Текст книги "Измена. Перекроить жизнь (СИ)"

Автор книги: Ева Шах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)

Ева Шах
Измена. Перекроить жизнь

Пролог: Точка невозврата

Я проснулась от того, что в спальне было тихо.

Слишком тихо. Знаете это чувство, когда тишина имеет вес? Она не просто отсутствие звука – она давит на барабанные перепонки, заполняет лёгкие вместо воздуха, заставляет сердце биться чаще, потому что организм в панике ищет хоть какой-то звук, чтобы убедиться: я не оглохла, я не умерла, я просто одна.

Не было привычного звона посуды из кухни. Там Таисия – моя двенадцатилетняя дочь, которую я называю Таей или Таечкой, когда никто не слышит (потому что в двенадцать лет любое «ечка» – это смертельная обида), каждое утро роняет тарелки. Она делает это с завидной регулярностью, будто отрабатывает какой-то странный ритуал. Я уже перестала вздрагивать от звона бьющейся керамики. Почти.

Не было голоса Андрея. Моего мужа. Владельца империи «Sobolev Fashion House». Человека, который по утрам всегда обсуждал с кем-то по громкой связи коллекции, контракты и скандалы. Его голос – низкий, уверенный, с нотками самодовольства, которые я раньше находила сексуальными, а теперь – тошнотворными, обычно разносился по всей квартире, заставлял стены вибрировать, а кота прятаться под диван. Я привыкла к этому гулу, как привыкают к шуму поездов, если живёшь рядом с вокзалом. А теперь – тишина.

Не было детского смеха. Макар, мой семилетний ураган в кедах, обычно в это время гонялся за котом, которого мы завели год назад вопреки Андрееву «никаких животных, они портят мебель». Макар визжал, кот орал, я успевала разнимать их, разливая кофе на ходу. Утро начиналось с хаоса. Я ненавидела этот хаос. И одновременно он был единственным доказательством, что я живу, что я нужна, что я мать, а не просто функция.

А теперь – тишина. Такая тяжёлая, что трудно дышать.

Я повернула голову. Подушка рядом была холодной. Не просто не тёплой – ледяной. Андрей не спал здесь уже несколько дней. Может, неделю. Я перестала считать. Зачем? Это как считать дни, когда тебе больно. Мало не станет.

Вторая половина кровати была идеально заправлена. Простыня – ни складочки, пододеяльник – ни морщинки. Как будто в этой постели никогда никто не спал. Как будто моего мужа – отца моих детей, человека, которому я отдала десять лет жизни, никогда не существовало. Только лёгкая вмятина на подушке напоминала, что он всё же иногда возвращался. Переночевать. Переодеться. Взять чистую рубашку. И снова исчезнуть.

Я села на кровати. Тело слушалось с трудом – мышцы затекли, спина ныла, как будто я не спала, а таскала мешки с цементом. В последнее время я просыпалась разбитой. Даже если спала восемь часов. Даже если дети не будили ночью. Просто тело решило, что жить в постоянном напряжении – это норма, и отключило кнопку «отдых».

На мне была старая футболка. Серая, застиранная, когда-то она была модной – сейчас она напоминала тряпку, которой вытирают пыль. Волосы спутались в колтун – я забыла расчесаться перед сном, потому что уснула в слезах. Опять. В который раз. Я дала себе слово, что больше не буду плакать из-за него. Клялась себе. А потом он не пришёл на Таичкино дефиле в школе, и я ревела в ванной, включив воду, чтобы дети не слышали.

Я посмотрела на свои руки. Они были сухими, с обкусанными ногтями – дурная привычка, от которой я никак не могла избавиться. Когда-то эти руки создавали коллекции, о которых писал Vogue. Теперь они мыли посуду, гладили рубашки и вытирали детские слёзы.

На прикроватной тумбочке лежал телефон. Он мигнул. Одно уведомление. Я не хотела открывать. Честно. Я сказала себе: «Снежана, не открывай. Ничего хорошего там нет. Просто ещё один повод для боли».

Но палец предательски скользнул по экрану.

