя ближе. – Или это ваша обычная кондиция?
– Я всегда зол, – честно ответил он. – Просто иногда это имеет конкретный адрес.
– Сегодня адрес – «Катя с синими волосами»? – уточнила я.
Он усмехнулся, но без радости.
– Сегодня адрес – система, – сказал он. – В которой люди думают, что слова ничего не значат. Что можно вкидывать любую грязь и потом прятать руки: «это не я, это инсайд».
Он отвернулся от окна и посмотрел на меня.
– На неё я злюсь меньше всего, – добавил. – Она просто дура. Дурость лечится. А вот цинизм – нет.
Я опустила взгляд на его руки – на суставы, чуть побелевшие от того, как он вжимал пальцы в подоконник.
– Вы… – решилась спросить, – часто сталкиваетесь с такой… подставой?
– Постоянно, – сказал он. – Я же пишу про моду. Самая токсичная среда снаружи киноиндустрии. – Он криво улыбнулся. – Но меня это мало волнует. Я взрослый мужик, у меня броня. Меня раздражает, когда под удар попадают те, кого я… – он запнулся, – ещё не успел научить защищаться.
Например, ты. Повисло в воздухе, но он этого не произнёс.
– Я вообще-то десять лет прожила с человеком, который всем продавал, что созданные мной вещи – его, – напомнила я. – У меня уже есть шрамы.
– У тебя есть шрамы, – согласился он, неожиданно перейдя на «ты». – Но нет привычки работать под шквальным огнём. И… – он чуть склонил голову, изучая моё лицо, – ты всё ещё слишком веришь людям.
– Я… не думаю, что «слишком», – возразила я. – Если никому не доверять, то можно сразу закрыться в коробке и не высовываться.
– Можно, – кивнул он. – Но тогда не запускают бренды с таким названием, как у твоего.
Я вздохнула.
– Ты хочешь, чтобы я стала циничной, как ты? – спросила. – Смотрела на всех, как на потенциальных предателей?
Он поморщился.
– Нет, – сказал. – Если ты станешь циничной, ты перестанешь делать это так, как вчера. – Он кивнул куда-то в сторону зала. – Тогда ты станешь… как твой бывший. А это – последнее, что нам нужно.
Я оперлась плечом о стену. Тело снова напомнило, что ночью я почти не спала. В мышцах – тяжесть, под кожей – дрожь, как от перенапряжения.
– Тогда что ты хочешь? – спросила я. – Определи уже, а то я запутаюсь: ты хочешь, чтобы я была волчицей, но при этом не кусалась? Доверяла, но никому? Доверяла тебе, но при этом не слишком…?
Он вдруг сделал шаг ко мне. Всего один. Но пространство между нами сократилось до опасной отметки. Я почувствовала, как напряглись мышцы живота.
– Я хочу, чтобы ты жила, – сказал он тихо. – Не существовала, не выживала, не приспосабливалась, а жила. И делала вещи, от которых у этих людей трясутся ручки с перьями. И чтобы ты при этом не растворилась в чьём-то чужом «я о тебе позабочусь».
Он замолчал на секунду. В его глазах мелькнуло что-то совсем голое, незащищённое.
– И да, – добавил он. – Я хочу, чтобы ты доверяла мне. Настолько, насколько ты вообще ещё умеешь. Потому что без этого… – он развёл руками, – это всё не взлетит.
Мне стало физически жарко. Как будто кто-то подвинул солнце ближе к окну.
– Я… пытаюсь, – сказала. – Но, Кирилл, ты сам десять лет изображал машину. Ты сам всех отталкивал. Теперь ты хочешь, чтобы я в один день… – я щёлкнула пальцами, – перескочила через весь свой опыт.
– Я не хочу, чтобы ты перескакивала, – тихо сказал он. – Я хочу, чтобы ты шла. В мою сторону. Не бежала, не прыгала. Просто… шла.
Голос у него дрогнул едва заметно. Если бы я не слушала так жадно, не заметила бы.
Я вдохнула. Выдохнула.
– Я уже иду, – честно ответила. – Ты просто… иногда подстраивай мне свет. Я боюсь темноты.
