Текст книги "Измена. Перекроить жизнь (СИ)"

Автор книги: Ева Шах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Это почему-то сработало.

– Дамы и господа, – голос ведущей был чётким, уверенным. – Мы рады представить вам новый российский бренд, который уже до показа вызвал ажиотаж в индустрии. «Свобода». Креативный директор – Снежана Громова.

Аплодисменты. Тёплые? Вежливые? Я не успела понять.

Я вышла.

Свет ударил в глаза. На секунду всё вокруг превратилось в белое пятно. Я чувствовала только холод сцены под каблуками и вкус собственной крови во рту – я прикусила язык, даже этого не заметив.

Люди. Лица. Они расплывались, но я отчётливо увидела несколько:

Андреев главный инвестор, который ещё вчера встречался с ним в Париже.

Главный редактор модного журнала – моя бывшая «почти-подруга», которая перестала звонить после свадьбы.

И… родители. Мои. Мама с отцом сидели в последнем ряду, зачем-то прижав к груди сумки, как щиты. Между ними – Тая. Она подмигнула мне.

Я вздохнула.

– Добрый вечер, – сказала я. Голос звучал неожиданно ровно. – Меня зовут Снежана Громова. Десять лет назад мне говорили, что я – будущее российской моды. Потом я вышла замуж. И будущее перенесли.

Несколько людей тихо хмыкнули. Кто-то перестал листать телефон.

– Все эти годы я шила платья для чужих жён и подбирала галстуки чужим мужьям, – продолжила я. – Это было удобно всем, кроме меня. – Я на секунду замолчала. – В какой-то момент я проснулась, поняла, что мне тридцать два, и я – мебель. Хорошая, дорогая, но всё равно мебель. И мне стало страшно. А потом я решила, что страх – плохой интерьерщик. И вышла из дома.

Несколько улыбок. В первом ряду кто-то наклонился вперёд.

– «Свобода» – это не только название бренда, – сказала я. – Это то, что я хотела дать себе. И тем женщинам, которые жили как я: для кого-то, вместо себя, вместо жизни. Это одежда для тех, кто однажды просыпается и понимает: «Я больше так не хочу». – Я перевела дух. – У нас нет громкой фамилии в названии. У нас есть одна идея: вы имеете право быть собой. Даже если это кому-то очень не нравится.

Я отчётливо почувствовала, как одно из лиц в зале напряглось – бывший деловой партнёр Андрея. Его губы сжались в тонкую линию.

– Сегодня мы покажем вам первую капсульную коллекцию «Свободы», – закончила я. – Это десять историй. Десять женщин. Десять состояний. Возможно, вы узнаете в них себя. Если да – значит, я всё сделала правильно.

Я поклонилась и ушла со сцены. Ноги дрожали так, что я чуть не споткнулась.

За кулисами меня перехватил Гордеев. Схватил за локоть, развернул к себе.

– Выдохнули? – спросил он.

– Нет, – честно сказала я. – Я вообще сейчас не дышу.

– Тогда подышите позже, – сказал он. – Сейчас – смотри.

Музыка ударила в зал – вязкий бас с лёгким, почти незаметным женским вокалом, растянутым по нотам, как шёлк по косой. Свет стянулся в узкую дорожку на подиуме – остальное пространство провалилось во тьму.

Я вцепилась пальцами в кромку кулисы так, что побелели костяшки.

Первая вышла «Рассвет».

6. Показ: когда ты видишь своё сердце со стороны

Девушка в красном шёлке шла медленно, властно, как будто подиум принадлежал ей по праву рождения. Ткань обнимала её тело так плотно, что я видела под кожей игру мышц – гибких, натренированных, настоящих. Спина – голая, лопатки двигаются, как крылья под кожей. Каждый шаг – как удар маятника.

В свете прожекторов цвет шёлка становился жидким огнём – от тёмно-бордового по краям до почти оранжевого в тех местах, где лучи пробивали насквозь. По залу прокатился тихий вздох. Я слышала его физически – как будто воздух стал тяжелее.

