Текст книги "Измена. Перекроить жизнь (СИ)"

Автор книги: Ева Шах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Глава 6. Разговор по душам, или Как мы с Гордеевым чуть не перешли черту

Летучка закончилась в семь вечера.

Артём ушёл первым – сказал, что у него свидание, и попросил больше не звонить ему до утра. Лена ушла следом, пообещав завтра принести список инфлюенсеров, которые «точно захотят носить ваши вещи, Снежана, вы только не облажайтесь». Костя, как всегда, пробурчал что-то про ткани и скрылся в своей лаборатории.

Я осталась одна в конференц-зале. Сидела, смотрела на пустые стулья, на разбросанные бумаги, на остывший кофе в чашках. Голова гудела – столько информации за один день, столько имён, цифр, планов. Но внутри – странное, пьянящее чувство. Я делаю это. Я реально это делаю.

– Вы всё ещё здесь?

Я подняла голову. Гордеев стоял в дверях. Чёрный свитер, джинсы, лёгкая небритость. В руках – две чашки кофе.

– А вы? – спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– Я здесь живу, – напомнил он, входя. – Вы же знаете.

Он поставил одну чашку передо мной, вторую взял себе. Сел напротив – не во главе стола, как на летучке, а рядом. Близко. Так близко, что я чувствовала запах его парфюма – терпкий, с нотками кожи и апельсина.

– Поговорим? – спросил он.

– О чём? – спросила я, беря чашку. Кофе был горячим, крепким, с молоком – именно таким, как я люблю. Откуда он знает? Снова Лена?

– О том, что случилось сегодня, – сказал он. – С вашим бывшим мужем.

– Не хочу, – ответила я, отворачиваясь. – Не хочу говорить о нём.

– А я не о нём, – сказал он. – Я о вас. О том, что вы чувствовали, когда он кричал. О том, что вы чувствуете сейчас.

Я молчала. Потому что не знала, что ответить. Слишком много чувств – боль, злость, унижение, страх. И стыд. Огромный, липкий стыд за то, что я позволила ему так со мной разговаривать. При всех. При Гордееве.

– Я чувствовала себя ничтожеством, – сказала наконец, смотря в чашку. – Как будто все эти годы не работала, не создавала, не была дизайнером. Как будто была просто... его женой. Функцией. Мебелью.

– Вы не мебель, – сказал Гордеев. – Вы – волчица. Помните?

– Волчицы не плачут, – ответила я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

– Плачут, – сказал он. – Просто не при посторонних.

Он замолчал. Я молчала. Тишина в конференц-зале была плотной, почти осязаемой. Я слышала его дыхание, чувствовала тепло его тела, видела, как его пальцы сжимают чашку.

– Расскажите о себе, – попросила я, чтобы убрать тишину. – О том, почему вы такой... колючий.

Он усмехнулся.

– Колючий? Это мягко сказано. Обычно меня называют «мудаком», «монстром» и «человеком без сердца».

– А вы без сердца? – спросила я, глядя ему в глаза.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах – что-то тёплое, что я видела впервые.

– Был, – сказал он. – Лет десять. Пока не встретил вас.

У меня перехватило дыхание.

– Что вы сказали? – переспросила я, не веря своим ушам.

– Вы слышали, – ответил он. – Я стал человеком без сердца после развода. Бывшая жена... она забрала не только деньги и квартиру. Она забрала мою способность чувствовать. Я стал машиной. Работа, отчёты, критика. Никаких эмоций, никаких связей, никаких женщин. – Он отпил кофе. – А потом пришли вы. В своих дурацких туфлях. С красной помадой. С этой своей историей про «женщину, которая выжила». И вдруг я понял, что внутри что-то шевелится. Что-то, что я считал мёртвым.

– И что это? – спросила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

– Не знаю, – ответил он. – Может, интерес. Может, уважение. Может... – он замолчал.

– Может? – переспросила я.

– Может, что-то большее, – сказал он, не глядя на меня. – Но я боюсь это называть. Потому что если назову – придётся что-то делать. А я не умею делать. Я умею только работать.

– Я тоже не умею, – призналась я. – Десять лет я была женой. Матерью. Домохозяйкой. Я забыла, как быть женщиной. Как флиртовать, как влюбляться, как... как чувствовать.

– Мы два сапога пара, – усмехнулся он. – Два одиночества, которые разучились чувствовать.

– Но помнят, как это делается? – спросила я, цитируя кого-то – себя или его, не важно.