Он усмехнулся:
– С этим проблем не будет. Я привык освещать чужие дефекты.
– У меня их хватит на всех, – фыркнула я.
Между нами на секунду повисло то самое напряжение, которое мы уже однажды почти перешагнули в той конференц-комнате.
Я видела, как он смотрит на мои губы. Как сжимает зубы, словно физически удерживает себя.
Я тоже видела слишком многое.
Мы оба сделали шаг назад почти синхронно. Как по команде.
– Ладно, – он резко вернулся к деловому тону. – Романтические сопли оставим для сценаристов Netflix. У нас завтра – встреча с поставщиками. И послезавтра – с реальными, а не «условными» инвесторами.
– А сегодня? – спросила я. – Сегодня мы что делаем?
Он вскинул бровь:
– Сегодня ты идёшь домой, ешь что-то более осмысленное, чем кофе и нервы, обнимаешь детей и хотя бы шесть часов спишь. Без этого никакой бренд не выживет. И никакая женщина тоже.
– А ты? – вырвалось у меня.
Он пожал плечами:
– А я почитаю, что обо мне написала толпа «инсайдеров», и выберу, кому из них первым отломать хвост. У каждого свои радости.
Я усмехнулась:
– Ты иногда пугающе убедителен.
– Я знаю, – ответил он. – Поэтому я так редко честен. Иди, Громова. Ты сегодня и так была смелее, чем многие за всю жизнь.
Я развернулась и пошла к двери.
– Кирилл, – сказала, уже повернув ручку.
Он поднял взгляд.
– Я… – слова застряли на секунду. – Я правда стараюсь. Доверять. Тебе. Себе. Всем. Если я где-то буду… – я поискала слово, – косячить – не молчи. Говори.
Он на секунду прикрыл глаза, потом кивнул:
– Это я умею.
– Я знаю, – кивнула я. – Вот именно поэтому я здесь.
И вышла, прикрыв за собой дверь.
4. Дом: мирная жизнь между двумя войнами
Дома пахло курицей с картошкой.
Так пахло моё детство – субботние обеды у бабушки в Твери, когда весь подъезд сходился на запахи.
За столом – мама, папа, Тая, Макар. Как будто нормальная семья. Как будто нет войны, скандалов, статей, фондов, модных домов.
– А вот и наша звезда, – сказал папа, вставая, чтобы помочь мне снять пальто. – Сегодня нас в Твери все уже обсудили. Даже продавщица из «Пятёрочки». Она сказала: «Вы видели? Там у вас Громова на всю Москву светится!».
Я рассмеялась – устало, но искренне.
– Надеюсь, они хотя бы не обсуждали мой синяк, – сказала, кивая на фиолетовую полоску.
– Обсуждали, обсуждали, – хмыкнула мама. – Но мы всем сказали, что это ты дверью Андрею врезала. Пусть боятся.
– Мама, – возмутилась Тая, – ты же говорила, что не будешь врать.
– Это не ложь, это художественный образ, – отмахнулась та. – Хотя я бы на твоём месте, Снеж, уж точно ему дверью…
– Ма! – одновременно хором сказали мы с Таей.
Макар, не вникая, влез на меня, обняв за шею.
– Мам, – прошептал на ухо. – А ты будешь ещё делать такие… парады с платьями?
– Буду, – ответила я. – Если не помру от страха раньше.
– Не помрёшь, – уверенно заявил он. – Ты у нас как супергерой. Они не дохнут, пока зло не побеждено.
Я прижалась щекой к его тёплым волосам.
Супергерой. С синяком и зайчиками под глазами.
Мы сели ужинать. Папа рассказывал истории из Твери, мама – как соседки «все в восторге, даже Марья Ивановна, которая никого никогда не хвалила», Макар лепил дракона из картошки, Тая молча скроллила телефон под столом.
Я чувствовала: она что-то скрывает.
После ужина, когда посуду помыли и Макар отправился строить очередной космодром из стульев, Тая зашла ко мне в комнату.
– Мам, – сказала она, запирая за собой дверь. – Есть ещё один момент. Про папу.
