Текст книги "Измена. Перекроить жизнь (СИ)"

Автор книги: Ева Шах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

За окном вставало солнце. Москва просыпалась – огромная, шумная, равнодушная. Но где-то там, в её недрах, в её сердце, в её бетонных джунглях – рождалась новая жизнь.

Моя жизнь.

Свободная.

Настоящая.

Я улыбнулась и начала рисовать.

Глава 14. Встреча, которой я боялась десять лет, или Как я смотрела в глаза своему прошлому и не моргнула

Инвесторша оказалась именно такой, как описывал Гордеев.

Старая. Злая. Очень богатая.

Её звали Элеонора Павловна. Ей было за шестьдесят, но выглядела она на сорок пять – дорогая косметика, хороший пластический хирург и полное отсутствие совести, как позже выяснилось, творят чудеса. Короткие седые волосы, уложенные в идеальное каре. Острый подбородок, тонкие губы, глаза – светло-серые, почти прозрачные, как у сиамской кошки. На ней был брючный костюм цвета слоновой кости – ручная работа, итальянский шёлк, я узнала крой. На шее – нитка жемчуга, каждая бусина с лесной орех. На пальцах – кольца с крупными камнями, которые она перебирала во время разговора, как чётки.

Мы встретились в ресторане «Пушкинъ» на Тверском бульваре. Старая Москва, лепнина на потолках, хрустальные люстры, официанты во фраках. Гордеев сказал, что это её любимое место. «Она любит, когда вокруг дорого и пафосно. Это напоминает ей, что она – королева, а все остальные – прислуга».

Мы сидели за отдельным столиком в глубине зала – я, Гордеев и Элеонора Павловна. Я – в чёрном платье-футляре, которое сшила сама прошлой ночью, когда не могла уснуть после всего. Гордеев – в тёмно-синем пиджаке, белой рубашке без галстука. Элеонора Павловна – в своём идеальном костюме, с идеальной укладкой, с идеально равнодушным лицом.

– Я смотрела ваш показ, – сказала она, даже не поздоровавшись. Голос у неё был низкий, с лёгкой хрипотцой – курит, хотя на столе нет пепельницы. – Платья интересные. Но это не главное. Главное – вы. История женщины, которая вылезла из помойки и решила стать королевой. Это продаётся. Это я могу продать.

– Я не вылезала из помойки, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я вылезала из десятилетнего брака с человеком, который украл мои идеи, мою молодость и мою веру в себя. Это разные вещи.

– Для покупателя – нет, – отрезала она. – Покупателю всё равно, откуда вы вылезли. Покупателю важно, чтобы было за что зацепиться. История страдания – лучший крючок. Женщины любят страдать. Особенно чужими страданиями.

– Я не продаю страдания, – сказала я, чувствуя, как внутри закипает злость. – Я продаю одежду. Для женщин, которые перестали бояться.

– Одно другому не мешает, – усмехнулась она. – Ладно, не будем спорить. Я готова вложить деньги в ваш проект. Но есть условия.

– Какие? – спросил Гордеев, впервые подавая голос.

– Первое: я получаю контрольный пакет. Сорок девять процентов. Вы оставляете себе пятьдесят один, но все стратегические решения согласовываете со мной.

– Нет, – сказала я.

– Что – нет? – она подняла бровь.

– Контрольный пакет – нет, – повторила я. – Я не для того разводилась, чтобы поменять одного контролёра на другого. Я хочу свободу. Полную. Если вы готовы инвестировать без права вето – пожалуйста. Если нет – спасибо за уделенное время.

Гордеев посмотрел на меня. В его глазах – удивление пополам с гордостью.

Элеонора Павловна откинулась на спинку стула, перебирая жемчуг.

– Вы смелая, – сказала она. – Или глупая. Не пойму пока.

– И то, и другое, – ответила я. – Но я своё слово сказала.

Она молчала долго. Так долго, что я уже начала думать, что мы проиграли. Потом она усмехнулась.

– Хорошо, – сказала она. – Без права вето. Но я хочу место в совете директоров. И право присутствовать на всех ключевых встречах. Это не обсуждается.

Я посмотрела на Гордеева. Он кивнул.

– Договорились, – сказала я.

– Тогда завтра мой юрист свяжется с вашим, – она кивнула в сторону Гордеева. – Обсудим детали. А сейчас – давайте пообедаем. Я голодна, а вы, я смотрю, ничего не едите. Так и до анорексии недалеко.

Она щёлкнула пальцами – официант мгновенно оказался рядом.

– Нам три утиных грудки с клюквенным соусом, – сказала она. – И бутылку «Шато Марго» восемьдесят седьмого года. И побыстрее, я не люблю ждать.

Официант поклонился и исчез.