– Возможно, – ответил он.

Он поднял на меня глаза. Серые, глубокие, как московское небо перед грозой. Я смотрела в них и тонула.

– Гордеев, – сказала я. – Что мы делаем?

– Не знаю, – ответил он. – Нарушаем правила. Рискуем. Играем с огнём.

– Это опасно, – сказала я.

– Очень, – согласился он.

– Нам нужно остановиться, – сказала я, но не пошевелилась.

– Нужно, – кивнул он, но не отодвинулся.

Мы сидели, глядя друг на друга, и между нами пробегали искры. Те самые, которые могут разжечь пожар. Или уничтожить всё.

– Громова, – сказал он, и его голос стал хриплым. – Я хочу вас поцеловать.

У меня перехватило дыхание.

– Это безумие, – прошептала я.

– Знаю, – ответил он. – Но я не могу думать о работе, когда вы рядом. Я не могу спать по ночам, потому что вижу ваши эскизы. Я не могу есть, потому что чувствую запах ваших духов в коридоре. Вы... вы свели меня с ума, Громова.

– Я не специально, – сказала я, чувствуя, как лицо заливает румянец.

– Я знаю, – ответил он. – В этом и проблема.

Он протянул руку и коснулся моего лица. Пальцы у него были тёплыми, шершавыми – пальцы человека, который работает руками. Или который давно не прикасался к женщине.

– Вы дрожите, – сказал он.

– Я боюсь, – призналась я.

– Чего?

– Всего. Себя. Вас. Того, что это разрушит мою новую жизнь. Того, что я опять ошибусь. Того, что вы... что вы будете как он.

– Я не как он, – сказал Гордеев. – Я никогда не буду как он. Я не умею врать. Не умею притворяться. Я умею только работать и... и чувствовать. Если я что-то чувствую, я говорю об этом. Прямо. Без дураков.

– И что вы чувствуете? – спросила я, затаив дыхание.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом убрал руку и отодвинулся.

– Не сейчас, – сказал он. – Не здесь. Не так. – Он встал из-за стола. – Вы заслуживаете большего, чем служебный роман в конференц-зале. Вы заслуживаете... всего. А я пока не могу вам этого дать. У меня работа. У вас работа. Дети. Прошлое. – Он посмотрел на меня. – Давайте не будем торопиться. Давайте просто... будем рядом. Работать. Творить. А там – посмотрим.

Он развернулся и пошёл к выходу.

– Гордеев, – окликнула я.

Он обернулся.

– Спасибо, – сказала я. – За честность.

– Не за что, – ответил он. – Спокойной ночи, Громова.

Он вышел. Дверь закрылась.

Я осталась сидеть, сжимая в руках остывшую чашку кофе. Сердце колотилось, как бешеное, в голове шумело, но внутри – странное, тёплое чувство. Он не поцеловал меня. Не перешёл черту. Не сделал того, о чём мы оба могли пожалеть.

Он уважал меня.

И это было страшнее любого поцелуя.

Домой я вернулась в половине одиннадцатого.

Тая сидела на кухне, пила чай с печеньем. Макар уже спал – я заглянула в его комнату, поправила одеяло, поцеловала в лоб.

– Мам, – сказала Тая, когда я села напротив. – Ты какая-то странная. Что случилось?

– Ничего, – ответила я, но она не поверила.

– Это из-за того мужика? – спросила она. – Из-за Гордеева?

– Тая! – возмутилась я.

– Мам, я не маленькая, – сказала она. – Я вижу, как ты светишься, когда говоришь о нём. И как грустнеешь, когда он не звонит.

– Он не должен звонить, – сказала я. – Он мой начальник.

– И что? – Тая пожала плечами. – Мама, тебе тридцать два. Ты красивая, умная, талантливая. Почему бы тебе не быть счастливой? Почему ты всё время боишься?

– Потому что я боюсь ошибиться, – честно ответила я. – Боюсь, что он окажется таким же, как отец. Боюсь, что я опять потеряю себя.

– Не потеряешь, – сказала Тая. – Потому что теперь у тебя есть мы. И работа. И твоя мечта. – Она взяла меня за руку. – Мам, ты самая сильная женщина, которую я знаю. Ты справишься. С любым мужиком. Даже с этим Гордеевым.

Я рассмеялась. Впервые за сегодняшний день – искренне, от души.

– Ты у меня такая мудрая, – сказала я. – Откуда?