Я напряглась:
– Что он ещё сделал?
Она вздохнула:
– Не сделал. Написал. – Протянула мне телефон.
На экране – переписка «Папа» – «Тая».
Последние сообщения:
Папа: «Ты взрослая девочка. Ты же понимаешь, что мама сейчас просто ведётся на игру этого Гордеева? Он ей делает красиво, а потом уйдёт. Я не хочу, чтобы ты потом её собирала по кусочкам.»
Тая: «А ты когда уходил, тоже обо мне думал, да?»
И – его ответ, присланный полчаса назад:
«Я был дураком. Но хоть теперь пытаюсь сделать всё правильно. Ты же знаешь, я тебя люблю. И маму люблю. По-своему. Всегда любил.»
У меня внутри всё скрутило.
– Я не отвечала пока, – сказала Тая. – Я… не знаю, что ему сказать. И… хотела, чтобы ты знала.
Я сжала пальцами переносицу. Голова заболела новой волной.
– Мам, – заглянула она мне в глаза. – Ты… ты всё равно… не вернёшься к нему, да?
Вопрос – ножом по старому шраму. Там уже заросло, но ещё чувствительно.
– Нет, – тихо сказала я. – Даже если он сто раз напишет, что любит. Это не отменяет всего, что было. И… того, что он делает сейчас.
Она кивнула. Губы у неё дрогнули.
– Просто… – она села рядом, сжав ноги, – у меня иногда такое чувство, будто я должна выбирать. Между ним и тобой. И это… очень больно.
Я обняла её, прижимая к себе.
– Ты не должна выбирать, – прошептала. – Никогда. Его – как папу. Меня – как маму. Наши разборки – не твоя война. Это мы с ним… – я сглотнула, – взрослые идиоты. А ты – ребёнок. Ты имеешь право любить нас обоих. И злиться на обоих тоже.
Она кивнула, уткнувшись лбом мне в плечо.
Мы сидели так долго. Я чувствовала её вес, тепло, еле заметный запах её шампуня с малиной. Она уже почти моя ростом. Ещё чуть-чуть – и будет смотреть на меня сверху вниз.
– Мам, – тихо сказала она через какое-то время. – А если у тебя… получится с вот этим… – она неопределённо повела рукой, – Кириллом… Он… он не будет, как папа?
Я закрыла глаза.
Картинка всплыла сама: его руки на моих рёбрах, его голос у уха, его честное «я не умею» и не менее честное «я хочу».
Я не могла обещать ей того, в чём не была уверена.
– Я не знаю, – честно ответила. – Никто не знает, что будет. Но… – я чуть сильнее прижала её, – я знаю только одно: второй раз я себя не предам. Не отдам свои мечты, свою работу, свою свободу. Ни ради кого. Если он… – я выдохнула, – сможет быть рядом с такой мной – тогда посмотрим. Если нет – тогда нет.
Она кивнула, и я услышала её тихое:
– Я в тебя верю. Сильнее, чем в него. И… чуть-чуть меньше, чем в себя.
Я рассмеялась – хрипло, но от сердца.
– Правильные приоритеты, – сказала. – Так и держи.
В ту ночь я всё-таки легла пораньше. Не потому что не было дел. Потому что моё тело – это единственный инструмент, который точно не купит никакой фонд и не отнимет никакой бывший муж. И если я его загоню – не будет ни «Свободы», ни свободы.
Перед тем как уснуть, я взяла телефон.
Сообщение от: Кирилл.
«Как вы? Не передумали работать со мной после сегодняшнего цирка?»
Я улыбнулась в темноте.
Напечатала:
«Передумала. Теперь придётся работать ещё жёстче. Для компенсации морального ущерба.»
Пауза. Ответ:
«Справедливо. Завтра в 8:30 – завтрак в офисе. Покажу, как выглядят настоящие таблицы ада.»
Я чуть подумала.
«Я сама – таблица ада. Не испугаюсь.»
Три точки. Потом:
«Посмотрим, Громова. Спокойной ночи. Не пытайтесь сегодня спасать мир. Максимум – себя.»
