Текст книги "Измена. Перекроить жизнь (СИ)"

Автор книги: Ева Шах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Глава 18. Кризис в раю, или Как мы с Гордеевым чуть не разрушили всё за один день

Это случилось через три недели после суда.

Мы были счастливы. Ну, почти. Настолько счастливы, насколько могут быть два человека с кучей тараканов в голове, кучей обязательств и кучей невысказанных страхов. Мы работали вместе, жили вместе (по выходным – у меня, иногда – у него, когда дети оставались с моей мамой), строили планы, спорили о пуговицах и швах, мирились в подсобке и снова спорили.

Это было похоже на ту самую сказку, в которую я перестала верить десять лет назад.

Но сказки, как известно, имеют свойство заканчиваться. Особенно когда в них врывается реальность.

Всё началось с утренней планерки.

Мы сидели в конференц-зале – я, Гордеев, Лена, Артём, Костя, Катя с синими волосами и новый сотрудник, Дима, который отвечал за производство. На повестке – запуск первой партии. Две капсулы, двенадцать образов, сто двадцать единиц товара. Срок – три недели.

– Это невозможно, – сказал Костя, как только я озвучила план. – Три недели – это нереально. Ткани только придут через десять дней. На пошив нужно минимум две недели. Плюс примерки, плюс брак, плюс...

– Костя, – перебил Гордеев. – Мы обсуждали это вчера. Ты сказал, что справишься.

– Я сказал, что справлюсь, если не будет форс-мажоров, – проворчал он. – А форс-мажоры будут. Всегда.

– Тогда давай их предусмотрим, – сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – В чём проблема? Ткани? Люди? Оборудование?

– Во всём, – буркнул Костя. – Но главное – в деньгах. У нас нет бюджета на сверхурочные. Если мы будем шить в три смены – придётся платить в полтора раза больше. Элеонора Павловна не одобрит.

– Элеонора Павловна не главная, – сказал Гордеев. – Главная – Громова. И если она сказала, что нужно успеть, значит, нужно успеть.

– Легко тебе говорить, – фыркнул Костя. – Ты не сидишь за швейной машинкой по ночам.

– Я сижу за компьютером по ночам, – парировал Гордеев. – И никто не жалуется.

– Хватит! – я стукнула ладонью по столу. Все замолчали. – Костя, ты прав. Бюджет ограничен. Но и сроки поджимают. Элеонора Павловна хочет видеть коллекцию на витринах к началу сезона. Если мы опоздаем – она выйдет из проекта. Мы останемся без денег. Без производства. Без всего. – Я посмотрела на него. – Поэтому давай думать, а не спорить. Как мы можем ускорить процесс без дополнительных затрат?

Костя помолчал, потом сказал:

– Если найти швей, которые согласятся работать сдельно, а не почасово. Тогда мы платим только за результат. Но таких мало. И они дорогие.

– Ищи, – сказала я. – Артём, поможешь с объявлениями. Лена, подключи свои связи. Может, кто-то из знакомых знакомых знает хороших мастериц.

– А ты? – спросила Лена. – Ты что будешь делать?

– Я буду шить, – ответила я. – Сама. По ночам. Как в старые добрые времена.

– С ума сошла? – воскликнул Гордеев. – Ты не можешь шить по ночам. У тебя дети. Работа. И я... – он запнулся, – я хочу, чтобы ты спала хотя бы иногда.

– Я высплюсь, когда умру, – усмехнулась я. – А сейчас – работа.

Лена перевела взгляд с меня на Гордеева и обратно.

– Вы двое, – сказала она, – вы невыносимы. По отдельности – ещё куда ни шло. Вместе – просто катастрофа.

– Это наша суперсила, – сказала я. – Раздражать окружающих.

– У вас это отлично получается, – буркнул Костя и вышел из-за стола. – Ладно, пойду искать швей. Не надейтесь на чудо.

Он ушёл. Артём и Лена переглянулись и тоже вышли – обсуждать план действий. Катя и Дима испарились следом.

Мы остались вдвоём.

– Ты не будешь шить по ночам, – сказал Гордеев, когда за всеми закрылась дверь.

– Буду, – ответила я. – Это не обсуждается.