– Дышите, Громова, – шепнул у самого уха Гордеев. Я даже не заметила, как он подошёл ближе. Его ладонь лёгким, едва ощутимым движением коснулась моей поясницы, будто фиксируя: стоять, не падать.

Вторая – «Броня».

Пиджак оверсайз с подчёркнутыми плечами и узкие, как кожа, брюки из кашемира. Модель – высокая темнокожая девушка с совершенно выбритой головой. Никаких украшений. Только ткань, линия и её взгляд – прямой, в зал, как выстрел.

Я услышала, как Артём за моей спиной выдохнул:

– Вот это – можно продавать. Много. Дорого.

Я не обернулась. Сейчас я не могла быть никем, кроме той, кто смотрит, как её мысли ожили.

Третья – «Кокон».

Белый шёлк на смуглой коже. Открыто одно плечо – левое, над ключицей тончайшая выемка, куда так и просится поцелуй. В талии – почти невидимая драпировка, собранная в мягкую складку, от которой блуза как будто «дышит» вместе с телом.

Я чувствовала, как у меня немеют пальцы. Это было слишком… интимно. Смотреть на свои фантазии и понимать, что теперь их только ленивый не обслюнявит в прессе.

– Они не обсуждают, – хрипло сказал Гордеев, будто прочитав мои мысли. – Они жрут. Впервые за много лет – что-то живое.

«Живое» – это были мои вены, сейчас натянутые, как струны.

Четвёртый, пятый выход… Модели сменяли друг друга, как кадры. Я уже не отделяла, где заканчивается эскиз и начинается реальность.

И вдруг – шестой образ.

«Таисия».

Я назвала его так ночью, не сказав дочери. Платье длиной до середины икры, с прямой на первый взгляд линией. Но стоило модели сделать шаг, как под тяжёлым синим верхним слоем вспыхивал внутренний – тончайший, почти невесомый, лиловый шёлк. Как тайная жизнь под «правильной» оболочкой.

– Боже… – вырвалось у меня. В горле встал ком.

Модели я искала дольше всего. И на «Таисию» мне нужна была особенная. Взрослая, но с лицом ребёнка. Нашла – в последнюю неделю, на просмотре, куда Лена затащила за волосы пол-Москвы.

Теперь эта девочка шла по подиуму в моём «Тая-платье», и я видела свою дочку – как в проекциях: сейчас двенадцать, а через восемь – вот так, в чужой одежде, в чужом свете. И очень хотелось, чтобы это была моя одежда. Мой свет.

Глаза защипало.

– Не вздумайте реветь, – тихо процедил Гордеев. – Вас снимают и со спины тоже.

Я всхлипнула, но получилось больше на смешок.

* * *

Когда на подиум вылетел «Феникс» – та самая чёрная, как ночь после развода, юбка с сумасшедшим разлетом – зал взорвался. Не криками – движением. Люди заёрзали, навалились корпусами вперёд, телефоны подались ближе, как будто хотели поймать этот мах крыльев в свои прямоугольники.

Модель шла босиком, как я и решила. Длинные ноги, узкая ступня. При каждом шаге юбка отрывалась от пола, как чёрный дым, подхваченный ветром.

В какой-то момент она резко развернулась, юбка взлетела вверх, открывая колени, часть бедра, тёмную подкладку – и застывший в объективе силуэт был похож на птицу, рвущуюся с виселицы.

Кто-то громко хлопнул. Потом ещё. И ещё.

Аплодисменты начали с шестого образа и больше не прекращались.

И всё это время я чувствовала спиной – жёсткий, прожигающий взгляд из глубины зала. Как луч лазера.

Я знала, не видя: это Андрей. Он всё-таки пришёл. Не приглашённый. Как всегда – самоприглашённый во всё, что мне важно.

Но сейчас не про него.