Я положила телефон на тумбочку.
Спасать себя.
Эта мысль показалась мне одновременно эгоистичной и… правильной.
Я уснула. Без кошмаров. Без паники. С какой-то тихой, странной уверенностью, которой не было у меня очень давно:
Да, впереди – война, кроты, фонды, Андрей, собственные тараканы. Да, я могу снова ошибиться. Да, я могу снова разбиться.
Но теперь я – не мебель.
Я – Снежана Громова. Женщина в теле, которое дрожит от страха и желания. Мать двоих детей, у которых хватает мудрости на двоих взрослых. Волчица, которая научилась не только выживать, но и выбирать тех, с кем она идёт по лесу.
И рядом со мной теперь есть человек, который держит меня за руку не для того, чтобы сжать, а для того, чтобы отпустить, когда я скажу «готова».
А это – не клетка.
Это – шанс.
Глава 10. Завтрак с дьяволом в таблицах ада, или Как я чуть не уволилась в первый же рабочий час
В 8:30 утра я стояла перед дверью кабинета Гордеева с таким чувством, будто меня ведут на операцию без наркоза.
В руке – стакан капучино из кофемашины на первом этаже (жидкий, горький, с пеной, которая уже осела и выглядела как предательство). На плече – сумка с ноутбуком, блокнотом, тремя прототипами пуговиц, которые я отбирала вчера до полуночи, и двумя детскими рисунками, которые Макар сунул мне в карман «для удачи».
На мне были те самые джинсы – тёмно-синие, купленные на последние сбережения. И белая рубашка. И мои старые туфли, которым, кажется, было уже всё равно, куда идти, лишь бы не свалиться по дороге.
Я постучала.
– Войдите, – раздалось из-за двери.
Голос у него был – утренний. Чуть хриплый, как будто он не спал, но точно не отдохнувший. Или спал, но мало. Или не спал вообще, а всю ночь читал сводки о том, как «неизвестные инсайдеры» разбирают нашу вчерашнюю победу по косточкам.
Я вошла.
Кабинет Гордеева – не тот, куда я приходила на собеседование, а его личный. Маленькая, почти монашеская комната на третьем этаже. Стол, заваленный бумагами. Три экрана на стене, на одном из которых – графики, на втором – текст, на третьем – фотографии моделей с вчерашнего показа.
Никаких личных вещей. Ни одной фотографии. Только кофейная кружка – чёрная, без надписей, затертая до блеска. И запах – тот самый, терпкий, с нотками кожи и апельсина, который теперь ассоциировался у меня только с ним.
– Вы рано, – сказал он, не оборачиваясь. Сидел за столом, в том же чёрном свитере, что и вчера. Или в новом, но точно таком же. Волосы чуть влажные – только из душа. Лёгкая небритость стала ещё заметнее.
– Вы сказали «в 8:30», – ответила я, закрывая за собой дверь. – Я пришла в 8:30. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Надеюсь, ваши часы сегодня не спешат.
Он усмехнулся, повернулся на стуле.
– Сегодня они идут ровно, – сказал он. – Я их специально проверил. Хотел посмотреть, придёте ли вы вовремя после вчерашнего.
– И что, пришла бы, даже если бы они спешили, – ответила я, садясь на стул напротив. – Я больше не опаздываю. Это унизительно.
– Привыкайте, – сказал он, разворачивая ко мне один из экранов. – В этом бизнесе унизительно всё. Особенно – первые полгода.
На экране была таблица.
Я думала, что после вчерашнего меня уже ничем не удивить. Я думала, что самое страшное – это выйти на сцену перед инвесторами, которые смотрят на тебя как на цирковую собачку. Я думала, что самое унизительное – это объяснять журналистам, почему твой бывший муж ворует твои эскизы.
Я ошибалась.
Самое страшное – это таблица. С цифрами. Красными.
– Это наш бюджет, – сказал Гордеев, водя пальцем по экрану. – Точнее, то, что от него осталось после вчерашнего.
Я смотрела на цифры и не верила своим глазам.