– Снежана, – он встал, подошёл ко мне. – Ты не железная. У тебя есть предел. Если ты его перейдёшь – свалишься. А без тебя проект провалится. Я провалюсь. Дети останутся без матери. Ты этого хочешь?

– Я хочу, чтобы проект состоялся, – сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. – Я не для того разводилась, не для того строила бренд, не для того воевала с инвесторами, чтобы всё рухнуло из-за того, что я не досидела пару ночей.

– А если ты рухнешь? – спросил он. – Если твоё сердце не выдержит? Если ты окажешься в больнице? Что тогда?

– Тогда ты возьмёшь на себя всё, – ответила я. – Ты – критик. Ты умеешь работать под давлением.

– Я не умею работать без тебя, – сказал он тихо. – Ты – не сотрудник. Ты —... – он запнулся.

– Кто? – спросила я.

– Ты знаешь кто, – ответил он. – Не заставляй меня говорить это вслух. Я ещё не привык.

– А я привыкла, – сказала я. – Я привыкла к тому, что ты – рядом. Что ты – опора. Что ты – тот, на кого можно положиться. Но это не значит, что я могу перестать быть сильной. Я не умею быть слабой. Я разучилась.

– Научись, – сказал он. – Ради меня. Ради детей. Ради себя.

– Не сейчас, – ответила я. – Сейчас – работа. Потом – будем разбираться с моими тараканами.

Он хотел что-то сказать, но в этот момент дверь открылась, и вошла секретарша с важным видом.

– Там Элеонора Павловна на связи, – сказала она. – Говорит, что хочет обсудить «критический вопрос».

– Какой ещё критический? – спросил Гордеев.

– Не уточнила, – ответила секретарша. – Но голос у неё был недовольный.

Мы переглянулись.

– Соединяй, – сказала я.

Через минуту голос Элеоноры Павловны разнёсся по конференц-залу через громкую связь.

– Громова, – сказала она без приветствия. – У меня проблемы. Большие.

– Какие? – спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

– Ваш бывший муж, – ответила она. – Он только что дал интервью. Заявил, что коллекция «Свободы» – это плагиат его идей. Что вы украли у него эскизы, когда жили вместе. Что он подаст в суд на вас и на меня как на инвестора за использование интеллектуальной собственности.

У меня пересохло во рту.

– Это ложь, – сказала я. – У нас есть доказательства. Видео, эскизы, свидетели.

– Доказательства – это хорошо, – сказала она. – Но суд – это время. Деньги. Репутация. Пока вы будете доказывать, что вы правы, мои бутики потеряют прибыль. Я не готова рисковать.

– Вы хотите выйти из проекта? – спросила я.

– Я хочу, чтобы вы решили эту проблему, – ответила она. – Быстро. Тишина. Никаких скандалов. Если через неделю в прессе будет хоть одно упоминание о плагиате – я выхожу. И забираю деньги. Все.

– Поняла, – сказала я. – Я решу.

– Решайте, – сказала она и отключилась.

Я сидела, сжимая край стола, и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, липкая, тошнотворная волна.

Паника.

– Снежана, – Гордеев подошёл, положил руку мне на плечо. – Мы справимся.

– Как? – спросила я, поднимая на него глаза. – Как мы справимся, если он будет делать это снова и снова? Каждый раз, когда у нас всё налаживается, он приходит и всё рушит?

– Потому что он – слабак, – сказал Гордеев. – А слабаки не умеют проигрывать. Они не умеют признавать поражение. Они будут биться до конца, даже если это разрушит их самих.

– И что нам делать? – спросила я. – Молчать? Оправдываться? Судиться?

– Действовать, – ответил он. – Не реагировать, а действовать. Он хочет войны – он её получит. Но на наших условиях. Не на его.

– Каких?

– Мы публикуем все доказательства. Все. Не одно видео, а всё, что у нас есть. Эскизы, даты, фото, видео, свидетельские показания. Мы выкладываем это в открытый доступ и говорим: «Вот правда. Решайте сами».

– А если ему поверят? – спросила я. – Если люди решат, что я – воровка?

– Тогда мы будем судиться, – ответил он. – И выиграем. Потому что правда на нашей стороне.

– А если не выиграем?

– Выиграем, – сказал он. – Я не допущу, чтобы ты проиграла. Ни в чём.