Сейчас – про меня.

Когда все десять образов вышли и встали в линию, звук схлынул, как вода. Музыка стихла на полуслове. В зале повисла напряжённая пауза – этот миг между вдохом и выдохом.

По сценарию, сейчас я должна была выйти.

– Иди, – Костя толкнул меня в спину. – Там твой расстрел. Или коронация. Выясни уже.

Я шагнула.

7. Выход на подиум: моё тело против меня

Подиум под каблуками отдавал в кости. Свет, как клинок, резал глаза. Я шла навстречу ряду лиц – дорогих, ухоженных, заморозивших чувства ботоксом.

Но видела только троих.

Родители – в последнем ряду. Мама с мокрыми щеками, без стеснения. Папа, хлопающий как мальчишка, ладонями, потемневшими от лет работы на заводе.

И между ними – Тая. Высокая для своих лет, в чёрной худи, расправив плечи. Сухие, взрослые глаза, в которых плескалось такое количество гордости, что мне хотелось просто лечь на этом подиуме и умереть от счастья. В первый раз за много лет – от счастья, а не от боли.

Вдох.

– Это твой момент, Громова, – где-то очень далеко за спиной шепнул голос Гордеева. Или мне показалось. – Не проеб...

Я шагнула в центр. Модели сомкнулись за спиной, как крылья.

Зал поднялся не весь – но достаточно людей встали, чтобы звук аплодисментов ударил в уши гулом. Я услышала, как Лена ругается шёпотом у стены: «Сука... Это реально работает».

Тело подводило. Колени дрожали, как в первый раз в Милане, когда я была ещё девочкой из Твери, в туфлях на размер больше. Только тогда я верила, что мир – добр. А сейчас знала, что он скорее хищник.

Но теперь и я – не добыча.

Я поклонилась. Низко. Так, что позвоночник затрещал. Это был поклон не им – себе. Той, которую я похоронила, и той, которую только что родила обратно.

И в этот момент я увидела Андрея.

У входа, в тени, но так, чтобы быть замеченным. В идеальном тёмно-синем костюме, который я, конечно, узнала. Рядом – его новая Снежана. Искусственно беззаботная, уткнувшаяся в телефон.

Он не хлопал. Не улыбался. Просто смотрел. И в его взгляде была не только злость. Там была… паника. Короткий, обнажённый миг осознания: «Она больше не моя мебель».

Этот взгляд был вкуснее любых аплодисментов.

Я развернулась и ушла за кулисы.

8. Тело сдаётся: паническая атака на диване

Как только за спиной захлопнулась чёрная драпировка, ноги отказались держать.

Мир плыл. Сердце билось так, будто пыталось разбить рёбра и выскочить наружу.

– Кислорода, ей нужно… – чей-то голос.

– Не трогайте её! – это Костя, узнаю по тональности «сам знаю, что делать».

Меня буквально внесли в маленькую гримёрку – там, где старое зеркало с облетевшей позолотой и один видавший жизнь диван. Я села, потом поняла, что не попала на сиденье, а приземлилась на что-то тёплое и упругое.

Чужое тело.

– Спокойно, Громова, – тихий, абсолютно уверенный голос у самого уха. – Это не инфаркт. Это паническая атака. Неприятно, но не смертельно.

Гордеев.

Я сидела у него на коленях, как сумасшедший кот, который сам прыгнул, а теперь не знает, как слезть. Его грудь – прямо за моей спиной. Его ладони – на моих плечах. Пальцы сжимают, задавая ритм.

– Вдох, – проговорил он. – На четыре. Раз… два… три… четыре. Задержать. Раз… два… три… Выдох. На восемь. Тянем. Раз… два…

Я попыталась. Воздух застревал где-то на уровне горла.

– Не получается, – прохрипела я. – Голова... шумит.

– Ничего, – он приблизил губы к моему уху, и шёпот по коже побежал мурашками. – Я никуда не тороплюсь. У нас ещё вся жизнь, чтобы вы научились дышать рядом со мной.