– Это… это невозможно, – выдохнула я. – Мы же вчера получили предварительные соглашения от трёх инвесторов. Артём говорил…
– Артём говорил то, что ему сказали инвесторы до того, как прочитали утреннюю сводку новостей, – перебил Гордеев. – А утренняя сводка новостей гласит: «Скандал вокруг «Свободы»: плагиат или вдохновение?», «Громова против Соболева: война брендов или личная месть?» и самый вкусный заголовок – «Инсайд: Nord Capital отозвал предложение после проверки репутации креативного директора».
У меня пересохло во рту.
– Но мы же не брали у них деньги, – сказала я. – Мы отказались.
– Неважно, – отрезал он. – Важно то, что они публично заявили: «Мы передумали, потому что не уверены в надёжности проекта». Это – как клеймо. Другие инвесторы теперь будут думать: «А что знает Nord Capital, чего не знаем мы?».
– Но это нечестно! – я вскочила со стула. – Мы сделали всё правильно! Мы отказались от их условий! Мы показали коллекцию! Все были в восторге!
– Все были в восторге от платьев, – спокойно сказал Гордеев. – А деньги дают не за платья. Деньги дают за уверенность в том, что платья продадутся. И вот здесь, – он постучал пальцем по столу, – у нас проблема. Потому что уверенность – это про репутацию. А репутация сейчас – под ударом.
Я стояла посреди его кабинета, сжимая в руках остывший капучино, и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, липкая, тошнотворная волна.
Паника.
Не та, бодрая, мобилизующая, которая была вчера на сцене. А другая – глубокая, корневая, которая шептала: «Ты не справишься. Ты всегда всё портишь. Ты – самозванка. Твоё место – дома, на кухне, в серой футболке, подальше от взрослых дяденек с деньгами».
– Сядьте, – сказал Гордеев.
Я не села.
– Сядьте, Громова, – повторил он. – Ваши ноги сейчас не держат вас лучше, чем вчера. Я вижу.
Я села. Потому что он был прав – колени тряслись.
– Я… я не знала, – сказала я, глядя в свои руки. – Я думала… после вчерашнего всё будет проще.
– Никогда не будет проще, – сказал он. – Каждый раз, когда вы будете подниматься на ступеньку выше, кто-то будет пытаться скинуть вас вниз. Это не потому, что вы плохая. Это потому, что вы – новая. А новым всегда приходится доказывать в десять раз больше.
– И как мне это доказать? – спросила я, поднимая на него глаза. – У меня нет денег. Нет связей. Нет… нет мужа-олигарха, который бы за меня заступился.
– У вас есть я, – сказал он. – Этого недостаточно?
Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый, как камень.
– Вы – мой начальник, – ответила я. – Не муж. Не отец. Не… – я запнулась, – не спасатель.
– А вы и не нуждаетесь в спасателе, – сказал он. – Вы нуждаетесь в человеке, который скажет: «Это дерьмо, но мы его переживём». – Он откинулся на спинку стула. – Итак, план такой. У нас есть три недели, чтобы найти новых инвесторов. Не тех, кто даст деньги на всё сразу, а тех, кто даст на первый этап производства. Достаточно, чтобы сшить первую партию и запустить продажи.
– Три недели – это очень мало, – сказала я.
– Это дохрена, – возразил он. – Если работать правильно. – Он повернул ко мне экран. – Вот список людей, которые не читают утренние новости. Точнее, читают, но им плевать. Потому что они – либо старые друзья, либо новые враги моего бывшего работодателя. У каждого – своя выгода. Наша задача – сделать так, чтобы их выгода совпала с нашей.
Я смотрела на список. Имена, фамилии, компании. Ни одного знакомого.
– Вы думаете, они согласятся? – спросила я.
– Не знаю, – честно ответил он. – Но если мы не попробуем – точно нет. – Он встал, подошёл к окну. – Громова, я хочу, чтобы вы кое-что поняли. Вчера вы выиграли битву. Но война только начинается. И в этой войне не будет красивых выходов на подиум и оваций. В этой войне будут ночи без сна, отказы, унижения, сплетни, предательства. И если вы сейчас сломаетесь – вы проиграете. Не мне, не Андрею, не инвесторам. Себе.