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие уверенные слова.

– Ты правда веришь, что мы справимся? – спросила я.

– Я верю в тебя, – ответил он. – А ты веришь в меня. Вместе мы – сила. А сила всегда побеждает. Даже когда кажется, что нет.

Я кивнула. Встала.

– Тогда работаем, – сказала я. – Лена! Артём! Костя! Все сюда! У нас есть неделя, чтобы спасти бренд. Или похоронить его навсегда.

Следующие три дня были адом.

Мы работали по восемнадцать часов. Я рисовала эскизы, перерисовывала, переделывала, потому что Элеонора Павловна отвергла первые два варианта («Слишком скучно», «Слишком вызывающе», «Слишком похоже на то, что уже есть»). Лена обзванивала журналистов, договаривалась о публикациях, угрожала исками, если кто-то напечатает непроверенную информацию. Артём считал бюджеты, пересчитывал, ужимался, находил резервы. Костя искал швей, ругался с поставщиками, ездил на склады.

Гордеев был рядом. Всегда. Подвозил кофе, заставлял есть, уводил от компьютера, когда я начинала засыпать. Спал на диване в моём кабинете, потому что не хотел оставлять одну. Спорил до хрипоты, доказывая, что я не должна брать на себя слишком много.

– Ты не моя мама, – сказала я ему на второй день, когда он отобрал у меня стилус и заставил съесть бутерброд. – Я сама знаю, когда мне нужно есть.

– Ты не знаешь, – ответил он. – Ты забыла, как заботиться о себе. Привыкла, что никто не заботится. А теперь у тебя есть я. И я буду заботиться. Даже если ты будешь сопротивляться.

– Это звучит как угроза, – сказала я, жуя бутерброд.

– Это обещание, – ответил он. – Ешь. Потом будешь умничать.

Я ела. Потому что он был прав. Я забыла, как заботиться о себе. Всегда было некогда. Сначала – муж, потом – дети, потом – работа. Себя я ставила в конец списка. Или не ставила вообще.

Но теперь у меня был он. Кто-то, кто ставил меня в начало.

И это было странно. И приятно. И страшно.

На четвёртый день мы опубликовали всё.

Сайт, который подготовил Артём, рухнул через час – слишком много людей хотели посмотреть доказательства. Видео, фото, сканы эскизов с датами, свидетельские показания моих институтских преподавателей, подруги Лены, даже бывших сотрудников Андрея, которые подтвердили, что он не раз выдавал мои идеи за свои.

Я сидела в своём кабинете, смотрела на экран и чувствовала, как внутри разливается странное, холодное спокойствие.

Всё. Я сказала правду. Всю. Без утайки. Без прикрас.

Теперь пусть люди решают.

– Громова, – раздался голос от двери.

Гордеев. С чашкой кофе в руке. Смотрел на меня.

– Заходи, – сказала я.

– Ты как? – спросил он, садясь напротив.

– Не знаю, – честно ответила я. – Как будто разделась догола. При всех. И жду, что меня забросают камнями. Или цветами.

– И тем, и другим, – сказал он. – Лена уже насчитала три сотни комментариев. Две трети – в твою поддержку. Остальные – тролли, которым всё равно, кто прав. Они просто хотят хайпа.

– А Андрей? – спросила я. – Что он говорит?

– Молчит, – ответил Гордеев. – Его адвокаты не берут трубку. Его пиар-служба ушла в глухую оборону. Он, кажется, понял, что проиграл.

– Или готовит ответный удар, – сказала я.

– Или готовит, – согласился он. – Но теперь у нас есть доказательства. И есть люди, которые за нас. Элеонора Павловна уже позвонила, сказала, что «впечатлена вашей смелостью» и не будет выходить из проекта.

– Правда? – я выдохнула. Впервые за четыре дня – выдохнула.

– Правда, – ответил он. – Ты спасла бренд. Своей правдой. Своей смелостью. Своими эскизами.

– Не я, – сказала я. – Мы.

– Мы, – согласился он. – Но без тебя не было бы нас. Ты – центр. Ты – сердце. Ты – «Свобода».

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие правильные слова.

– Поцелуй меня, – сказала я. – А то я сейчас расплачусь, а это некрасиво.

