Текст книги "Измена. Перекроить жизнь (СИ)"

Автор книги: Ева Шах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Глава 20. Семейный совет, или Как Тая поставила нас всех на место

В субботу утром Гордеев пришёл с чемоданом.

Я смотрела на него, стоя в дверях, и не верила своим глазам. Серьёзно? Чемодан? Мы договаривались, что он будет приходить на выходные, а не жить у нас. По крайней мере, пока дети не привыкнут.

– Что это? – спросила я, кивая на чемодан.

– Вещи, – ответил он невозмутимо. – На неделю. Тая пригласила.

– Что? – я повернулась к дочери, которая сидела на кухне и делала вид, что пьет чай. – Тая?

– Мам, – сказала она, не поднимая головы. – Ты же сама говорила, что я имею право голоса. Я имею. Я пригласила дядю Кирилла пожить у нас неделю. Чтобы понять, как это – когда он рядом. Не наездами, а по-настоящему.

– И ты не спросила меня? – возмутилась я.

– А ты не спрашивала меня, когда начала с ним встречаться, – парировала она. – Мы квиты.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, но Гордеев положил руку мне на плечо.

– Она права, – сказал он. – Мы не спрашивали. Теперь её очередь.

– Это нечестно, – сказала я.

– Это по-взрослому, – ответила Тая, поднимая на меня глаза. – Мам, ты всегда говорила, что мы – команда. Что мы принимаем решения вместе. Вот я и принимаю. Дядя Кирилл – хороший. Он любит тебя. Он любит нас. Он заслуживает шанса.

– А если не получится? – спросила я. – Если вы поссоритесь? Если он устанет от нас? Если…

– Тогда мы разберёмся, – ответила Тая. – Как всегда. Вместе.

Я посмотрела на неё. На её взрослое, серьёзное лицо. На её глаза – мои глаза, но с блеском, которого у меня не было в двенадцать лет. На её брошь – волчицу, которую подарил Гордеев.

– Ты выросла, – сказала я.

– Я была взрослой всегда, – ответила она. – Просто ты не замечала. Ты была занята. Папой. Своей болью. Своей войной. А теперь – заметь. Я здесь. Я – твоя дочь. И я хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если для этого нам придётся пожить в одной квартире с ворчливым критиком.

– Я не ворчливый, – сказал Гордеев.

– Очень ворчливый, – сказала Тая. – Но это мило.

Он усмехнулся. Я вздохнула.

– Ладно, – сказала я. – Неделя. Испытательный срок. Если что-то пойдёт не так – ты уходишь. Без споров. Без обид.

– Договорились, – сказал Гордеев.

– Тогда заходи, – сказала я, отходя от двери. – Только предупреждаю: Макар просыпается в семь и требует, чтобы ему читали сказки. Я не читаю. Я не умею.

– Я умею, – сказал Гордеев. – Я читал своей племяннице, когда она была маленькая.

– У тебя есть племянница? – удивилась я.

– Была, – ответил он. – Теперь она взрослая. Не общается со мной. Сказала, что я «слишком колючий».

– Она была права, – сказала Тая. – Но вы исправляетесь.

– Стараюсь, – ответил он.

Он занёс чемодан в спальню – мою спальню, которую мы теперь делили на двоих. Я смотрела, как он раскладывает вещи – аккуратно, по-военному, без лишних движений, – и чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство.

Он здесь. Настоящий. Не на выходные. Не на пару часов. На неделю. И, может быть, навсегда.

Страшно.

И прекрасно.

Первые два дня прошли как в тумане.

Гордеев вписался в нашу жизнь так, будто всегда в ней был. По утрам читал Макару сказки – не детским голосом, как я ожидала, а своим обычным, низким, серьёзным, отчего «Колобок» звучал как детективный триллер, а «Репка» – как корпоративный спор за активы. Макар был в восторге.

– Дядя Кирилл, – сказал он в первый же день, – а ты умеешь читать страшные сказки? Где драконы и битвы?

– Умею, – ответил Гордеев. – Но мама не разрешит.

– Разрешу, – сказала я, – если ты не будешь пугать его до колик.

– Не буду, – пообещал он. – Буду пугать до здорового румянца.

Макар засмеялся. Я улыбнулась. Тая, наблюдавшая из-за угла, кивнула сама себе и ушла в свою комнату.