– От тебя, – ответила она. – Ты меня такой воспитала.

Я обняла её, пожелала спокойной ночи и пошла в свою комнату.

Легла на кровать, посмотрела в потолок. В голове – его лицо, его голос, его слова: «Я хочу вас поцеловать».

– Чёрт, – прошептала я. – Чёрт, чёрт, чёрт.

Я закрыла глаза и представила, как он целует меня. Медленно, нежно, как будто я – хрустальная. Как будто боится разбить.

– С ума сойти, – сказала я вслух. – Я схожу с ума.

Телефон завибрировал. Сообщение от Гордеева: «Спокойной ночи, Громова. Завтра в 9:00 жду с новыми эскизами. И с улыбкой. Вы мне нравитесь больше, когда улыбаетесь».

Я посмотрела на экран и улыбнулась. Широко, до ушей.

Написала в ответ: «Спокойной ночи, Гордеев. Эскизы будут. Улыбка – по ситуации».

Он ответил через минуту: «Улыбка – приказ. Я ваш начальник, забыли?»

Я рассмеялась и отложила телефон.

Уснула я с улыбкой на губах. И снился мне Гордеев. Без свитера. Без джинсов. Без его вечной брони.

Но об этом я никому не расскажу. Даже Тае.

Глава 7. Ткани и искушения, или Как мы с Костей ездили на склад и чуть не поссорились

Среда началась с того, что Костя ворвался в мой кабинет без стука.

– Одевайся, – сказал он вместо «здравствуйте». – Едем на склад.

– Куда? – я подняла голову от эскизов. Глаза слипались – я вчера рисовала до двух ночи, пока не упала лицом в планшет.

– На склад, говорю. Ткани смотреть. Или ты думаешь, что твои платья сами сошьются из воздуха?

– Я не думаю, – ответила я, вставая. – Я просто... не ожидала, что вы меня пригласите.

– Не приглашаю, – буркнул он. – Везу. Как специалист по тканям. Потому что если ты выберешь какую-нибудь дрянь, потом перешивать будет поздно.

Я накинула пальто, схватила сумку и пошла за ним. Костя шёл быстро, почти бежал – я едва поспевала. Мы спустились на парковку, где стояла его старенькая «Тойота» – потрёпанная, с пятнами ржавчины и запахом бензина внутри.

– Садись, – сказал он, открывая дверь. – И не ной, что тесно. Я таких, как ты, тысячи перевёз. Никто не жаловался.

– Я и не жалуюсь, – сказала я, забираясь на сиденье. Оно было продавленным, пружины впивались в спину.

– Правильно, – кивнул он, заводя двигатель. – Жаловаться будешь, когда я скажу, что твои эскизы – г… но. А пока – молчи и слушай.

Мы выехали на набережную. Москва была серой, промозглой, но красивой – как всегда. Костя вёл машину так, будто участвовал в гонках – резко, с перестроениями, с нецензурными комментариями в адрес других водителей.

– Вы всегда такой... дружелюбный? – спросила я, когда мы остановились на красный.

– Нет, – ответил он. – Обычно я ещё хуже. Но ты мне нравишься. Пока. – Он покосился на меня. – Ты не ноешь. Не оправдываешься. Не рассказываешь про «тяжёлую судьбу женщины в мире моды». Просто делаешь. Это редкость.

– Спасибо, – сказала я, чувствуя, как внутри разливается тепло. Похвала от Кости – это как похвала от самого дьявола. Неожиданно и подозрительно.

– Не благодари, – буркнул он. – Работа покажет.

Склад оказался на окраине – серое здание, обнесённое забором с колючей проволокой. Костя набрал код на воротах, и мы въехали во двор.

– Здесь хранятся ткани со всей Европы, – сказал он, вылезая из машины. – Шёлк из Италии, кашемир из Шотландии, хлопок из Египта. Всё, что нужно для нормальной коллекции. – Он посмотрел на меня поверх очков. – Но если ты выберешь синтетику, я уйду. Прямо отсюда. И не вернусь.

– Я не выбираю синтетику, – сказала я, следуя за ним. – Я ненавижу синтетику.

– Это мы и проверим.

Внутри склад был огромным – ряды стеллажей, на которых лежали рулоны тканей. Запах – шерсть, шёлк, краска, дерево. Я вдохнула его полной грудью и почувствовала, как внутри что-то щёлкает. Как будто вернулась домой.