Ин… м-аккаунт светской хроники. Фотография. Андрей в баре отеля «Ритц» в Париже. Он сидел на кожаном диване, откинувшись на спинку, с бокалом красного вина в руке – любимое вино, бароло, которое он пил только в особых случаях. На нём был тот самый тёмно-синий пиджак, который я сшила ему на прошлый день рождения. Я выбирала ткань три месяца, ездила на склад в Тулу, договаривалась о поставке итальянского льна. Я вшивала подкладку вручную, потому что хотела, чтобы ему было удобно. А он надел этот пиджак в Париж. С ней.

Рядом с ним сидела девушка. Длинные светлые волосы – почти белые, как у эльфийки из «Властелина колец». Ноги от ушей – это не метафора, я видела её рост в ин. ме: сто семьдесят шесть в её восемнадцать лет. Идеальная фигура – узкие бёдра, плоский живот, маленькая грудь, которая не нуждается в бюстгальтере. Она была одета в платье, которое стоило как две мои старые «десятки». Я знала эту модель – Андрей показывал мне эскизы полгода назад. Тогда он сказал: «Это для новой музы, Вер. Девушка с характером». Я не придала значения. Глупая.

Она смеялась. Запрокинув голову, обнажая длинную шею. И касалась его плеча. Этим жестом – собственническим, интимным – она словно говорила всему миру: «Он мой».

Подпись под фото гласила: «Новая муза Sobolev? Инсайдеры сообщают, что именно Снежана Громова стала лицом капсульной коллекции. Источники утверждают, что между ней и владельцем дома вспыхнул роман. Ждём официальных комментариев».

Снежана. Её зовут Снежана. Такое же имя, как у меня. Ирония судьбы или насмешка? Я не знала. Я смотрела на экран, и внутри что-то переворачивалось. Не сердце – сердце уже не болело. Оно окаменело. Переворачивался страх. Тот самый, липкий, холодный, который шептал: «Ты старая, ты никому не нужна, ты – мебель».

Я отложила телефон. Встала с кровати. Ноги дрожали – то ли от слабости, то ли от ярости. Я подошла к окну.

За стеклом был новый день. Патриаршие пруды – место, где когда-то гуляли Булгаков с женой, а теперь бегают мамы с колясками за двести тысяч рублей, занимаются йогой инвесторы – миллионеры и катаются на самокатах мажоры, у которых папины «Порше» стоят под окнами. Красиво. Дорого. Чуждо.

Мой мир. Который я строила десять лет.

Десять лет назад я была как Снежана Громова. Восходящая звезда фэшн-индустрии. Меня называли «русским ответом МакКвину». Мои коллекции раскупали за месяц до показа, потому что люди выстаивали очереди. Обо мне писали Vogue и Bazaar – с восторгом, с придыханием, с заголовками «Гений из провинции». Я ездила на «Запорожце», который разваливался на ходу, и ночевала в лучших отелях мира, потому что меня приглашали как дизайнера. Я знала вкус бедности и вкус успеха. И думала, что это навсегда.

А потом появился Андрей.

Красивый. Высокий. Широкие плечи, идеальная улыбка, что стоила состояния. Он умел говорить то, что хотят услышать. Он смотрел на меня так, будто я была не просто дизайнером, а явлением. Он говорил: «Ты гений, Снежана. Ты создана для великих вещей». Он говорил: «Рожай мне детей, будь моей музой, я дам тебе всё. Ты никогда больше не будешь работать за копейки. Ты будешь царицей».

Я повелась. Как последняя дура.

Я родила Таисию. Через два года – Макара. И стала не музой, не царицей, не женой. Я стала тенью. Функцией. Приложением к его кошельку. Домашним дизайнером, который шьёт костюмы для его партнёров и платья для светских львиц, чьи имена я даже не запоминаю. «Снежана, сделай мне платье к ужину с китайцами». «Снежана, подшей мне брюки, портной испортил». «Снежана, ты же ничего не делаешь целый день, не могла бы…»

Я ничего не делаю. У меня двое детей, дом, готовка, уборка, школа, кружки, уроки, истерики, слёзы, сопли, любовницы мужа, которых он приводит в мой дом под видом «перспективных моделей». Я ничего не делаю.

Я подошла к огромному гардеробу. Две створки – его, две – мои. Открыла свою половину.