Я сидела, сжимая пальцами подлокотники стула, и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не страх – страх уже прошёл. Злость. Холодная, белая, как та сталь в его глазах.
– Вы думаете, я не знаю, что такое война? – спросила я тихо. – Вы думаете, десять лет в браке с человеком, который называл мои мечты «баловством» – это не война? Вы думаете, рожать детей, зная, что муж в это время в Париже с очередной моделью – это не война? Вы думаете, просыпаться каждое утро и чувствовать себя мебелью – это не война?
Я встала. Подошла к нему. Встала так близко, что чувствовала тепло его тела.
– Я прошла эту войну, Гордеев, – сказала я, глядя ему в глаза. – Я выжила. И я не для того выжила, чтобы сломаться из-за каких-то цифр в таблице. – Я взяла его за руку – его тёплую, шершавую руку – и положила себе на грудь, туда, где колотилось сердце. – Чувствуете? Оно бьётся. Оно не остановилось. Оно не остановится.
Он смотрел на меня. В его глазах – что-то тёмное, глубокое, опасное. Пальцы дрогнули на моей груди.
– Громова, – сказал он хрипло. – Вы играете с огнём.
– Я не играю, – ответила я. – Я просто… перестала бояться. Себя. Вас. Этого. – Я убрала его руку, но не отпустила пальцы. – Я не знаю, что между нами происходит. Я не знаю, куда это ведёт. Но я знаю одно: я устала убегать. От чувств. От страха. От жизни. – Я посмотрела ему в глаза. – Я здесь. В этой комнате. С вами. Потому что я выбрала быть здесь. Не потому, что должна. А потому, что хочу.
Он молчал. Долго. Так долго, что я уже начала жалеть о своей смелости.
Потом он сделал шаг ко мне. Ещё один. И ещё. И вот мы стоим так близко, что я чувствую его дыхание на своих губах.
– Вы… – начал он, но не закончил.
В дверь постучали.
– Кирилл, – голос Лены. – Там Соболев на связи. Говорит, что хочет обсудить «условия перемирия». Я сказала, что ты занят, но он настаивает.
Гордеев замер. Я видела, как он борется с собой – между тем, что хочет сделать (поцеловать меня, прижать к стене, забыть про всё), и тем, что должен (работать, воевать, защищать).
Он выбрал второе.
– Иди, – сказал он, отступая на шаг. – Я разберусь с ним. А вы… – он посмотрел на меня, – идите к себе. Работайте. Рисуйте. Не думайте ни о чём. Просто делайте.
– А вы? – спросила я.
– А я позвоню этому козлу и скажу всё, что о нём думаю, – усмехнулся он. – В профессиональных выражениях. Без мата. Почти.
Я кивнула, развернулась и пошла к выходу.
– Громова, – окликнул он.
Я обернулась.
– Сердце у вас бьётся, – сказал он. – Я запомнил. – Он едва заметно улыбнулся. – Не дайте ему остановиться.
Я вышла в коридор. Лена смотрела на меня с любопытством.
– У тебя лицо красное, – сказала она. – И дышишь ты как после марафона. Что вы там делали? Разгоняли бюджет?
– Разгоняли, – ответила я. – Очень агрессивно.
Она хмыкнула, но ничего не сказала.
Я пошла к себе в кабинет. Сорок четыре ступеньки – на этот раз я их не считала. В голове гудело, сердце колотилось, и где-то глубоко внутри разгорался огонь.
Не тот, который сжигает. А тот, который освещает путь.
Я села за стол, открыла ноутбук. Пальцы забегали по клавиатуре. Эскизы. Новые. Те, о которых я боялась даже думать. Те, которые прятала в самых дальних уголках своего воображения.
Платье для женщины, которая танцует на руинах своей прошлой жизни – я уже нарисовала его, назвала «Феникс».
Теперь я рисовала другое. Для женщины, которая стоит на краю пропасти и смотрит вниз. Не потому, что хочет прыгнуть. А потому, что хочет увидеть, как далеко она может упасть – и как высоко взлететь.