– Ну, давай, – сказал Костя, скрестив руки на груди. – Показывай, на что способна.

Я подошла к первому стеллажу. Провела рукой по тканям – шерсть, плотная, тёплая. Не то. Слишком грубо.

Второй стеллаж – шёлк. Красный, чёрный, белый. Я взяла кусочек красного, потёрла между пальцами. Мягкий, гладкий, с лёгким блеском. Идеально для платья «Рассвет».

– Этот, – сказала я, откладывая образец.

Костя посмотрел, покрутил в руках.

– Неплохо, – сказал он. – Но дорого. Очень. Твой бюджет такое потянет?

– Потянет, – ответила я. – Я сокращу расходы на другом.

– На чём?

– На фурнитуре. Пуговицы можно заказать в Китае, они дешевле.

– Китайская фурнитура – г… но, – сказал Костя. – Через месяц отвалится.

– А итальянская – дорогая, – парировала я. – Найдём компромисс. Чешская, например.

Костя посмотрел на меня долгим взглядом. Потом усмехнулся.

– Ты не дура, – сказал он. – Это хорошо. Я думал, ты будешь тыкать пальцем в первое, что попадётся.

– Я не тыкаю, – сказала я. – Я чувствую.

– Чувствует она, – буркнул он, но в его голосе не было злости. – Ладно, давай дальше.

Мы ходили по складу три часа. Я выбирала ткани, Костя критиковал, спорил, ругался, но в конце концов соглашался. К четырём часам у нас была готова подборка – шёлк для «Рассвета», кашемир для «Брони», хлопок для «Кокона», лён для новой модели, которую я придумала сегодня ночью.

– Это всё? – спросил Костя, когда мы вышли на улицу.

– Пока да, – ответила я. – Но я буду добавлять.

– Добавляй, – сказал он. – Но в бюджет укладывайся. Я не буду переделывать смету каждый раз, когда тебе в голову придёт новая идея.

– Не будете, – пообещала я.

Мы сели в машину. Костя завёл двигатель, но не тронулся с места. Посмотрел на меня.

– Слушай, Громова, – сказал он. – Ты мне нравишься. Правда. Ты не такая, как остальные. Ты... живая. – Он помолчал. – Но будь осторожна с Гордеевым.

– В каком смысле? – спросила я, чувствуя, как напряглась.

– В прямом, – ответил он. – Я работаю с ним десять лет. Видел много женщин, которые пытались к нему подобраться. Все уходили ни с чем. Он – не из тех, кто умеет любить. Он – из тех, кто умеет работать. И если ты для него станешь не сотрудником, а женщиной... он может тебя сломать. Не специально. Просто... так устроен.

– Я не пытаюсь к нему подобраться, – сказала я. – Я просто работаю.

– Конечно, – усмехнулся Костя. – Я тоже так думал, когда был молодым. – Он завёл машину. – Ладно, поехали. Ты ещё молодая, сама разберёшься.

Мы выехали со склада. Я смотрела в окно на серую Москву и думала о его словах. «Он не из тех, кто умеет любить». Но вчера он чуть не поцеловал меня. Он сказал: «Я хочу вас поцеловать». Разве так говорят люди, которые не умеют любить?

– Вы ошибаетесь, Костя, – сказала я тихо. – Он умеет. Просто боится.

– Чего? – спросил Костя, не поворачивая головы.

– Того же, чего и я, – ответила я. – Себя.

Костя промолчал. Но я видела, как его губы дрогнули в лёгкой улыбке.

В офис мы вернулись к шести.

Я зашла в свой кабинет, разложила образцы тканей на столе. Шёлк, кашемир, хлопок, лён. Красивые, дорогие, настоящие. Как моя новая жизнь.

– Неплохо, – раздался голос от двери.

Гордеев. Стоял на пороге, прислонившись к косяку. Чёрный свитер, джинсы, лёгкая небритость. В руках – чашка кофе.

– Вы меня напугали, – сказала я, прижимая руку к груди. Сердце колотилось.

– Я всегда так вхожу, – напомнил он. – Это моя суперсила.

– Я помню, – сказала я.

Он вошёл, подошёл к столу, взял в руки кусочек шёлка. Красного, того самого, для «Рассвета».

– Хороший выбор, – сказал он. – Дорогой. Но хороший.

– Костя сказал, что бюджет потянет, – ответила я.

– Костя – старый ворчун, но он знает своё дело. – Он положил ткань. – Как прошла поездка?