Он поцеловал. Долго, медленно, как будто у нас была вечность. И, может быть, она у нас действительно была.

Вечером я вернулась домой. Уставшая, счастливая, опустошённая.

Тая сидела на кухне, делала уроки. Макар – под столом, строил из конструктора космический корабль.

– Мам, – сказала Тая, поднимая голову. – Я видела новости. Ты… ты молодец.

– Спасибо, – сказала я, садясь напротив. – Ты не злишься? Что я вынесла всё это на публику? Что теперь все будут обсуждать нашу семью?

– Злюсь, – честно ответила она. – Но понимаю. Ты защищала себя. Своё дело. Наше будущее. – Она помолчала. – Папа звонил. Сегодня утром. Сказал, что он не давал никакого интервью. Что это кто-то другой. Что его подставили.

– Ты ему веришь? – спросила я.

– Не знаю, – ответила она. – Но он плакал. Я слышала. Папа никогда не плачет. Даже когда я была маленькая и ударилась, он не плакал. А сегодня – плакал.

– Может, он и правда не виноват, – сказала я. – Может, это кто-то из его команды решил заработать на скандале. Или кто-то из твоих врагов. – Я вздохнула. – Но это уже не важно. Важно то, что мы выстояли. И будем стоять дальше. Вместе.

– Вместе, – повторила Тая. – Мам, а дядя Кирилл сегодня придёт?

– Нет, – ответила я. – Он остался в офисе. Доделывать дела.

– Жалко, – сказала Тая. – Он хороший. Ты его не теряй.

– Не потеряю, – сказала я. – Обещаю.

– А если он сам уйдёт? – спросила Тая. – Если испугается? Если решит, что с тобой слишком сложно?

– Тогда это будет его выбор, – ответила я. – И я его приму. Но буду бороться. За него. За нас. За наше счастье.

– Ты сильная, мам, – сказала Тая. – Самая сильная.

– Я знаю, – улыбнулась я. – А теперь – спать. Завтра новый день. Новые битвы. Новые победы.

– Я люблю тебя, мам, – сказала Тая.

– И я тебя, Таечка, – ответила я. – Очень.

Она ушла в свою комнату. Я осталась на кухне.

Сидела, пила остывший чай, смотрела в окно. За стеклом – Москва, огромная, равнодушная, прекрасная. Где-то там – моя новая жизнь. Где-то там – моя старая боль. Где-то там – Андрей, который, может быть, не виноват. Где-то там – Гордеев, который, наверное, сейчас работает, потому что не умеет отдыхать.

Я взяла телефон. Написала ему: «Спасибо. За всё. За эти дни. За веру. За любовь».

Ответ пришёл через минуту: «Не за что. Я люблю тебя. Спи. Завтра будет новый день. И я буду рядом».

«Я знаю. Спасибо. Спокойной ночи».

«Спокойной ночи, Снежана. Приснись мне».

Я улыбнулась. Положила телефон. Выключила свет.

В спальне было темно. Но я не боялась темноты. Потому что знала: утро придёт. И с ним – новая битва. Новая победа. Новое поражение. Новая жизнь.

Я закрыла глаза и уснула. Без слёз. Без страха. С улыбкой на губах.

Потому что я – Снежана Громова. Волчица.

И я наконец-то знала, что такое настоящая любовь.

Это когда кто-то держит тебя за руку не для того, чтобы сжать, а для того, чтобы ты знала: ты не одна.

Даже в самой тёмной ночи.

Даже в самой страшной битве.

Даже когда кажется, что сил больше нет.

Он будет рядом.

И я – рядом.

Навсегда.

Глава 19. Точка сборки, или Как я впервые за десять лет почувствовала, что такое настоящее счастье

Прошёл месяц.

Месяц без скандалов. Без судов. Без интервью, которые заканчиваются истерикой в гримёрке. Месяц обычной, нормальной, почти скучной жизни. Мы работали – я, Гордеев, наша команда. Шили платья, договаривались с бутиками, спорили о пуговицах, смеялись на планерках, пили кофе в пять вечера, когда все уже устали и никто не притворялся, что у него всё под контролем.