Вечером, когда дети уснули, мы сидели на кухне. Пили чай – я ромашковый, он чёрный с бергамотом. Молчали. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова были лишними.

– Ты справишься? – спросил он наконец. – С этой неделей? Со мной?

– Справлюсь, – ответила я. – Я сильная.

– Я знаю, – сказал он. – Поэтому и люблю тебя.

– Ты поэтому? – усмехнулась я. – Из-за силы?

– Из-за всего, – ответил он. – Из-за силы, из-за слабости, из-за того, что ты плачешь над эскизами, из-за того, что ты дерёшься за каждый шов, из-за того, что ты – настоящая. Не кукла. Не функция. Не маска. Настоящая. Со всеми шрамами, страхами, тараканами.

– У тебя их не меньше, – сказала я.

– Знаю, – ответил он. – Поэтому мы и подходим друг другу. Два сломанных пазла, которые вместе дают целую картину.

– Романтик, – усмехнулась я.

– Реалист, – поправил он. – Романтика – это когда дарят цветы и пишут стихи. А я – дарю мечи и читаю страшные сказки. Это другое.

– Это лучше, – сказала я. – Потому что это – настоящее.

Он поцеловал меня. Я ответила. И в этом поцелуе не было страсти – было обещание. Обещание быть рядом. Всегда. Несмотря ни на что.

На третий день случилось то, чего я боялась больше всего.

Андрей позвонил Тае.

Я не слышала разговора – она закрылась в своей комнате, включила музыку на полную громкость. Но когда вышла, глаза у неё были красные, щёки мокрые, а в руках – телефон, который она сжимала так, будто хотела раздавить.

– Мам, – сказала она. – Он хочет приехать. Завтра. На один день. Увидеть нас. Он уже купил билеты.

Я замерла.

– Ты хочешь его видеть? – спросила я.

– Не знаю, – ответила она. – Часть меня – да. Часть – нет. Часть – боится. Часть – надеется. Я не понимаю, что чувствую.

– Это нормально, – сказала я. – Ты имеешь право не знать.

– А ты? – спросила она. – Ты хочешь его видеть?

– Я? – я усмехнулась. – Тая, я не хочу его видеть. Я хочу, чтобы он оставил нас в покое. Но если ты хочешь – я приму его. Ради тебя. Один раз.

– А дядя Кирилл? – спросила она. – Он не будет против?

– Спросим, – ответила я.

Гордеев сидел на кухне, читал новости с планшета. Увидев наши лица, отложил планшет.

– Что случилось? – спросил он.

– Андрей приезжает завтра, – сказала я. – Хочет увидеть детей.

– И ты согласилась? – спросил он.

– Я согласилась, если Тая захочет, – ответила я. – Она пока не решила.

– Я хочу, – сказала Тая твёрдо. – Но боюсь.

– Бояться – нормально, – сказал Гордеев. – Я тоже боюсь. Но если ты решила – я поддержу. И если он сделает что-то не так – я вышвырну его. Лично. Без свидетелей.

– Ты не должен вмешиваться, – сказала Тая. – Это наша семья. Наши проблемы.

– Теперь и моя, – ответил он. – Если ты не против.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

– Не против, – сказала она. – Но будь осторожен. Папа – слабый. А слабые, когда им больно, кусаются.

– Я умею защищаться, – сказал Гордеев. – Не переживай.

Она кивнула и ушла в свою комнату – готовиться к завтрашней встрече.

Я осталась на кухне с Гордеевым.

– Ты уверен, что справишься? – спросила я. – Что не наговоришь лишнего? Не сделаешь больно?

– Я обещаю, – сказал он. – Я буду молчать. И слушать. Это его день. Не мой.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что, – ответил он. – Я люблю тебя. И Таю. И даже Макара, хотя он и разлил вчера сок на мой ноутбук. Я не хочу, чтобы вы страдали. Даже если для этого придётся терпеть твоего бывшего.

– Ты – хороший, – сказала я. – Слишком хороший для меня.

– Нет, – ответил он. – Я – ровно такой, какой тебе нужен. И ты – такая, какая нужна мне. Идеального не бывает. Бывает настоящее. А мы – настоящие.

Я поцеловала его. Он обнял меня. И в этом объятии не было ничего, кроме правды.

Андрей приехал в воскресенье утром.

Он изменился. Сильно. Похудел, осунулся, под глазами – тёмные круги, которых не скрывали даже дорогие очки. Одет был просто – джинсы, свитер, никаких пиджаков, никакой вычурности. В руках – два пакета с подарками.