– Нормально, – сказала я. – Он учил меня жизни. Рассказывал, что вы не умеете любить.

Гордеев усмехнулся.

– Он прав, – сказал он. – Не умею.

– Я не верю, – ответила я.

– Зря, – сказал он. – Я – машина. Я сам так решил десять лет назад. И машины не умеют любить.

– А вчера? – спросила я, глядя ему в глаза. – Вчера вы сказали, что хотите меня поцеловать. Машины так не говорят.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. В его глазах – что-то тёплое, что я видела впервые.

– Вчера я был не машиной, – сказал он. – Вчера я был человеком. Но сегодня я снова машина. Потому что если я буду человеком – я не смогу работать. А работать нужно. У нас дедлайн.

– Вы боитесь, – сказала я.

– Чего? – спросил он, но я видела, как напряглись его плечи.

– Себя, – ответила я. – Своих чувств. Того, что они разрушат вашу идеальную систему.

Он молчал. Долго. Потом поставил чашку на стол.

– Громова, – сказал он. – Вы слишком умная для женщины, которая десять лет просидела дома.

– А вы слишком чувствительный для мужчины, который называет себя машиной, – парировала я.

Он усмехнулся. Криво, грустно.

– Идите домой, – сказал он. – Поздно уже. Дети ждут.

– Да, – кивнула я. – Дети ждут.

Я собрала вещи, выключила компьютер. Он стоял у двери, наблюдая.

– Гордеев, – сказала я, проходя мимо. – Вы не машина. И вы это знаете.

– Откуда вы знаете? – спросил он.

– По глазам, – ответила я. – У машин нет глаз. А у вас есть. И они очень красивые.

Я вышла в коридор. Не оборачиваясь. Но чувствовала его взгляд на своей спине.

Спустилась по лестнице. Сорок четыре ступеньки. Я их считала, чтобы не думать о нём. Но думала.

На улице было холодно. Москва жила своей вечерней жизнью – машины, люди, огни. Я поймала такси, назвала адрес. Откинулась на сиденье, закрыла глаза.

Перед глазами – его лицо. Серые глаза. Хриплый голос: «Вы слишком умная для женщины, которая десять лет просидела дома».

– Чёрт, – прошептала я. – Чёрт, чёрт, чёрт.

Таксист покосился на меня, но промолчал.

Дома меня ждал сюрприз.

Тая сидела на кухне с планшетом в руках и улыбалась во весь рот.

– Мам, – сказала она, когда я вошла. – Смотри, что я нашла.

Она повернула ко мне экран. Там была фотография – я и Гордеев. Мы стояли у окна в конференц-зале, и он смотрел на меня. Тем самым взглядом – тёплым, почти нежным. Кто-то сделал снимок и выложил в инстаграм. Подпись: «Новая парочка фэшн-индустрии? Снежана Громова и Кирилл Гордеев. Наши источники сообщают, что между ними не только работа».

У меня похолодело внутри.

– Это... это не то, что ты думаешь, – сказала я.

– Мам, – Тая посмотрела на меня с улыбкой. – Я ничего не думаю. Я просто рада за тебя. Ты заслуживаешь счастья. Даже если это счастье – лысый критик с плохим характером.

– Он не лысый, – возразила я и тут же прикусила язык.

Тая рассмеялась.

– Так я и знала! – закричала она. – Ты его любишь!

– Я не... – начала я, но она перебила.

– Мам, не ври. Я вижу. Ты светишься, когда говоришь о нём. Ты улыбаешься, когда он звонит. Ты... ты другая. Счастливая.

Я села напротив, взяла её за руку.

– Тая, – сказала я. – Даже если я что-то к нему чувствую... это ничего не значит. У него работа. У меня работа. Дети. Прошлое. Мы оба боимся.

– И что? – спросила она. – Мам, жизнь одна. Нельзя бояться всю жизнь. Иногда нужно просто... прыгнуть. Даже если страшно.

– Откуда ты это знаешь? – спросила я.

– От тебя, – ответила она. – Ты же прыгнула. Ушла от папы. Начала новую жизнь. Теперь прыгай дальше.

Я обняла её. Крепко-крепко.

– Ты у меня такая мудрая, – прошептала я. – Откуда?

– От тебя, – ответила она. – Ты меня такой воспитала.

В коридоре послышался топот – Макар проснулся и бежал ко мне, на ходу крича: «Мама! Мама! Я победил дракона!».