Я фыркнула, больше от нервов:

– Самоуверенный ублюдок.

– Это мой официальный титул, – согласился он. – Давайте ещё раз. Вдох.

Его ладони медленно скользнули с плеч на рёбра – аккуратно, без пошлости, но так, что я через тонкую ткань рубашки вдруг отчётливо почувствовала: у меня есть тело. Не просто оболочка, но живая, горячая плоть.

Он будто ловил руками мои дыхательные движения, задавал ритм:

– Вот так. Ещё. Вы умеете держать под контролем линию плеча, баланс кроя, посадку по фигуре. Держите так же своё дыхание. Вы же всё любите контролировать.

– Не всё, – выдохнула я. – С мужчиной у меня, как показывает практика, полный провал.

– Исправим, – хмыкнул он. – Но не сегодня. Сегодня вы уже сделали достаточно подвигов.

Постепенно мир вернулся. Сначала – звуки за дверью: гул голосов, музыка. Потом – запахи: пудра, пот нервных людей, кофе. И только потом – ощущения собственного тела.

Я поймала момент, когда его руки всё ещё удерживают меня, но мне уже не нужно это удерживание, чтобы не упасть.

– Можно я всё-таки слезу? – осторожно спросила я. – А то, если сюда сейчас ворвётся Лена, она продаст эту картинку всем таблоидам страны.

Он не сразу убрал руки.

– Жаль, – сказал он тихо. – Это была бы хорошая обложка: «Свобода нашла опору».

Я чуть повернула голову, и наши взгляды встретились почти в упор. Его зрачки были расширены. Щетина на скулах – чуть гуще, чем утром. И тонкая белёсая полоска шрама у виска, которую я раньше не замечала.

Было бы слишком легко – сейчас. Просто наклониться. Полтора сантиметра. И провалиться в то, чего я боюсь.

Я не наклонилась.

Я соскользнула с его колен осторожно, как с высокого табурета, и села рядом, на край дивана. Так, чтобы между нами оставалось десять сантиметров воздуха.

– Уже лучше, – сказала я. – Спасибо. За реанимацию.

– На здоровье, – он откинулся на спинку, положил одну руку на спинку дивана, почти за моей головой. Не обнимая, но… как будто мог. – В следующий раз предупредите, если собираетесь вырубаться на сцене. Я не люблю импровизацию логистов.

– В следующий раз постараюсь не умирать вообще, – буркнула я.

В дверь тут же влетела Лена – вихрь фуксии, айпада и лака для волос.

– Ага, – она окинула нас взглядом. – Я знала, что вас найду именно здесь. – Обернулась к Гордееву: – Ты хоть раз в жизни можешь не быть драматичным клише?

– Я только что спас твою звезду, – лениво отозвался он. – Иначе бы ты сейчас пиарила не бренд, а некролог.

– Он преувеличивает, – вмешалась я. – Всего лишь небольшая паническая атака.

– Небольшая, – фыркнула Лена. – Штаб по эвакуации уже почти созвали. – Она наконец позволила себе улыбнуться. – Ты понимаешь, что они сейчас там творят?

– Кто? – я не сразу включилась.

– Инвесторы, – почти пропела она. – Эти… мужики в серых костюмах. Они дерутся за право «обсудить сотрудничество» первыми. Один только что заявил, что готов закрыть нам производство на полгода вперёд «без права второго мнения».

У меня закололо в груди. Не от страха – от размера ставки.

– И ещё, – добавила Лена, хитро прищурившись. – Твой бывший дёрнул сюда одного очень шумного блогера, чтобы тот высрал пост «какой же это плагиат Соболева». Только… – она развернула ко мне экран телефона. – Только этот придурок снял три сторис, как он в слезах под «Феникса» пишет: «Я ненавижу признаваться, но это гениально».