Серые, чёрные, бежевые вещи. Удобные. Практичные. Немаркие. «Зачем тебе эти тряпки, Снежана? Ты же дома сидишь. Надень что-нибудь попроще, не позорь меня перед гостями».

Я провела рукой по вешалкам. Ткани – дешёвые, синтетика, потому что «на себя тратить деньги – глупо, ты же не модель». Когда-то я носила только натуральный шёлк и кашемир. Сейчас – полиэстер из масс-маркета.

Я открыла его половину. И замерла.

Взрыв цвета. Дорогие ткани – итальянская шерсть, английский твид, японский деним. Костюмы от лучших портных Италии – с монограммами, с подгонкой по фигуре. Рубашки ручной работы – каждая стоит как мой месячный бюджет на продукты. Галстуки, запонки, часы. Он одевался лучше меня. Я, модельер от бога, ходила в тряпье. Потому что «ты же дома, Снежана, зачем тебе эти понты?».

Я закрыла гардероб. Подошла к туалетному столику. Села на пуфик – мягкий, бархатный, купленный на нашей свадьбе, когда я ещё верила в сказку. Посмотрела в зеркало.

На меня смотрела женщина. Не старая – мне только тридцать с небольшим. Но уставшая. Глаза – красные, с припухшими веками. Под глазами – синяки, которые не скрывает никакой консилер. Кожа – бледная, без румянца. Волосы – тусклые, секущиеся, давно не крашенные – отросшие русые корни и выгоревшие на солнце концы. Я когда-то была блондинкой. Настоящей, не из бутылочки. А сейчас – мышь. Серая, незаметная.

Я открыла ящик. Там, под ворохом старых чеков, пустых флаконов из-под духов и сломанных заколок, лежал конверт. Толстый. Тяжёлый. Я достала его, разорвала край.

Письмо от адвоката. «Уведомление о разводе».

Я сама его заказала. Месяц назад. Сидела на кухне, когда дети уснули, пила травяной чай (Андрей говорил, что это «бабское питьё», но мне было плевать) и набирала номер. Голос не дрожал. Я сказала: «Здравствуйте, мне нужен адвокат по бракоразводным делам. Да, я уверена. Нет, я не передумаю. Да, у нас двое детей. Да, муж – владелец модного дома. Да, он изменяет. Да, у меня есть доказательства. Нет, мне не нужны его деньги. Мне нужна свобода».

Тогда я была смелой. А потом спрятала письмо. Потому что боялась. Боялась остаться одной. Без денег – Андрей заблокировал карты, когда узнал, что я подала на развод. Без дома – квартира оформлена на него. Без работы – десять лет без стажа в индустрии. С двумя детьми – которых он обещал отсудить, потому что «ты не сможешь их обеспечить».

Боялась.

Но сегодня, глядя на фотографию в ин… ме, на её длинные ноги и его самодовольную улыбку, на платье, которое он создал для неё, а не для меня, я поняла: бояться поздно. Страх не убережёт меня от одиночества. Страх не накормит детей. Страх не вернёт мне меня.

Я взяла телефон. Набрала номер Нины.

Нина – моя институтская подруга. Та самая, с которой мы пили дешёвое шампанское в общаге, когда я защитила диплом, а она провалила экзамен по истории костюма. Она теперь владеет самым модным антикафе в центре – место, где тусуются все креативные тусовщики Москвы. Носится по городу на маленьком красном электромобиле – яркая, громкая, невозможная. И единственная, кто не отвернулась от меня, когда я стала «женой олигарха». Она звонила каждый день. Спрашивала: «Ты как? Не сдохла ещё в своём золотом гробу?».

– Нин, – сказала я, и голос не дрогнул. Я сама удивилась своей твёрдости. – Мне нужна работа. Не кройщицей в ателье. Не дизайнером униформы для официантов. А настоящая работа. Такая, чтобы бывший муж обзавидовался. Чтобы у него случился нервный тик. И чтобы мне не стыдно было смотреть в глаза своим детям.

В трубке повисла пауза. Я слышала, как Нина закурила – она всегда курила, когда волновалась. Как чиркнула зажигалка, как она выдохнула дым.