Я рассмеялась. Слёзы текли по щекам – но это были слёзы счастья.

– Ты у меня герой, – сказала я, подхватывая сына на руки. – Мой маленький герой.

– А где дракон? – спросил Макар, оглядываясь.

– Убежал, – ответила я. – Испугался тебя.

– Так и знал, – гордо сказал он.

Я понесла его в ванну – умываться, чистить зубы, готовиться ко сну. А в голове крутились слова Таи: «Иногда нужно просто прыгнуть».

И я знала – рано или поздно мне придётся это сделать. Прыгнуть. В неизвестность. В новую жизнь. В новые чувства.

Но не сегодня.

Сегодня я просто рисовала. Эскизы. Свою новую жизнь. Свою свободу.

И может быть, чуть-чуть – его.

Глава 8. Первый показ, или Как я чуть не умерла от страха

К моменту, когда мы подошли к первому показу «Свободы», я не помнила, как зовут половину моей родни, зато могла наизусть воспроизвести весь план эвакуации площадки.

Серьёзно.

Я знала, где запасной выход, где щиток с огнетушителями, куда свернуть, если у какой-нибудь модели случится истерика, и через какой коридор можно пронести незаметно ящик шампанского, если вдруг инвесторы решат, что без алкоголя они не инвесторы, а так, статисты.

1. Подготовка к презентации: трезвее всех пьяных

Локацию для первого показа и презентации коллекции для инвесторов выбрал Гордеев.

Бывший цех завода, реконструированный под event-пространство. Высокие потолки, открытые металлические балки, грубый бетонный пол, огромные окна в пол. Стильный индустриальный ад, в котором любая ошибка была видна, как прыщ на лбу у невесты.

– Это не подиум, это рентген, – пробормотала я, впервые увидев зал.

– Прекрасно, – отрезал Гордеев. – Значит, если коллекция не выдержит рентген, она не стоит ничего.

За две недели до показа мне начали сниться кошмары.

То у моделей отваливались подолы прямо на подиуме, и они шли в одних трусах под вспышки камер, то шёлк неожиданно усаживался на два размера, и вся коллекция превращалась в линейку детской одежды «для одарённых дошкольников».

В лучшие ночи мне снилось, что я выхожу к инвесторам… голая. С эскизами в руках. И начинаю им объяснять, что «голый крой – это концепция свободы от вещей». Инвесторы молча вставали и уходили, а я стояла на подиуме, прикрываясь планшетом.

– Успокойся, – Лена швырнула на стол очередной список гостей. – Все боятся первого показа. Даже те, кто делает вид, что родился в первом ряду на Парижской неделе моды.

– Я не боюсь, – соврала я. – Я в панике.

– Отлично, – сказала она. – Паника полезна. Она держит в тонусе.

План был такой:

Презентация бренда «Свобода» для узкого круга инвесторов и «нужных людей» – тридцать минут.

Небольшое выступление меня как креативного директора.

Показ капсульной коллекции – десять образов.

Коктейль, шампанское, селфи, улыбки, «да-да, конечно, обсудим конкретные суммы завтра».

– Ты должна выйти и за две минуты продать им не платья, – инструктировал Артём, – а себя. Свой мозг. Свою историю. Свой ад, из которого ты выбралась.

– Я не умею себя продавать, – честно сказала я.

– Научишься, – отрезал он. – Иначе всю жизнь будешь шить подружкам Андрея.

Этого аргумента хватило.

2. За день до показа всё пошло не так

За сутки до мероприятия у нас рухнул основной подрядчик по свету.

Просто позвонил и сказал:

– Слушайте, ребята, у вас там всё красиво, но нам позвонил ваш бывший муж. Предложил двойной гонорар, если мы «внезапно» не сможем приехать. Вы хорошие, но деньги ещё лучше. Без обид.

Я сидела, сжимая трубку, и чувствовала, как мир снова качнулся под ногами.

– Это шутка? – спросила я.

– Бизнес, – ответили мне. – Ничего личного.

«Ничего личного» – это когда не твой бывший муж скупает подрядчиков накануне твоего первого показа.

Я положила телефон на стол, очень аккуратно, потому что если бы я бросила его, как хотелось, – нам бы потом не на чем было показывать презентацию.

– Ну? – Гордеев стоял в дверях моего кабинета, прислонившись к косяку. – Лицо у вас такое, будто вам сообщили о конце света.

– Свет как раз отменился, – сказала я. – Совсем.