Я сидела, сжимая в руках салфетку, и чувствовала, как внутри разливается странное, тёплое чувство. Не победа – пока рано. Но первый шаг. К новой жизни. К новым деньгам. К новой свободе.

– Вы молодец, Громова, – сказала Элеонора Павловна, когда официант разлил вино. – Я не ожидала. Думала, вы будете клевать носом и соглашаться на всё. А вы – с характером. Это хорошо. С такими приятно иметь дело. И опасно. Но приятно.

– Спасибо, – сказала я, поднимая бокал. – За новое начало.

– За новое начало, – кивнула она. – И за то, чтобы оно не стало таким же дерьмом, как старое.

Мы выпили. Вино было тёплым, терпким, с нотками вишни и кожи. Как поцелуй. Как обещание.

После обеда мы вышли на Тверской бульвар. Москва была серой, промозглой, но красивой – как всегда. Элеонора Павловна села в свой «Майбах» с затемнёнными стёклами и уехала, даже не попрощавшись. Мы остались вдвоём – я и Гордеев.

– Ты была великолепна, – сказал он, глядя на меня. – Я думал, ты согласишься. На любых условиях. Лишь бы получить деньги.

– Деньги – это не главное, – ответила я. – Главное – не потерять себя. Я уже теряла. Больше не хочу.

Он взял меня за руку. На людях. При всех. Я не отдёрнула.

– Ты не потеряешь, – сказал он. – Я не позволю.

– Ты не мой спаситель, – напомнила я.

– Я знаю, – ответил он. – Я – твой партнёр. В работе. В жизни. В войне. Во всём.

Я посмотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые говорили такие правильные слова.

– Пошли, – сказала я. – Нас ждут дела.

– Дела подождут, – ответил он. – А я – нет.

Он поцеловал меня. Прямо на Тверском бульваре. Под взглядами прохожих, под серым московским небом, под звуки машин и чью-то отдалённую музыку.

Я ответила.

Потому что не хотела больше ждать. Потому что устала прятаться. Потому что хотела, чтобы весь мир знал: я – Снежана Громова. И я люблю этого мужчину. Даже если это страшно. Даже если это глупо. Даже если это может разрушить всё, что мы построили.

– Теперь весь город будет говорить, – сказала я, отрываясь от его губ.

– Пусть говорят, – ответил он. – Нам есть что сказать в ответ.

Вечером я вернулась домой. Уставшая, счастливая, с эскизом «Пропасти» в планшете, который я дорисовала по дороге в такси.

Тая сидела на кухне, пила чай с печеньем. Макар уже спал – я заглянула в его комнату, поправила одеяло, поцеловала в лоб.

– Мам, – сказала Тая, когда я села напротив. – У тебя сегодня был важный день?

– Был, – ответила я. – Мы нашли инвестора. Ну, почти нашли. Завтра юристы будут обсуждать детали.

– Это та женщина? – спросила она. – Которую ты описывала? Старая и злая?

– Она не старая, – улыбнулась я. – Она мудрая. И да, злая. Но это нам на руку. Злые люди лучше знают, как выживать в этом мире.

– Как папа, – тихо сказала Тая.

Я замолчала. Потом взяла её за руку.

– Тая, – сказала я. – Твой папа – не злой. Он просто… слабый. Он боится. Боится, что без него мы справимся лучше. Боится, что его забудут. Боится, что он не нужен. Поэтому он делает больно – чтобы напомнить, что он есть.

– Это не оправдание, – сказала Тая.

– Я и не оправдываю, – ответила я. – Я объясняю. Чтобы ты понимала: его поступки – это не про тебя. Это про него. Ты здесь ни при чём. Ты – хорошая дочь. Ты – хорошая девочка. Ты – не виновата в том, что он делает.

– А ты? – спросила она. – Ты виновата?

– Я виновата в том, что десять лет терпела, – честно сказала я. – В том, что не ушла раньше. В том, что позволила ему украсть мои идеи. В том, что не научила тебя, что молчать – это не выход. – Я сжала её руку. – Но теперь я учу. Себя. Тебя. Всех, кто готов слушать.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.

– Я поняла, – сказала она. – Мам, а ты… ты счастлива? Сейчас? С ним? С этой работой? С этой войной?

Я подумала.

– Счастлива, – ответила я. – Впервые за десять лет. Не потому, что всё хорошо. А потому, что я – наконец-то – живу. Не выживаю. Живу. Со всеми страхами, сомнениями, ошибками. Со всеми его тараканами и со своими. Живу.

– Тогда я за тебя рада, – сказала Тая. – И за себя тоже. Потому что у меня теперь есть мама, которая не боится.

– Я боюсь, – поправила я. – Я просто делаю, несмотря на страх.

– Это и есть смелость, – сказала Тая. – Не отсутствие страха, а умение идти вперёд, когда страшно.