Он стоял в дверях нашей квартиры – когда-то и его квартиры тоже, – и выглядел чужим. Как человек, который потерял всё и теперь пытается собрать себя по кусочкам.

– Снежана, – сказал он тихо. – Спасибо, что разрешила.

– Это не я, – ответила я. – Это Тая. Она решила.

– Тая, – повторил он. – Моя девочка. Можно мне... можно мне её увидеть?

– Она в своей комнате, – сказала я. – Ждёт. Но предупреждаю: она злится. Имеет право.

– Знаю, – ответил он. – Я готов.

Он прошёл в коридор. Я проводила его до комнаты Таи, постучала.

– Тая, он пришёл.

– Пусть войдёт, – раздалось из-за двери.

Я открыла дверь. Андрей вошёл. Я закрыла за ним и осталась в коридоре.

Сердце колотилось. Внутри всё кипело – страхом, злостью, надеждой, отчаянием. Я не знала, чем кончится этот разговор. И боялась узнать.

Гордеев стоял у окна на кухне, смотрел на улицу. Макар сидел под столом, строил из конструктора космический корабль – я попросила его не выходить, пока я не скажу.

– Как ты? – спросил Гордеев, не оборачиваясь.

– Не знаю, – ответила я. – Как на качелях. То вверх, то вниз. То страшно, то надеюсь.

– Это нормально, – сказал он. – Такое не проходит за один день. И даже за год. Но ты справишься. Вы справитесь.

– Ты веришь в это?

– Верю, – ответил он. – Потому что я вижу вас каждый день. Ты, Тая, Макар. Вы – не сломленные. Вы – временно погнутые. Но выпрямитесь. Обязательно.

Я подошла к нему, обняла со спины. Он накрыл мои руки своими.

– Спасибо, – прошептала я.

– Не за что, – ответил он. – Я люблю тебя.

– И я тебя, – сказала я.

Мы стояли так долго. Время остановилось. Москва за окном замерла.

Были только мы. И наша надежда. И наша любовь.

Через час дверь комнаты Таи открылась.

Андрей вышел. Глаза у него были красные, но на лице – улыбка. Не та, фальшивая, которую он надевал для журналов. А настоящая – грустная, усталая, но живая.

– Спасибо, – сказал он мне. – За то, что вырастила такую дочь. Она... она удивительная. Сильная. Честная. Смелая. Как ты.

– Я знаю, – ответила я. – Ты посидишь с нами? Макар хочет тебя видеть.

– Можно? – спросил он, и в его голосе была такая надежда, что у меня защемило сердце.

– Можно, – сказала я. – Один час. Не больше. Дети устают.

– Хорошо, – кивнул он. – Один час.

Он прошёл на кухню, сел за стол. Макар вылез из-под стола, уставился на него.

– Папа, – сказал он. – Ты похудел. Как динозавр, который забыл поесть.

– Я лечился, – ответил Андрей. – Теперь буду есть много. Чтобы стать сильным. Как динозавр.

– Динозавры вымерли, – сказал Макар.

– А я не вымру, – ответил Андрей. – Обещаю.

Он посмотрел на меня. Я кивнула.

Макар подошёл, обнял отца. Андрей прижал его к себе, закрыл глаза. Я видела, как дрожат его плечи.

– Я скучал, – сказал он тихо. – Очень.

– Мы тоже, – сказал Макар. – Но ты долго не приезжал. Мы думали, ты забыл.

– Не забыл, – ответил Андрей. – Я просто... болел. Теперь выздоравливаю.

– А мама говорит, что ты пил, – сказал Макар. – Это правда?

– Правда, – ответил Андрей. – Я пил. И делал глупости. Но теперь я лечусь. И больше не буду.

– Обещаешь? – спросил Макар.

– Обещаю, – ответил Андрей.

– Тогда ладно, – сказал Макар. – Хочешь посмотреть мой космический корабль? Я сам построил.

– Хочу, – сказал Андрей.

Они ушли в комнату Макара. Я осталась на кухне с Гордеевым.

– Ну как? – спросил он.

– Не знаю, – ответила я. – Он... другой. Не тот, которого я знала.

– Люди меняются, – сказал Гордеев. – Иногда – в лучшую сторону.

– А иногда – нет, – сказала я. – Но я хочу верить. Ради детей.