Тая готовилась к конкурсу. Макар ходил в школу и каждые выходные ждал «дядю Кирилла» с нетерпением ребёнка, который нашёл наконец мужскую руку – не ту, которая бьёт, а ту, которая учит фехтовать и не смеётся, когда он проигрывает.

Андрей молчал. Не звонил, не писал, не появлялся в новостях. Говорили, что он всё ещё в Швейцарии. Говорили, что лечится. Говорили, что его бизнес рушится без него – партнёры уходят, инвесторы отзывают деньги, бренд «Sobolev Fashion House» выставлен на продажу. Я не проверяла. Мне было всё равно.

Потому что у меня была своя жизнь. Своя война. Своя победа.

И свой мужчина.

Который сегодня почему-то выглядел так, будто проглотил швейную иглу.

Мы сидели в моём кабинете – я за столом, он на стуле напротив, – и обсуждали производственные планы. Но он был не в теме. Смотрел в окно, отвечал односложно, крутил в руках ручку, которой не писал.

– Кирилл, – сказала я, откладывая планшет. – Что с тобой? Ты сегодня сам не свой.

– Всё нормально, – ответил он, но даже не посмотрел на меня.

– Не нормально, – сказала я. – Ты уже десять минут смотришь в одну точку. Если это проверка моего терпения – ты выиграл. Сдаюсь. Говори.

Он помолчал. Потом повернулся ко мне.

– Я хочу тебя кое о чём спросить, – сказал он. – Но боюсь.

– Ты? Боишься? – я не поверила своим ушам. – Кирилл Гордеев, человек, который не боится ни критиков, ни инвесторов, ни бывших мужей с исками, – боится спросить?

– Боюсь, – повторил он. – Потому что если ты ответишь «нет» – это разрушит меня. А если ответишь «да» – разрушит нас обоих. В хорошем смысле. Но страшно всё равно.

Я смотрела на него и чувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Что-то происходило. Что-то важное. Что-то, о чём я боялась даже думать.

– Спрашивай, – сказала я. – Что бы ты ни спросил, я отвечу честно. Даже если это будет «нет».

Он встал, подошёл к окну. Встал спиной ко мне – так, как делал всегда, когда ему нужно было собраться с мыслями.

– Снежана, – сказал он, не оборачиваясь. – Я не умею говорить красиво. Я не умею делать предложения с цветами и шампанским. Я не умею вставать на одно колено, потому что оно у меня больное после старой травмы. – Он повернулся. – Но я умею любить. Я не знал этого десять лет. Я думал, что разучился. А потом пришла ты. И научила заново.

– Кирилл... – начала я, но он поднял руку.

– Дай закончить, – сказал он. – Я не прошу тебя выходить за меня замуж. Я понимаю, что рано. Что у тебя дети, работа, прошлое, которое ещё не отпустило. Я не прошу ответа сейчас. Я просто... хочу, чтобы ты знала: я готов ждать. Год, два, десять. Сколько понадобится. Потому что ты – единственная, ради кого я готов перестать быть машиной. Ради кого я готов чувствовать. Ради кого я готов жить. Не существовать, а жить.

Он подошёл ко мне, встал на колено – больное, хромающее, но такое твёрдое.

– Снежана Громова, – сказал он. – Я не прошу твоей руки. Я прошу твоего согласия на то, чтобы всегда быть рядом. Чтобы строить будущее. Чтобы вместе растить детей, шить платья, побеждать врагов и просыпаться по утрам с мыслью, что мы – не одни. Согласна?

Я смотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие правильные, такие долгожданные слова.

Слёзы текли по щекам. Я не вытирала их. Пусть текут. Пусть видят, как я счастлива.

– Ты идиот, – сказала я, всхлипывая. – Ты встал на больное колено. Ты же хромать будешь всю неделю.

– Я и так хромаю, – усмехнулся он. – Это не страшно. Страшно, если ты скажешь «нет».

– Я не скажу «нет», – ответила я. – Я скажу «да». Даже если ты не просил. Даже если рано. Даже если страшно. Потому что я тоже умею ждать. И любить. И строить. Вместе.

– Это «да»? – спросил он.

– Это «да», – ответила я.

Он встал, подошёл, обнял. Так крепко, что затрещали рёбра. Так нежно, что я забыла, как дышать.