– Откуда ты это знаешь? – спросила я.

– Из интернета, – улыбнулась она. – Но это правда.

Я рассмеялась. Обняла её.

– Ты у меня самая умная, – сказала я.

– Я знаю, – ответила она. – Спокойной ночи, мам.

– Спокойной ночи, Таечка.

Она ушла в свою комнату. Я осталась сидеть на кухне, смотреть на ночной город.

За окном – Москва, огромная, равнодушная, прекрасная. Где-то там – моя новая жизнь. Где-то там – моя старая боль. Где-то там – Андрей, который, наверное, сейчас пьёт бароло в одиночестве, потому что его новая муза ушла к более молодому и перспективному. Где-то там – Гордеев, который, наверное, сейчас читает сводки новостей и думает обо мне.

Я взяла телефон. Написала ему: «Сегодня был хороший день. Спасибо, что был рядом».

Ответ пришёл через минуту: «Я всегда буду рядом. Даже когда ты этого не захочешь. Особенно когда не захочешь».

Я улыбнулась. Положила телефон. Выключила свет.

В спальне было темно. Но я не боялась темноты. Потому что знала: утро придёт. И с ним – новая битва. Новая победа. Новое поражение. Новая жизнь.

Я закрыла глаза и уснула. Без слёз. Без страха. С улыбкой на губах.

На следующий день я пришла в офис раньше всех.

Села за стол, открыла планшет. Эскизы. Тринадцать штук. Плюс «Пропасть» – четырнадцатая. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри разгорается огонь.

Не тот, который сжигает. А тот, который освещает путь.

– Громова, – раздался голос от двери.

Гордеев. В чёрном свитере, с чашкой кофе в руке. Смотрел на меня.

– Вы сегодня рано, – сказала я.

– Я всегда рано, – ответил он. – Просто вы меня не замечали.

– Замечала, – сказала я. – Просто боялась признаться.

Он вошёл, сел напротив. Поставил чашку на стол.

– Я хочу вам кое-что сказать, – начал он. – И не перебивайте.

– Хорошо, – сказала я.

– Я… – он запнулся. Впервые за всё время я видела его растерянным. – Я не умею говорить о чувствах. Я десять лет был машиной. Я забыл, как это делается. Но я попробую.

– Попробуйте, – сказала я.

– Я люблю вас, – сказал он. – Не знаю, когда это началось. Может, когда вы пришли на собеседование в своих дурацких туфлях. Может, когда вы встали на подиум и сказали: «Я – не мебель». Может, когда вы опубликовали то видео. Но я люблю вас. И это пугает меня до чёртиков. Потому что я не знаю, что с этим делать.

Я смотрела на него. На его серые глаза, на его шрам, на его губы, которые только что сказали самое важное в моей жизни.

– А я люблю вас, – сказала я. – И это пугает меня не меньше. Потому что последний раз, когда я любила, это закончилось десятью годами ада. Но я готова рискнуть. Снова. Если вы готовы рискнуть со мной.

– Я готов, – сказал он. – Я давно готов. Просто боялся сказать.

– Теперь сказали, – улыбнулась я. – И что дальше?

– Дальше – работаем, – ответил он. – И живём. Одновременно. Как два волка в одной клетке.

– И не сожрём друг друга? – спросила я.

– Посмотрим, – усмехнулся он. – Это будет интересно.

– Это уже интересно, – сказала я.

Мы сидели, глядя друг на друга, и между нами пробегали искры. Те самые, которые могут разжечь пожар. Или уничтожить всё.

Но теперь я не боялась.

Потому что я – Снежана Громова. Волчица.

И я нашла свою стаю.

Война продолжалась. Инвесторы звонили, юристы писали бумаги, Андрей слал гневные письма, которые я удаляла, не читая. Дети ходили в школу, Макар рисовал драконов, Тая помогала мне с эскизами.

А я – жила.

Впервые за десять лет – жила.

Не выживала. Не притворялась. Не пряталась.

Жила.

Со всеми страхами. Со всеми ошибками. Со всеми надеждами.

И это было прекрасно.

Потому что свобода – это не отсутствие цепей.

Свобода – это умение летать, даже когда крылья подрезаны.

А мои крылья только начинали расти.

Глава 15. Суд, который ничего не решил, или Как я смотрела на падение Андрея и не чувствовала радости

Заседание было назначено на десять утра.

Я приехала в суд за час – не потому, что боялась опоздать, а потому что не могла сидеть дома. Нервы были натянуты, как струны. Я пила кофе, смотрела в окно, перечитывала сообщения от Веры Сергеевны: «Всё готово. Не волнуйтесь. Мы выиграем».