На видео мужик лет под тридцать в бесформенном худи всхлипывал, размазывая тушь (или что там у него было под глазами), и шептал в камеру:

– Это… Это не мода, это… сука, терапия!

Я неожиданно засмеялась. Высоким, чуть истеричным смехом. Слёзы снова выступили в глазах – но уже от облегчения.

– Так, – Лена хлопнула ладонями. – Сейчас будет вторая серия. Тебя ждёт пресса. Нужно сказать пару вещей – чётко, умно и с таким лицом, как будто ты десять лет только этим и занималась.

– Я… не уверена, что…

– Она готова, – перебил Гордеев. Его ладонь лёгко, почти незаметно коснулась моей руки. Одно короткое сжатие. – Иди, Громова. У тебя только что родился бренд. Теперь ему нужно имя в головах.

Я встала. Ноги всё ещё были ватными, но внутри что-то встало на место. Хребет.

– Пошли, – сказала я себе. – Ты не для того десять лет дохла, чтобы сейчас поползти.

И пошла.

9. Пресс-зона: я впервые говорю вслух то, что боялась думать

Пресс-зона была импровизированной – баннер «Свободы», пара софитов, микрофонная стойка и полукруг людей с телефонами, диктофонами, живыми глазами.

– Снежана! – первая выкрикнула девушка с коротким синим каре. – Это правда, что вы сознательно назначили свой показ в один день с показом вашего бывшего мужа, чтобы создать «информационный конфликт»?

Я усмехнулась:

– Если бы я умела так всё просчитывать, я бы сейчас владела половиной Москвы.

Кто-то хмыкнул.

– А если серьёзно, – продолжила я, – я не сверяю календарь своей жизни с чужим. Я сверяю его с собой. Сегодня – день, когда я была к этому готова. Остальное – совпадения и фантазии.

– Вас не пугает, что в профессиональной среде уже пишут: «В «Свободе» чувствуется рука школы Sobolev Fashion House»? – другой вопрос. Голос с лёгкой издёвкой.

– Меня это забавляет, – честно сказала я. – Потому что я очень хорошо знаю, чья именно рука чувствовалась в «Sobolev Fashion House» все эти годы.

В зал пробежала волна смешков и перешёптываний.

– Вы хотите сказать, что Андрей Соболев пользовался вашими идеями? – уточнила журналистка с красной помадой.

Я вдохнула. В голове мелькнули ночи у швейной машины, эскизы, которые «не подойдут для Дома, но ты сошьёшь подружке, да?», его фраза: «Любимая, ты же не против, если мы поставим твою идею, но без твоей подписи?»

– Я хочу сказать, – медленно начала я, – что за очень многими успешными мужчинами в креативных индустриях стоят женщины, чьи имена не попали ни в один пресс-релиз. Жёны, любовницы, «домашние дизайнеры», «кустари», как нас там только не называют. – Я посмотрела в камеры. – Я была одной из них. Десять лет.

За моей спиной я кожей ощущала присутствие Гордеева. Как тень. Как стену.

– «Свобода» – это не про месть. И не про войну брендов, – продолжила я. – Это про то, что я больше не согласна быть чьей-то безымянной музой. Я – автор. И впервые ставлю свою подпись под тем, что делаю.

– Но ваш бывший муж сегодня показывает платье, очень похожее по крою на один из ваших старых эскизов, – влез какой-то особенно ретивый парень в толстых очках. – В интернете уже сравнивают. Как вы это прокомментируете?

Вот оно. Удар под дых. Прямо куда надо.

Я улыбнулась – медленно.

– Я никогда не боялась сравнений, – сказала я. – Наоборот, они расставляют всё по местам. У меня есть архив. На бумаге. И на видео. Дата, время, подписи. И если кому-то правда интересно, откуда растут ноги у того кроя… – я достала из внутреннего кармана телефона, открыла сохранённый ролик, который Тая прислала мне минуту назад, – я с удовольствием это покажу.