– О, – сказала она наконец. В этом «о» было всё: удивление, радость, предвкушение и плохо скрываемое «я же говорила, что этот козёл тебя не достоин». – Это случилось. Ты наконец-то решилась. Окончательно и бесповоротно?

– Решилась, – я смотрела на своё отражение в зеркале и чувствовала, как внутри разгорается огонь. Не тот, который сжигает. А тот, который освещает путь. – Я устала быть декорацией. Знаешь, такой, которую двигают туда-сюда, вытирают пыль, но никогда не спрашивают, удобно ли ей стоять именно здесь.

Лена молчала несколько секунд. Потом выпалила:

– Есть один человек. Кирилл Гордеев. Слышала о таком?

Я замерла. Кирилл Гордеев. Легенда. Миф. Человек-фантом. Самый влиятельный фэшн-критик России. Тот, чьё слово может убить бренд или вознести его на вершину. Его боялись все – от начинающих дизайнеров до кутюрье с мировым именем, от владельцев бутиков до топ-моделей. Он работал на крупнейший глянцевый журнал, но его настоящая империя была невидимой – он решал, кто станет звездой, а кто канет в лету. О нём ходили слухи: что он никогда не улыбается, что он спит по три часа в сутки, что у него идеальный вкус и полное отсутствие жалости. Говорили, он смотрит на коллекцию минуту и выносит вердикт. И этот вердикт – как приговор.

– Слышала, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. – Кто о нём не слышал?

– Он ищет нового креативного директора в свой проект, – продолжила Лена, и в её голосе появились хищные нотки. – Не просто консультанта. Не просто дизайнера. А человека, который сможет запустить новую линию одежды. С нуля. С бюджетом, от которого у тебя глаза на лоб полезут. Но, – она сделала паузу, – работать с ним – как с оголённым проводом. Он не прощает ошибок, не терпит слабаков. И у него нюх на таланты, как у ищейки. Он уже трёх кандидатов уволил после первого собеседования. Просто посмотрел на них и сказал: «Не то».

– И ты думаешь, я – то? – усмехнулась я. – Я, домохозяйка с десятилетним перерывом, в застиранной футболке?

– Я думаю, ты – волчица, – серьёзно ответила Лена. – Которая десять лет спала в клетке, но не забыла, как охотиться. И если кто и сможет утереть нос этому цинику, так это ты. – Она помолчала. – К тому же, он видел твои старые работы. «Метаморфозы». Он сказал, что это лучшее, что он видел от российских дизайнеров за последние двадцать лет.

У меня перехватило дыхание. «Метаморфозы». Моя дипломная работа. Коллекция, которую я создавала ночами, когда Андрей спал, а я, беременная Таей, раскраивала ткани на полу нашей крошечной однушки на окраине. Я вшивала в каждый шов кусочек себя. Я плакала над эскизами, потому что не знала, как прокормить ребёнка, если Андрей уйдёт. Я молилась, чтобы кто-то заметил. И заметили. В Милане мне аплодировали стоя. А потом я вышла замуж, и всё умерло.

– Передай ему моё портфолио, – сказала я, и голос не дрогнул. – То, старое. С институтских времён. И те эскизы, что я делала для себя. Те, которые Андрей называл «баловством».

– Думаешь, ему это нужно? – усомнилась Нина. – Он же критик. Он видел тысячи коллекций.

– Он – критик, – ответила я, глядя на своё отражение. – Он должен видеть не то, что я делала последние десять лет. А то, на что я способна. Если он гений – он поймёт. Если нет – значит, я ошиблась, и мне не место в этой индустрии.

Я положила трубку. Посмотрела на свои руки. Они дрожали. Но не от страха. От предвкушения.

Я взяла ежедневник. Тот самый, в котором записывала рецепты, списки продуктов, расписание уроков Таи, кружков Макара, визиты к врачу, график уборки. На первой чистой странице крупно написала:

«Цель: стать счастливой. Без оглядки на Андрея Соболева».

Подумала и дописала ниже:

«Пункт второй: месть – это блюдо, которое подают холодным. Но я научусь его готовить. И подам его с гарниром из его же успеха».