– Тогда верь, – ответил он. – Но не забывай о себе.

– Не забуду, – сказала я. – Теперь у меня есть ты. Напомнишь, если что.

– Напомню, – усмехнулся он. – Это я умею.

Через час Андрей ушёл.

Он попрощался с детьми – Макар обнял его, Тая пожала руку, как взрослая. Пообещал приехать через месяц, если они захотят. Сказал, что будет звонить каждую неделю. И ушёл.

Я стояла у окна, смотрела, как он садится в такси, и чувствовала, как внутри что-то отпускает.

Не обида – она ушла давно.

Не боль – она притупилась.

А страх. Тот самый, липкий, холодный, который шептал: «Он вернётся. Он разрушит всё, что ты построила».

Теперь я знала: он не вернётся. Не в том смысле, который я боялась. Он вернётся как отец. Но не как муж. Не как враг. Не как тень, которая отравляет мою жизнь.

Он вернётся как человек, который понял свои ошибки. Который пытается их исправить. Который, может быть, заслуживает второго шанса. Не от меня – от детей.

– Мам, – Тая подошла, взяла меня за руку. – Ты как?

– Нормально, – ответила я. – А ты?

– Тоже, – сказала она. – Странно. Как будто гора с плеч. Не упала, а... сдвинулась. Стало легче дышать.

– Это хороший знак, – сказала я.

– Наверное, – ответила она. – Мам, а дядя Кирилл останется? Насовсем?

– Не знаю, – честно сказала я. – Но я надеюсь.

– Я тоже, – сказала она. – Он хороший. Не такой, как папа. Но хороший.

– Я знаю, – сказала я. – Поэтому и люблю его.

Она кивнула и ушла в свою комнату.

Я осталась на кухне. Гордеев стоял у окна, смотрел на улицу.

– Ты останешься? – спросила я. – Насовсем?

– Если ты хочешь, – ответил он, не оборачиваясь.

– Хочу, – сказала я. – Очень.

– Тогда останусь, – сказал он. – Навсегда.

Он повернулся, подошёл, обнял. Я уткнулась носом ему в грудь, вдыхая знакомый запах – кожа, табак, апельсин.

– Спасибо, – прошептала я.

– Не за что, – ответил он. – Я люблю тебя.

– И я тебя, – сказала я.

За окном темнела Москва. Зажигались огни – миллионы маленьких солнц, которые горели в окнах, освещали улицы, превращали город в гигантский светящийся организм.

Где-то там, в этом городе, жила моя новая жизнь. С мужчиной, который держал меня за руку не для того, чтобы сжать, а для того, чтобы я знала: я не одна.

Даже в самой тёмной ночи.

Даже в самой страшной битве.

Даже когда кажется, что сил больше нет.

Он будет рядом.

И я – рядом.

Навсегда.

Глава 21. Ты здесь. Я здесь. Мы здесь

Прошло ещё три месяца.

Три месяца обычной жизни. Без скандалов, без судов, без громких заголовков в жёлтой прессе. Три месяца, которые впитали в себя столько всего, что я иногда удивлялась: как это возможно – столько счастья в такой короткий срок?

Бренд «Свобода» наконец-то встал на ноги.

Первая партия – сто двадцать единиц товара – разлетелась за две недели. Не потому, что мы были гениальными маркетологами (хотя Лена старалась изо всех сил), а потому, что люди хотели эту одежду. Не вещи – истории. Мою историю. Историю женщины, которая вылезла из пепла и стала собой.

Элеонора Павловна, увидев отчёты о продажах, впервые за всё время улыбнулась. Не снисходительно, как обычно, а по-настоящему – с уважением и, кажется, с лёгкой завистью.

– Вы сделали это, Громова, – сказала она по видеосвязи. – Я не ожидала. Честно. Думала, вы провалитесь через полгода. Но вы... вы оказались крепче, чем я предполагала.

– Спасибо, – ответила я. – Но это не моя заслува. Это команда. И вера. В себя. В друг друга. В то, что мы делаем.

– Сентиментальность – это плохо для бизнеса, – заметила она.

– А я не бизнес, – ответила я. – Я – живой человек. И мои клиенты – тоже. Они покупают не просто ткань. Они покупают мечту. Надежду. Свободу.

Она покачала головой, но спорить не стала.

– Ладно, – сказала она. – Готовьте вторую коллекцию. Осень-зима. Бюджет увеличиваю вдвое. Не подведите.