На экране – я, заметно младше, с животом, в застиранной футболке, примеряю на Андрея кусок ещё не сшитого платья. Он смеётся, вертится перед зеркалом, говорит в камеру: «Если ты это кому-то покажешь, Громова, я тебя убью. Это слишком хорошо. Это только наше».

Дата – десять лет назад.

– Иногда прошлое само говорит, – сказала я тихо, поворачивая экран к ближайшей камере. – Но, честно? – я снова подняла взгляд на зал. – Мне гораздо интереснее говорить о будущем. Не о том, кто у кого что украл. А о том, что я собираюсь создавать дальше. Уже под своим именем.

Я почувствовала, как напряжение в зале сменилось на что-то другое. Любопытство. Уважение. Жажду драмы, конечно – но уже не такой дешёвой.

– Как бы вы одним словом охарактеризовали ваш сегодняшний показ? – последовал вопрос.

Я подумала секунду.

– Честный, – ответила я. – Это самое страшное и самое прекрасное, что можно себе позволить в этой индустрии.

* * *

Когда поток вопросов иссяк, Лена буквально выдернула меня из круга микрофонов.

– Браво, – прошипела она. – Без истерик, без слюней, но при этом с зубами. Я горжусь тобой, Громова. И ненавижу. Потому что теперь мне работать в три раза больше.

– Ты же этого хотела, – выдохнула я, чувствуя, как внутри снова накатывает усталость.

– Я хотела хайпа, – честно ответила она. – А ты, зараза, принесла ещё и смысл. Теперь придётся соответствовать.

Она оттолкнула кого-то плечом и исчезла в толпе.

Я стояла в полутёмном коридоре, прислонившись затылком к прохладной стене, и впервые за весь день позволила себе просто… быть. Без слов, без планов, без страха.

– Громова, – раздался рядом голос, уже почти знакомый. – Ты только что публично объявила войну не только бывшему мужу, но и половине патриархальной индустрии. Поздравляю. Теперь назад дороги нет.

– А я и не планировала назад, – ответила я, поворачиваясь к нему.

Гордеев стоял, чуть склонив голову набок. В глазах – то самое: не просто интерес. Оценка равного.

– Как вы? – спросил он.

Я прислушалась к себе. Сердце всё ещё колотилось часто, но не срывалось в штопор. Руки дрожали меньше.

– Жива, – сказала я. – И, кажется, впервые за много лет – настоящая.

Он усмехнулся.

– Привыкайте, – сказал он. – Это затягивает.

И протянул руку – не так, как мужчина женщине, а как партнёр партнёру. На этот раз я вложила свою ладонь в его спокойно, без внутренней истерики.

Его пальцы сжали мои. Крепко. Ровно настолько, чтобы я почувствовала: это не «утешить», не «поддержать». Это: «мы в этом замесе вместе».

Я кивнула.

– Пошли обратно, – сказала я. – У нас впереди ещё инвесторы, дети, родители и Лена в состоянии экстаза. Нам обоим придётся пережить этот вечер.

– Нам? – приподнял бровь он.

– А вы думали, я вас отпущу? – я улыбнулась. – Вы сами говорили: вы в меня вложились.

– Чёрт, – хмыкнул он. – Вот что бывает, когда даёшь волчице свободу.

– Она возвращается за тобой, – ответила я.

И, не отпуская его руки, шагнула обратно в оглушающий, липкий, прекрасный хаос своего первого по-настоящему собственного успеха.

Где-то внутри – очень глубоко – всё ещё сидел страх. Но поверх страха уже нарастал другой слой.

Вкус.

Вкус власти над собственной жизнью.

И – возможно – вкус чего-то ещё.

Того самого «нас», от которого у него дёргался глаз.

Но это будет потом.

А сегодня у меня был первый показ. И я – не умерла от страха.

Я научилась дышать рядом с мужчиной, который сам боится чувствовать.

И это, пожалуй, была моя самая большая победа за вечер.