– Я люблю тебя, – сказал он в мои волосы.

– И я тебя, – ответила я. – Очень. Напугано. Безнадёжно. Навсегда.

Мы стояли так долго. Время остановилось. Москва за окном замерла. Мир перестал существовать.

Были только мы.

Два одиночества, которые нашли друг друга.

Два волка, которые сбились в стаю.

Два человека, которые разучились чувствовать, но вдруг вспомнили, как это делается.

Вечером я пришла домой. Счастливая, уставшая, с кольцом на пальце.

Не обручальным. Просто кольцом. Тонким серебряным ободком, который Гордеев надел мне на палец, когда мы вышли из офиса.

– Это не помолвка, – сказал он. – Это – обещание. Я обещаю быть рядом. Всегда. А кольцо – чтобы ты не забывала.

– Я не забуду, – ответила я. – Даже без кольца.

– Знаю, – сказал он. – Но так красивее.

Я смотрела на кольцо и улыбалась. Как дурочка. Как девчонка, которая впервые влюбилась. Как женщина, которая наконец-то поняла, что такое настоящее счастье.

– Мам, – Тая стояла в дверях, смотрела на меня. – У тебя кольцо новое. И лицо такое... будто ты съела килограмм мороженого и ни с кем не поделилась.

– Я счастлива, – сказала я. – Это заразно?

– Наверное, – ответила она. – Дядя Кирилл сделал предложение?

– Не совсем, – сказала я. – Он пообещал быть рядом. Всегда. А я согласилась.

– Это и есть предложение, – сказала Тая. – Просто без пафоса. Как у вас. По-взрослому.

– А тебе не обидно? – спросила я. – Что я не спросила твоего мнения? Что я не подумала о вас?

– Мам, – Тая села напротив, взяла меня за руку. – Ты всю жизнь думала о нас. О папе. О том, как бы не сделать больно. А теперь пришло время подумать о себе. Ты заслужила счастье. И если это счастье – дядя Кирилл, то я только рада. Он хороший. Он любит тебя. Он любит нас. Он не такой, как папа. Он – другой.

– Откуда ты знаешь? – спросила я.

– По глазам, – ответила она. – Когда он смотрит на тебя, у него глаза становятся мягкими. Как у кота, которого гладят. А когда он смотрит на папу – жёсткими. Как у волка, который защищает свою стаю.

– Ты слишком мудрая для своих лет, – сказала я.

– Я в маму, – улыбнулась она. – Ты тоже была мудрой не по годам. Бабушка рассказывала.

– Бабушка много рассказывает, – усмехнулась я. – Ладно, иди делай уроки. А я – спать. Завтра новый день.

– Новый день новой жизни, – сказала Тая. – С дядей Кириллом.

– С дядей Кириллом, – согласилась я.

Она ушла. Я осталась на кухне.

Сидела, смотрела на кольцо, на ночной город за окном, на своё отражение в тёмном стекле. И думала о том, как быстро летит время. Ещё год назад я была никем. Женой олигарха. Мебелью. Тенью. А теперь – я Снежана Громова. Дизайнер. Мать. Любимая женщина.

Свободная.

Настоящая.

Счастливая.

Утром я проснулась от того, что кто-то дышал мне в затылок.

Я не испугалась. Я знала, кто это.

– Ты рано, – сказала я, не открывая глаз.

– Я не уходил, – ответил Гордеев. – Ты уснула, а я остался. Дети не возражали. Тая сказала, что «маме нужна поддержка». Макар сказал, что «дядя Кирилл теперь наш, пусть спит на диване».

– На диване? – я открыла глаза, повернулась к нему. – А почему на диване?

– Потому что я – джентльмен, – усмехнулся он. – А джентльмены не спят в постели с женщиной, если она не дала согласия.

– Я дала, – сказала я. – Вчера. Когда сказала «да».

– Это было согласие на обещание, – ответил он. – А не на ночёвку.

– Тогда сейчас даю, – сказала я. – Оставайся. Всегда. Не на диване. Рядом.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– Ты уверена? – спросил он.

– Уверена, – ответила я. – Впервые за десять лет – уверена.

Он лёг рядом, обнял. Я уткнулась носом ему в грудь, вдыхая знакомый запах – кожа, табак, апельсин.