– Не подведём, – пообещала я.

Она отключилась. Я повернулась к Гордееву, который сидел в углу моего кабинета и делал вид, что читает отчёты.

– Слышал? – спросила я. – Бюджет увеличивают вдвое.

– Слышал, – ответил он. – Это значит, что работы будет в два раза больше. А сна – в два раза меньше.

– Ты боишься? – спросила я.

– Я не боюсь работы, – ответил он. – Я боюсь, что ты опять начнёшь шить по ночам и забудешь поесть.

– Я не забуду, – сказала я. – Теперь у меня есть ты. Напомнишь.

– Напомню, – усмехнулся он. – Это я умею.

Он встал, подошёл, поцеловал меня в лоб.

– А теперь – иди домой, – сказал он. – Дети ждут. А я пока доделаю отчёты.

– Ты придёшь сегодня? – спросила я.

– Как обычно, – ответил он. – С мечом для Макара и с идеями для Таи.

– Ты балуешь их, – сказала я.

– Я их люблю, – ответил он. – Это разные вещи.

Я улыбнулась, собрала вещи и пошла к выходу. На пороге обернулась.

– Кирилл, – сказала я.

– Мм?

– Спасибо, что ты есть.

– Не за что, – ответил он. – Иди уже. А то я сейчас расплачусь, а это некрасиво.

Я рассмеялась и вышла.

Дома меня ждал сюрприз.

Тая сидела на кухне с планшетом в руках и улыбалась во весь рот. Макар – под столом, строил из конструктора космический корабль, но без обычного энтузиазма – он явно ждал чего-то.

– Мам, – сказала Тая, когда я вошла. – Я выиграла.

– Что? – не поняла я.

– Конкурс. Городской конкурс дизайнеров. Моё платье «Свобода» заняло первое место. – Она повернула ко мне планшет. На экране – фотография её платья на подиуме. Длинное, струящееся, цвета утреннего неба. На спине – те самые крылья, которые она придумала сама.

– Тая, – выдохнула я. – Это... это невероятно. Ты... ты гений.

– Я не гений, – ответила она, краснея. – Я просто... старалась. Как ты учила.

– Ты – гений, – сказала я, обнимая её. – Я всегда знала. С первого эскиза, который ты нарисовала в пять лет. Помнишь? То платье для куклы, с кривыми швами и тремя рукавами?

– Помню, – рассмеялась она. – Ты сказала тогда, что это «авангард».

– Это и был авангард, – сказала я. – Просто я не знала такого слова.

Мы стояли, обнявшись, и я чувствовала, как внутри разливается тепло. Гордость. За неё. За себя. За нас.

– Мам, – сказала Тая, отстраняясь. – А можно... можно я приглашу дядю Кирилла на награждение? Оно завтра. В Доме журналиста. Он же критик. Он может написать про меня. Или просто... поддержать.

– Конечно, – сказала я. – Он будет рад.

– Ты уверена? – спросила она. – Он не будет против? Это же не его ребёнок.

– Тая, – я взяла её за руку. – Для него ты – не «не его ребёнок». Ты – его семья. Мы все – его семья. Он выбрал нас. А мы выбрали его. Это не кровь. Это – любовь. А она важнее.

Она кивнула, улыбнулась и убежала в свою комнату – готовить платье для завтрашнего дня.

Я осталась на кухне, смотрела на ночной город за окном и думала о том, как быстро летит время. Ещё год назад я была никем. Женой олигарха. Мебелью. Тенью. А теперь – я Снежана Громова. Дизайнер. Мать. Любимая женщина.

Свободная.

Настоящая.

Счастливая.

Награждение проходило в Доме журналиста – старом особняке с лепниной на потолках и скрипучим паркетом. Было много людей – родителей, учителей, журналистов, организаторов. Тая сидела в первом ряду, рядом со мной и Гордеевым. На ней было то самое платье – «Свобода», которое она сшила сама, с помощью Кости, который, ворча, помогал ей с выкройками и посадкой.

– Выглядишь потрясающе, – сказал Гордеев, когда мы сели. – Как модель с обложки.

– Я не модель, – ответила Тая, краснея. – Я дизайнер.

– Дизайнеры тоже бывают на обложках, – сказал он. – Если они достаточно талантливы. А ты – талантлива.

– Спасибо, – сказала она тихо.