Я посмотрела на свою левую руку. Обручальное кольцо – тонкое платиновое кольцо, которое Андрей надел мне на палец в загсе, когда я была в белом платье, счастливая, с глазами, полными слёз. Я носила его десять лет. Оно въелось в кожу, оставило белую полоску – след, который не скрыть.

Я медленно сняла его. Положила на стол.

Кольцо звякнуло о деревянную поверхность. Звук был тонкий, жалобный. Как вздох. Как прощание.

Я посмотрела на палец. Белая полоска. Пустота. И – свобода.

Впервые за десять лет я почувствовала, что могу дышать полной грудью. Воздух вошёл в лёгкие – холодный, свежий, пахнущий утром и новой жизнью. Грудная клетка расправилась, плечи выпрямились. Я вдруг заметила, что всё это время ходила сгорбленной – как будто несла на спине невидимый груз. Теперь груз исчез.

Я подошла к окну. За стеклом занимался рассвет. Москва просыпалась – серо-золотая, огромная, равнодушная. Где-то там, за этими домами, за рекой, за стеклянными башнями «Сити», лежала моя новая жизнь. Неизвестная. Пугающая. Прекрасная.

И вместе с городом просыпалась та самая Снежана Громова – которую похоронили заживо в золотой клетке. Которая десять лет была тенью. Которая разучилась смеяться. Которая забыла, как пахнет свежая краска для ткани, как шуршит шёлк под пальцами, как бьётся сердце, когда ты смотришь на готовую вещь и понимаешь: это шедевр.

Она просыпалась. И она была злой. Голодной. Опасной.

Я улыбнулась своему отражению. В зеркале – женщина в застиранной футболке, с растрёпанными волосами, с красными глазами. Но в этих глазах уже горел огонь.

– Доброе утро, – сказала я. – Давно не виделись.

Отражение улыбнулось в ответ.

За окном взошло солнце.

Глава 1. Собеседование с дьяволом, или Как я чуть не задушила гения шарфом

Офис Кирилла Гордеева располагался в бывшей шоколадной фабрике на «Красном Октябре».

Это было модно. Дорого. И безумно неудобно.

Здание стояло прямо на набережной, между рекой и новостройками, которые лепились друг к другу, как селёдки в бочке. Внутри вечно пахло какао-бобами – приторно-сладкий запах, который сначала кажется приятным, а через час начинает вызывать тошноту. Потолки были такими низкими, что я, при своём скромных ста семидесяти двух сантиметрах, чувствовала себя Гулливером в стране лилипутов. Казалось, ещё чуть-чуть – и я пробью головой подвесной потолок и устрою локальный апокалипсис.

Я вошла в здание за десять минут до назначенного времени. Специально приехала раньше, чтобы перевести дух, поправить макияж, успокоить сердце, которое колотилось где-то в районе горла. Но навигатор в телефоне врал безбожно, таксист высадил меня не у того подъезда, и я пробежала три квартала на каблуках, рискуя свернуть шею и опозориться перед охраной.

Секундная стрелка на моих ручных часах дрожала, отмеряя последние мгновения спокойной жизни. Часы были старыми – Casio, купленные ещё в институте на последние стипендиальные. Андрей считал, что «женщине не нужны дорогие часы, она сама – украшение». Тогда я не спорила. Сейчас я думала: «Какой же ты был идиот, Снежана. Украшение – это то, что вешают на ёлку. А потом снимают и убирают в коробку до следующего года».

На мне был строгий чёрный костюм. Я сшила его год назад для ужина с партнёрами Андрея. Тогда я потратила три ночи, подгоняя каждую строчку, каждую вытачку, чтобы сидело идеально. Андрей посмотрел, сказал: «Неплохо. Но для такого случая лучше было купить что-то готовое. Prada, например». Я надела костюм, поехала на ужин, чувствуя себя самозванкой. Никто не заметил, что это ручная работа. Никто не спросил: «Снежана, это вы сшили?». Потому что я была не «Снежана-дизайнер». Я была «жена Соболева».

Сегодня этот костюм сидел на мне по-другому. Я похудела за последние месяцы – на пять килограммов, может, на семь. Стресс, бессонница, бесконечные скандалы. Лицо осунулось, скулы стали острее, ключицы выпирали из выреза блузки. Раньше я переживала из-за лишнего веса – «формы уже не те», как говорил Андрей. Теперь я смотрела на своё отражение и видела не худобу. Я видела трансформацию. Гусеница сбросила кокон.