– Кирилл, – сказала я.

– Мм?

– А что, если мы поссоримся? Если я буду слишком сложной? Если ты устанешь?

– Тогда мы помиримся, – ответил он. – Я не устану. Я ждал тебя десять лет. Ещё немного – не страшно.

– А если я умру раньше? – спросила я. – Если сердце не выдержит? Если...

– Не умрёшь, – перебил он. – Я не позволю.

– Ты не Бог, – сказала я.

– Я – твой мужчина, – ответил он. – Это почти то же самое.

Я рассмеялась. Он поцеловал меня в макушку.

– Спи, – сказал он. – Завтра будет новый день. И я буду рядом.

– Ты уже рядом, – сказала я.

– Буду ещё ближе, – ответил он.

Я закрыла глаза. И уснула. Спокойно, без страха, с чувством, что всё будет хорошо.

Потому что теперь у меня был он. И дети. И работа. И свобода.

Всё, о чём я мечтала.

И даже больше.

В шесть утра зазвонил телефон.

Я не хотела брать – но он звонил настойчиво, снова и снова. Незнакомый номер. Швейцария.

– Алло? – сказала я сонным голосом.

– Снежана, – голос Андрея. Тихой, усталый, какой-то... сломанный. – Снежана, я... я хочу сказать, что я не давал того интервью. Это был мой партнёр. Он хотел захватить бизнес. Он подставил меня. Я... я сейчас в полиции. Пишу заявление. Я хочу, чтобы ты знала: я не враг. Я просто... слабый. И глупый. И очень больной. Но не враг.

– Я знаю, – сказала я. – Я уже поняла. Когда Тая сказала, что ты плакал.

– Ты... ты не злишься? – спросил он.

– Нет, – ответила я. – Я устала злиться. Я хочу жить. Без войны. Без врагов. Без тебя в этом контексте.

– Я понимаю, – сказал он. – Снежана... я хочу попросить... можно я приеду? Через месяц. Когда закончу лечение. Увидеть детей. Не на один день, а... пожить рядом. В гостинице. Чтобы они знали, что у них есть отец. Который старается.

– Это не мне решать, – сказала я. – Это детям. Спроси у Таи. Если она согласится – приезжай. Если нет – подожди. Она ещё не готова.

– Я подожду, – сказал он. – Сколько нужно. Я... я понял, что нельзя торопить время. Нельзя торопить чувства. Нельзя торопить прощение.

– Ты мудрый стал, – сказала я. – Жаль, что поздно.

– Лучше поздно, чем никогда, – ответил он. – Спасибо, Снежана. За детей. За терпение. За то, что не убила меня окончательно.

– Я не убиваю, – сказала я. – Я создаю. Новую жизнь. Для себя. Для детей. Для... для того, кто рядом.

– Я знаю, – сказал он. – Я видел. Ты... ты счастлива?

– Да, – ответила я. – Впервые за десять лет.

– Тогда я рад, – сказал он. – Правда. Ты заслужила.

– Спасибо, – сказала я. – Выздоравливай. Ради детей. Ради себя.

– Постараюсь, – ответил он. – Прощай, Снежана.

– Прощай, Андрей.

Я положила трубку.

Гордеев не спал. Смотрел на меня.

– Ну? – спросил он.

– Он не виноват в интервью, – сказала я. – Его подставили. Он пишет заявление в полицию. Хочет приехать через месяц, увидеть детей.

– И ты разрешишь? – спросил он.

– Не я, – ответила я. – Тая. Она решит. Она уже взрослая.

– Ты мудрая, – сказал он. – Мудрее меня.

– Я женщина, – ответила я. – Мы такие.

Он обнял меня. Я уткнулась в его плечо.

– Кирилл, – сказала я.

– Мм?

– Спасибо, что ты есть.

– Спасибо, что ты меня нашла, – ответил он. – Или я тебя. Неважно.

– Важно, что вместе, – сказала я.

– Вместе, – согласился он.

За окном вставало солнце. Москва просыпалась – огромная, шумная, прекрасная.

А я просыпалась рядом с ним. И знала, что этот день будет хорошим.

Потому что мы – вместе.

Потому что мы – свободны.

Потому что мы – любим.

И это – главное.