– Не за что, – ответил он. – Я просто говорю правду.

Церемония началась. Ведущий называл имена победителей в разных номинациях – юные дизайнеры, юные модельеры, юные художники по костюмам. Тая сидела, сжимая мою руку, и я чувствовала, как дрожат её пальцы.

– Не бойся, – прошептала я. – Ты уже победила. Остальное – формальности.

– Я не боюсь, – ответила она. – Я... волнуюсь. Это другое.

– Волнение – это нормально, – сказал Гордеев. – Без волнения нет победы. Только скука.

Она улыбнулась, выдохнула.

И в этот момент ведущий объявил:

– Итак, победитель в номинации «Юный дизайнер года» – Таисия Громова! Платье «Свобода»!

Тая встала. Я видела, как дрожат её колени, но она шла твёрдо, не оглядываясь. Поднялась на сцену, взяла статуэтку – стеклянную птицу, расправляющую крылья.

– Спасибо, – сказала она в микрофон. Голос дрожал, но был слышен в каждом уголке зала. – Спасибо моей маме. Она научила меня, что мечты – это не глупость. Это – топливо. Спасибо моему... – она запнулась, посмотрела в зал, на Гордеева, – моему второму папе. Он научил меня, что критика – это не приговор, а возможность стать лучше. Спасибо всем, кто верил в меня. И тем, кто не верил – тоже спасибо. Вы меня разозлили. А злость – тоже топливо.

Зал взорвался аплодисментами.

Я смотрела на неё – свою дочь, которая только что сказала «мой второй папа» при всех, – и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Не вытирала. Пусть текут. Пусть видят, как я горжусь.

Гордеев сидел рядом, сжимая мою руку. Его лицо было спокойным, но я видела, как дрожат его пальцы.

– Ты в порядке? – спросила я.

– Да, – ответил он. – Просто... пыль в глаза попала.

– В зале нет пыли, – сказала я.

– Значит, это аллергия, – ответил он. – На счастье.

Я рассмеялась. Он обнял меня.

Тая спустилась со сцены, подбежала к нам, обняла – сразу двоих. Мы стояли втроём, и я чувствовала, как это правильно. Как будто всегда было так. Как будто мы – семья. Настоящая. Не по крови. По выбору.

Вечером, когда дети уснули, мы сидели на кухне. Пили чай – я ромашковый, он чёрный с бергамотом. Молчали. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова были лишними.

– Ты сегодня назвал меня «вторым папой», – сказал Гордеев. – Она так сказала. При всех.

– Она так сказала, – подтвердила я. – Потому что это правда.

– Ты не боишься? – спросил он. – Что Андрей обидится? Что он будет против?

– Андрей не имеет права обижаться, – ответила я. – Он сам выбрал свою жизнь. Сам оставил детей. Сам пил и изменял. Теперь он лечится. Это хорошо. Но это не возвращает ему того, что он потерял. А он потерял право быть единственным отцом.

– Ты жестока, – сказал он.

– Я справедлива, – ответила я. – Это разные вещи.

Он помолчал, потом взял меня за руку.

– Снежана, – сказал он. – Я хочу тебя кое о чём спросить.

– Спрашивай, – сказала я.

– Ты... ты хотела бы, чтобы это стало официальным? Не сейчас, не завтра, но... когда-нибудь? Чтобы я стал им не только по факту, но и по документам?

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие важные слова.

– Ты делаешь мне предложение? – спросила я.

– Не знаю, – ответил он. – Может быть. А может быть, просто спрашиваю, готова ли ты когда-нибудь услышать его.

– Готова, – сказала я. – Не сейчас. Но готова.

– Тогда подожду, – сказал он. – Сколько нужно.

– Не нужно ждать, – сказала я. – Нужно быть рядом. А остальное – приложится.

Он кивнул, поцеловал меня. Я ответила.

И в этом поцелуе не было страсти – было обещание. Обещание быть рядом. Всегда. Несмотря ни на что.

Ночью мне приснился сон.

Я стояла на пустыре – том самом, где когда-то была свалка, а теперь строился новый квартал. Вокруг – ни души. Только ветер и я.

А потом из темноты вышли они.

Андрей – старый, больной, сгорбленный. Он смотрел на меня и молчал.

Гордеев – молодой, сильный, с мечом в руке. Он смотрел на меня и улыбался.