Блузка – белая, из тонкого итальянского льна – была единственной вещью, которую я купила не в масс-маркете за последние три года. Я нашла её на распродаже в «ЦУМе», когда ездила заказывать ткань для Андреева костюма. Она стоила бешеных денег – для меня, во всяком случае. Я тогда долго крутила её в руках, гладила шёлк, вдыхала запах дорогого магазина. И купила. Сказала себе: «Это тебе, Снежана. Не жене Соболева. Тебе». Андрей потом спросил, сколько стоила блузка, и поморщился: «Дороговато для твоего статуса, но ладно». Для моего статуса. Статуса домашней хозяйки.

Туфли – чёрные, на среднем каблуке – были единственным, что осталось от моей прошлой жизни. Туфли были итальянскими, ручная работа, кожа мягкая, как масло. Я носила их только по особым случаям. И сегодняшний день был особым. Возможно, самым особым в моей жизни.

Я подошла к дверям офиса, глубоко вздохнула и толкнула стеклянную дверь.

Приёмная оказалась такой же – стильной и холодной. Белые стены, белый потолок, белый пол. Мебель из оргстекла, которая, кажется, была создана специально, чтобы на ней было неудобно сидеть. На стенах – абстрактные картины, в которых я, напрягая зрение, пыталась разглядеть хоть какой-то смысл. И тишина. Такая же тяжёлая, как в моей спальне сегодня утром.

Я почувствовала себя пробиркой в лаборатории сумасшедшего учёного. Сейчас появится человек в белом халате и начнёт капать в меня реактивы.

Секретарша – девушка лет двадцати пяти, с идеальным бобом цвета воронова крыла и лицом, которое явно видело лучшие времена (и лучших кандидатов) – окинула меня быстрым взглядом. Острым, как скальпель. Я вдруг почувствовала себя не дизайнером, пришедшим на собеседование, а моделью, которую сейчас завернут обратно, потому что «не подходит по типажу».

– Снежана Соболева? – спросила она, поправляя очки в тонкой золотой оправе. Голос у неё был безэмоциональный, как у автоответчика. – Вас ждут. Третий этаж, комната 307. Подниметесь пешком? Лифт сломался.

– Конечно, – я улыбнулась той самой улыбкой, которую отрепетировала перед зеркалом. Она означала: «Я спокойна, я уверена в себе, я вообще железобетонная конструкция». На деле мои ладони предательски потели, а сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди и ускачет по коридору в неизвестном направлении.

– Тогда вам туда, – секретарша махнула рукой в сторону металлической двери, на которой висела табличка «Служебный вход».

Лестница оказалась старой, скрипучей, с перилами, которые явно помнили ещё революцию. Ступеньки были каменными, стёртыми до блеска миллионами ног. Где-то на втором этаже пахло кофе и типографской краской. Где-то на третьем – дорогим табаком.

Я поднималась и считала ступеньки, чтобы отвлечься от мыслей. Двадцать три ступеньки до второго этажа. Ещё двадцать одна – до третьего. Всего сорок четыре ступеньки. Сорок четыре шага к моей новой жизни. Или к моему позору.

На площадке между этажами висело зеркало в массивной кованой раме. Я остановилась. Глянула на себя.

Строгий чёрный костюм. Белая блузка. Туфли. Волосы – собранные в низкий пучок, несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Я не красилась ярко – только тональный крем, тушь, прозрачный блеск для губ. Хотела произвести впечатление серьёзного профессионала, а не светской львицы.

Но глаза... Глаза меня выдавали. Они были слишком блестящими, слишком живыми. В них читалась надежда, смешанная со страхом. И злость. Та самая, голодная злость, о которой говорил ещё неизвестный мне Гордеев.

– Держись, – прошептала я своему отражению. – Ты пережила роды без эпидуралки. Ты пережила показ коллекции в Милане, когда сломался свет за пять минут до выхода моделей, и ты выходила к подиуму с фонариком в руках, импровизируя на ходу. Ты пережила десять лет брака с человеком, который называл твои эскизы «баловством». Этого козла ты тем более переживёшь. Даже если он – самый страшный критик в стране.