Я рассказала. Без истерик, сухо. К концу моего пересказа он сидел на краю стола, сцепив пальцы в замок, и в его глазах не было ни злости, ни удивления. Только холодный расчёт.

– Предсказуемо, – сказал он. – Соболев действует по учебнику. Убить логистику, свет, звук. Обескровить на старте.

– Мы отменяем? – спросила я. Мне было физически больно произносить это слово.

– Нет, – ответил он. – Мы делаем лучше.

Он позвонил кому-то, не называя имени. Разговор длился ровно полторы минуты.

– Завтра в семь утра сюда приедут ребята, – сказал он, отключив телефон. – Будет свет лучше, чем у твоего бывшего на всех его шоу за последние десять лет вместе взятых. Дорого. Очень дорого. Но зато – красиво.

– Мы не впишемся в бюджет, – выдохнула я.

– Бюджет – это договорённость, – усмехнулся он. – А вот первый проваленный показ – это ярлык на всю жизнь. Я выбираю ярлык «дорого, но охрененно», а не «дёшево и позорно». Извини за лексику.

Я смотрела на него и понимала: вот сейчас он вкладывает не только деньги. Он ставит на меня репутацию, связи, что-то своё – то, что обычно берегут, как зеницу ока.

– Почему вы это делаете? – спросила я. – Для «проекта»? Для «Свободы»? Для себя?

Он посмотрел мне в глаза чуть дольше, чем позволял деловой этикет.

– Для нас, – сказал он. – Ужасное слово, правда? Привыкайте.

3. Утро дня Х: паника, подкладки и Тая в роли шпиона

В день показа я проснулась в 4:30.

Не от будильника – от того самого плотного, звенящего в ушах молчания. Сердце стучало так быстро, что, казалось, я слышу его удары. Руки дрожали.

На стуле висело чёрное платье асимметричного кроя – моё. То самое, в котором я собиралась выйти к инвесторам.

По ткани пробегали едва заметные диагональные полосы – игра света, придуманная мной ночью, когда страх не давал уснуть. Плечо открыто, другая сторона – закрыта до горла. Половина женщины в броне, половина – обнажённая, честная.

– Мама, – Тая стояла в дверях моей спальни, босиком, с растрёпанными волосами и планшетом в руках. – Проснулась?

– А ты чего не спишь? – спросила я.

– Я дежурю, – важно сказала она. – Мониторю инфополе.

Я рассмеялась:

– Ты кто, пиарщица?

– Мини-Лена, – ухмыльнулась дочь. – Хочешь новости или нет?

Я напряглась.

– Говори.

Она протянула мне планшет. Лента светских новостей пестрела заголовками:

«Соболев готовит громкий ответ бывшей жене. Инсайдеры: в тот же день, что и показ «Свободы», он делает закрытый показ новой линии с участием своей юной музы Снежаны...»

Та самая. С длинными ногами и тонкой шеей.

Дата. Время. Локация.

Ровно через час после нашего шоу. В соседнем лофте.

– Он… сошёл с ума, – выдохнула я. – Или гениален.

– Он мстит, – спокойно сказала Тая. – Папа всегда мстит демонстративно. Ты же знаешь.

Я посмотрела на неё – уже не девочка. Маленькая хищница в худи. Моя.

– Ты боишься? – спросила она.

– Да, – честно ответила я. – Очень.

– И всё равно пойдёшь? – уточнила она.

– Ещё как, – сказала я. – Теперь – тем более.

Она улыбнулась:

– Тогда у меня идея.

Идею она озвучила через час, уже в машине по дороге на площадку. В ней были слова «шпион», «инсайд» и «TikTok», поэтому я сначала хотела сказать категорическое «нет», но потом вспомнила, чья она дочь, и просто вздохнула:

– Только не одна. И без сумасшедших поступков.

– Мам, – оскорбилась она. – Я всего лишь аккуратно попаду на показ папы и посмотрю, что он там показывает против нас. Лена уже выбила два приглашения «для перспективных тинейджеров». Я не полезу на подиум, не переживай.

Слово «пока» она благоразумно не добавила, но оно повисло в воздухе.

4. За кулисами: хаос по плану

К моменту, когда мы пришли на площадку, там уже шумело, как в улье.

Звукорежиссёр ругался матом на проводку. Визажисты спорили об оттенке помады «для третьего выхода». Модели, закутанные в халаты, щёлкали сторис, одновременно жуя салат и шипя на менеджеров: «Я сказала, без глютена!».