Дети – Тая и Макар, маленькие, смешные, с огромными глазами. Они смотрели на меня и тянули руки.

Я стояла и не знала, к кому идти.

А потом поняла: никуда не надо идти. Они все – часть меня. Моя боль. Моя любовь. Моя надежда. Моё прошлое. Моё настоящее. Моё будущее.

Я проснулась в слезах.

– Ты чего? – спросил Гордеев, обнимая меня.

– Ничего, – ответила я. – Просто сон. Хороший. Страшный. Важный.

– Расскажешь? – спросил он.

– Когда-нибудь, – ответила я. – Не сейчас.

Он не стал настаивать. Просто держал меня за руку. И я чувствовала, как страх уходит. Как темнота рассеивается. Как наступает утро.

За окном занимался рассвет. Москва просыпалась – огромная, шумная, прекрасная.

А я просыпалась рядом с ним. И знала, что этот день будет хорошим.

Потому что мы – вместе.

Потому что мы – свободны.

Потому что мы – любим.

И это – главное.

Утром, когда дети ещё спали, я сидела на кухне, пила кофе и смотрела на эскизы новой коллекции. Осень-зима. Тёмные цвета, тяжёлые ткани, сложные крои. Но в каждом – свет. В каждой строчке – надежда. В каждой пуговице – свобода.

Гордеев вышел из спальни, сонный, взлохмаченный, без своей обычной брони.

– Ты рано, – сказал он.

– Я счастлива, – ответила я. – Это разгоняет сон.

– Тогда будем счастливы каждый день, – сказал он. – Чтобы рано просыпаться и успевать больше.

– Договорились, – улыбнулась я.

Он подошёл, поцеловал меня в макушку, сел напротив.

– Что сегодня? – спросил он.

– Сегодня – работа, – ответила я. – Эскизы, примерки, встречи. Обычный день.

– Обычных дней не бывает, – сказал он. – Каждый день – особенный. Потому что мы живы. Потому что мы вместе. Потому что мы – есть.

– Ты сегодня философ, – заметила я.

– Я сегодня выспался, – ответил он. – Впервые за долгое время.

– Это Тая постаралась, – сказала я. – Она сказала, что ты слишком много работаешь. И заставила лечь пораньше.

– Она – твоя дочь, – усмехнулся он. – Такая же упрямая.

– Наша дочь, – поправила я. – Тоже твоя. Если ты не против.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– Не против, – сказал он. – Ни капли.

Из коридора донёсся топот – Макар проснулся и бежал на кухню, на ходу крича: «Дядя Кирилл! Дядя Кирилл! Ты обещал научить меня фехтовать по-настоящему! Сегодня?».

– Сегодня, – ответил Гордеев. – После завтрака.

– Ура! – закричал Макар и убежал одеваться.

Тая вышла из своей комнаты, сонная, с растрёпанными волосами.

– Доброе утро, – сказала она, садясь за стол. – Что на завтрак?

– Оладьи, – сказала я. – Как ты любишь.

– С вареньем? – спросила она.

– С вареньем, – кивнула я.

Она улыбнулась, взяла планшет, начала листать новости.

– Мам, – сказала она через минуту. – Тут про тебя статья. В Vogue. «Снежана Громова: как из пепла родилась свобода». Красиво написано. И фотография красивая. Та, где ты на подиуме, в красном платье.

– Покажи, – сказал Гордеев, взял планшет, прочитал. – Неплохо. Даже очень. Для глянца – почти правдиво.

– Ты всегда можешь лучше, – усмехнулась я.

– Я всегда лучше, – ответил он. – Но не в этот раз. Респект журналисту.

Я засмеялась. Он поцеловал меня в щёку.

Макар прибежал, уже одетый, с пеналом в руке.

– Я готов! – закричал он. – Давай фехтовать!

– Сначала завтрак, – сказала я. – Потом фехтование.

– Мама, ты всё усложняешь, – вздохнул он.

– Это моя работа, – ответила я. – Усложнять вам жизнь. Чтобы вы ценили простые радости.

– Какие, например? – спросил он.

– Например, оладьи с вареньем, – сказала я, ставя тарелку на стол.

Он вздохнул, но сел есть.

Мы завтракали – все вместе. Я, Гордеев, Тая, Макар. Обычное утро. Обычная семья. Обычное счастье.

Которого у меня не было десять лет.

Которое я наконец-то нашла.

Которое я больше никогда не отдам.