Отражение подмигнуло мне. Или мне показалось?

Дверь в комнату 307 была приоткрыта. Я постучала – раз, другой. Тишина. Толкнула дверь и вошла.

Кабинет оказался огромным. Несоразмерно огромным для здания, где потолки норовили треснуть по голове. Это была бывшая фабричная лаборатория – высокие окна, старые кирпичные стены, выкрашенные в белый, огромные лампы на цепях, свисающие с потолка. И окна – от пола до потолка, выходящие на Москву-реку.

Вид открывался такой, что у меня перехватило дыхание.

Кремль. Храм Христа Спасителя. Золотые купола, сверкающие на утреннем солнце. Москва-река, серебристая, медленная, отражающая небо. Башни «Сити» на горизонте – стеклянные гиганты, которые казались игрушечными с такого расстояния. Красиво. Дорого. По-московски пафосно.

И посреди этого великолепия, за огромным стеклянным столом, на котором не было ничего, кроме ноутбука, стакана с чёрными ручками и белой кружки с недопитым кофе, сидел человек.

Кирилл Гордеев.

Я читала о нём. Смотрела интервью. Видела фотографии. Но вживую он был... другим.

Он был не красив. Не в привычном смысле этого слова. Он был… интересен. Опасен. Как гремучая змея, которую посадили в террариум и забыли покормить.

Острые скулы – такие острые, что ими можно резать бумагу. Впалые щёки, которые придавали его лицу аскетичный, почти болезненный вид. Тёмные волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб с ранними залысинами. Лёгкая небритость – не небрежная, а нарочитая, как будто он хотел сказать: «Я выше этих правил». И глаза.

Глаза цвета мокрого асфальта. Серые, холодные, с каким-то стальным отливом. Они смотрели на меня так, будто он уже прочитал все мои мысли, пересчитал все комплексы, взвесил все страхи и вынес вердикт. И этот вердикт был: «Не годится».

На нём был чёрный свитер крупной вязки – простой, дорогой, без логотипов. Джинсы – тёмно-синие, идеально сидящие по фигуре. Никаких пиджаков, никаких галстуков, никаких часов. Только обручальное кольцо на левой руке – серебряное, тонкое, без камней. Значит, женат. Или разведён. Я не знала.

Он не встал. Не улыбнулся. Даже не кивнул.

– Снежана Соболева, – сказал он, и его голос оказался низким, с хрипотцой, как у человека, который курит сигары по ночам и не спит, потому что его мучает бессонница. Или совесть. – Садитесь. Время – деньги. Ваши, кстати, тоже. А их у вас, судя по вашему портфолио, немного. Вы не работали десять лет.

Я села на стул. Белый, неудобный, явно купленный в Икее и слегка шатающийся. Одна ножка была короче других, и каждый раз, когда я пыталась принять удобную позу, стул угрожал опрокинуться. Я положила руки на колени – пальцы сцепила в замок, чтобы не дрожали.

– Я не работала по найму, – поправила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Спокойно. Как будто я каждый день хожу на собеседования к самым страшным людям в индустрии. – Я занималась частными проектами. Создавала образы для светских мероприятий. Шила на заказ.

– Для подруг вашего мужа, – уточнил Гордеев. Он взял моё резюме – тонкую папку, которую я подготовила накануне ночью, когда дети уснули, – и надел очки. Очки в тонкой металлической оправе, почти невидимые. В очках он стал выглядеть ещё опаснее – как профессор Снейп, только без мантии и с лучшим чувством стиля. – Жена владельца «Sobolev Fashion House» десять лет шила на заказ платья для жён партнёров своего мужа. Звучит как анекдот. Или как трагедия. – Он поднял на меня глаза поверх очков. – Или как брачный контракт.

– Это жизнь, – отрезала я. – У каждого свой путь. Я выбрала семью.

– И как, довольны выбором?

Вопрос был прямым. Как удар ножом в солнечное сплетение. Я выдержала его взгляд. Хотя внутри всё сжалось.

– Не совсем, – честно ответила я. – Поэтому я здесь.