Мои платья висели на стойках – десять образов. Десять кусков моей души.

Я провела рукой по красному шёлку «Рассвета» – ладонь дрожала. Костя, заметив это краем глаза, фыркнул:

– Руки убери. Сейчас всё испачкаешь своим адреналином.

– А если ничего не получится? – спросила я его шёпотом, впервые за весь период подготовки позволив себе вслух произнести эту мысль.

– Тогда не получится, – пожал плечами он. – Мир не рухнет. Но знаешь, что я видел за тридцать лет? – Он повернулся ко мне. – Проваленный показ можно пережить. Непроведённый – никогда. Так что иди и проваливайся с достоинством, если уж тебе так неймётся.

Я хмыкнула.

В этот момент за моей спиной раздался знакомый голос:

– О, у нас тут клуб анонимных пессимистов?

Гордеев. В тёмном костюме, белая рубашка без галстука, рукава закатаны. Никакого свитера. Он выглядел менее хищным и более… опасным. Взрослый мужчина, который знает, что делает.

– Проверка позиций, – сказал он, окидывая взглядом стойки. – Где наша волчица?

– Тут, – ответила я. – И сейчас блеванёт от страха.

Он подошёл так близко, что я почувствовала его дыхание.

– Слушайте меня внимательно, – сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. – Сейчас будет много людей. Шум, вспышки, сплетни. Они все придут смотреть, как ты споткнёшься. Ты должна выйти и дать им зрелище. Но не то, которое они ждут.

– Они ждут провала, – сказала я.

– А ты дашь им взлёт, – ответил он. – И ещё. Не пытайся нравиться. Ты тут не за этим.

– А за чем? – спросила я.

Он улыбнулся краем губ:

– За властью.

Эти слова ударили в грудь сильнее, чем любой комплимент.

– Начинаем саундчек! – заорал звукорежиссёр. – Где чёртова Громова? Нам нужно пройти реплику её выступления!

Я шагнула к сцене, но вдруг почувствовала лёгкое дёргание за руку.

Тая. В тёмных джинсах, чёрной толстовке, будто хотела слиться со стеной. Глаза серьёзные, взрослые.

– Мам, – сказала она. – У меня есть ещё одна новость. Нехорошая.

Я похолодела:

– Валяй.

– Папа пригласил на свой показ… – она запнулась, – бабушку и дедушку из Твери. Они уже в Москве. И… они думают, что идут посмотреть на твою коллекцию. Он им не сказал, что это его мероприятие.

– Что?.. – у меня перехватило дыхание. – То есть он…

– Он хочет, чтобы они пришли туда, а не к тебе, – спокойно закончила Тая. – И чтобы потом мог говорить: «Даже твои родители меня поддерживают».

Больно было физически. Как от удара под дых.

– Где они? – выдавила я.

– Я скинула им адрес сюда, – сказала она. – С другого номера. Они уже в такси. Будут у входа за двадцать минут до начала. Я встречу их. И приведу сюда. Хочешь?

Я смотрела на неё. На свою двенадцатилетнюю дочь, которая сейчас решала мои взрослые войны так, как я сама не решилась бы.

– Хочу, – сказала я. – Очень.

– Тогда работай, – кивнула она. – Остальное – на мне.

Она исчезла в дверях служебного выхода – маленькая чёрная молния.

Гордеев всё это время молча стоял в стороне, слушая.

– Ваша дочь лучше половины ваших коллег, – сказал он.

– Лучше меня, – ответила я. – Уже.

– Не скромничайте, – бросил он. – Ей от кого-то же это передалось.

5. Презентация: три минуты, которые решили всё

Сцена была освещена так, как я всегда мечтала: узкий световой коридор, уходящий в темноту. Инвесторы – в полукруге, чуть выше, как жюри на экзамене. Камеры, телефоны, записные книжки.

Я стояла сбоку, за кулисой, и пыталась дышать.

– Дышите животом, – шепнул за спиной голос Лены. – Как на йоге. Вдох – на четыре, выдох – на восемь. Не рожали бы вы двоих, я бы сейчас переживала.

– Мне легче не стало, – прошептала я.

– Должно, – пожала плечами она. – Ладно, ты сможешь. У тебя вон ребёнок сейчас бабушку с дедушкой от отбора к Андрею отвоёвывает, а ты тут боишься тридцать мужиков в костюмах.