Гордеев усмехнулся. Первая эмоция за всё время. Усмешка вышла кривой, с лёгким презрением – но живой. Настоящей. В этой усмешке не было насмешки надо мной. Было удивление. Может быть, даже уважение.

– Хорошо, – сказал он, снимая очки и откладывая их в сторону. – Хотя бы честны. Это редкость. Обычно кандидатки приходят с историями про «творческий кризис» и «поиск себя». Вы пришли с историей про неудачный брак. Это освежает.

Я промолчала.

Он встал из-за стола.

– Значит так, – сказал он, обходя стол и останавливаясь напротив меня. Я почувствовала запах его парфюма – терпкий, с нотками кожи, табака и апельсиновой цедры. Дорогой. Мужской. Опасный. – Я не собираюсь вас жалеть. Мне не нужны истории про то, как муж-козёл бросил, как вы страдали, как вы мать-героиня. Мне нужен результат. – Он опёрся руками о край стола, наклонился ко мне. – Я запускаю новую линию одежды. Не масс-маркет, не люкс, не прет-а-порте. Нечто среднее. То, чего нет на рынке. То, что никто не делал. Вы должны за год создать бренд с нуля. Коллекцию, команду, производство. Всё. – Он выпрямился, посмотрел на меня сверху вниз. – Если у вас получится – вы станете самым востребованным дизайнером в стране. Если нет – вы вернётесь к шитью чехлов для подушек.

Я почувствовала, как внутри закипает злость. Не на него – на себя. На то, что десять лет назад я была той, кто создавал тренды, о ком писали глянцы, кого приглашали в Милан. А теперь меня сравнивают с портнихой.

– А бюджет? – спросила я, сцепив пальцы в замок так, что побелели костяшки. – Или вы думаете, что я буду шить из воздуха и на энтузиазме?

– Бюджет вас не волнует, – он щёлкнул пальцами, и из-за его спины, как чёртик из табакерки, выскочила секретарша. Она положила на стол толстую папку – кожаную, дорогую, с золотым тиснением. – Здесь всё. Контракт, финансовые условия, техническое задание. Ваш офис будет на четвёртом этаже. Ваша команда – три человека. Я сам буду курировать проект. Лично. – Он сделал ударение на последнем слове. – Это значит, что я буду появляться в вашем кабинете в любое время суток. Проверять каждый эскиз, каждую строчку, каждую пуговицу. И если мне что-то не понравится, я скажу вам об этом в лицо. При всех. Без цензуры.

Я взяла папку. Открыла. Пробежалась глазами по цифрам.

Сумма, указанная в контракте, была такой, что у меня закружилась голова. За год. Только гонорар. Плюс бонусы. Плюс процент с продаж. Я закрыла папку, положила на колени.

– Вы всегда такой очаровательный? – спросила я, поднимая на него глаза.

– Только на собеседованиях, – парировал он. – В обычной жизни я ещё хуже. Вопросы есть?

– Есть. – Я выдержала его взгляд. – Почему я? Таких, как я, тысячи. Безработных дизайнеров с детьми и бывшими мужьями-козлами.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом встал, подошёл к окну. Встал спиной ко мне, опершись руками о подоконник. Свет падал на его плечи, и я заметила, как напряжены его мышцы под свитером.

– Потому что вы – злая, – сказал он, не оборачиваясь. Голос звучал глухо. – Вы голодная. Вы злая и голодная, как волчица, которую лишили детёнышей. Такие, как вы, либо сгорают, либо творят историю. Я ставлю на второй вариант. – Он резко обернулся. – И ещё. Ваши институтские работы. Коллекция «Метаморфозы». Я нашёл их в архиве. – Он посмотрел мне прямо в глаза. – Это было гениально. С тех пор я не видел ничего подобного. От российских дизайнеров, во всяком случае. – Он усмехнулся. – Так что не надо про «тысячи таких». Вы – одна. И вы это знаете.

У меня перехватило дыхание. «Метаморфозы». Моя дипломная работа.

– Вы… вы помните «Метаморфозы»? – выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

– Я всё помню, – ответил он, и в его голосе не было хвастовства. Только констатация факта. – Это моя работа.