Но я волновалась. Не за себя – за детей. За Таю, которая сегодня пошла в школу с красными глазами, потому что вчера вечером Андрей звонил и кричал, что «мама разрушает нашу семью». За Макара, который спросил за завтраком: «Мама, а папа теперь наш враг?». И я не знала, что ответить.

Потому что враг – это слишком просто. Слишком удобно. Слишком похоже на сказку, где есть чёрные и белые, добрые и злые, свои и чужие.

А в жизни всё было сложнее. Андрей был не врагом. Он был отцом моих детей. Человеком, которого я когда-то любила. Который смешил меня по утрам, держал за руку в родзале, плакал, когда родилась Тая. Он был не монстром – он был слабым. Слабым и трусливым. И от этого было только больнее.

– Громова, – раздался голос за спиной.

Я обернулась. Гордеев стоял в дверях зала заседаний – в чёрном костюме, белой рубашке, с идеально завязанным галстуком. Он не носил галстуки. Сегодня надел. Для меня. Чтобы показать, что он – серьёзно. Что он – со мной.

– Ты пришёл, – сказала я.

– Я обещал, – ответил он. – И я всегда держу обещания.

Он подошёл, сел рядом. Не взял за руку – здесь нельзя, здесь всё записывают, всё может быть использовано против меня. Но его плечо касалось моего плеча. И этого было достаточно.

– Боишься? – спросил он.

– Нет, – ответила я. – Уже нет. Я перестала бояться, когда поняла, что самое страшное уже случилось. Десять лет назад. А сейчас – просто формальности.

– Не просто, – сказал он. – Это – твоя победа. Ты заслужила её.

– Победа над кем? – спросила я. – Над Андреем? Он не враг. Он – ошибка. Моя ошибка. Которую я исправляю.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– Ты изменилась, – сказал он. – Раньше ты хотела мести. Теперь – просто справедливости.

– Месть – это блюдо, которое подают холодным, – ответила я. – Я попробовала его на вкус, когда опубликовала то видео. И поняла, что оно горькое. Не потому, что я пожалела Андрея. А потому, что месть не делает меня счастливее. Она только напоминает, сколько боли я пережила.

– А что делает тебя счастливее? – спросил он.

– Ты, – честно сказала я. – Дети. Работа. Возможность просыпаться утром и знать, что этот день я выбираю сама. Не он. Не обстоятельства. Не страх. Я.

Он хотел что-то ответить, но в этот момент дверь открылась, и в зал вошёл Андрей.

Я не видела его две недели – с того дня, когда он пришёл в офис. Он изменился. Похудел, осунулся, под глазами – тёмные круги. Дорогой костюм сидел мешком – будто он похудел, но не успел перешить. Волосы – небрежно зачёсаны, как будто он забыл про гель. И глаза – пустые. Не злые, не агрессивные. Пустые.

Он посмотрел на меня. Я – на него.

В его взгляде не было ненависти. Не было любви. Была усталость. Бесконечная, глубокая, как чёрная дыра.

– Снежана, – сказал он, подходя. – Можно поговорить? До заседания?

– Нет, – ответила я. – Нам не о чем говорить. Адвокаты всё скажут за нас.

– Пожалуйста, – сказал он. Голос дрогнул. – Я… я хочу извиниться.

Я замерла. Это было неожиданно. Андрей никогда не извинялся. За десять лет – ни разу. Даже когда забыл про день рождения Таи. Даже когда не пришёл в родзал. Даже когда я нашла его переписку с той девушкой, с которой он изменял мне в нашу годовщину.

– Извиниться? – переспросила я. – За что? За десять лет? За краденые эскизы? За унижения? За то, что ты называл меня мебелью?

– За всё, – сказал он. – Я был дураком. Я… я не ценил тебя. Я думал, что ты никуда не денешься. Что ты – моя. Что я могу делать что хочу, а ты будешь терпеть. Я ошибался.

– Ты не ошибался, – ответила я. – Я терпела. Десять лет. А потом перестала. Не потому, что ты изменился. А потому, что я изменилась. Я больше не хочу терпеть. Не хочу быть удобной. Не хочу быть твоей.

Он опустил глаза.

– Я знаю, – сказал он. – Я… я хочу, чтобы ты знала: я не буду оспаривать опеку. Дети останутся с тобой. Я подписал все бумаги. Я… я просто хочу, чтобы они были счастливы. А они счастливы только с тобой.

– Это не подарок, – сказала я. – Это – закон. Ты не можешь обеспечить им нормальную жизнь. Ты – алкоголик. Ты – наркоман? Я не знаю. Я перестала следить за твоей жизнью.

– Я лечусь, – сказал он тихо. – Уже две недели. В клинике. Я… я понял, что теряю всё. Детей. Тебя. Бизнес. Себя. – Он поднял на меня глаза. – Я не прошу тебя вернуться. Я просто… прошу прощения. Не для того, чтобы ты меня простила. А для того, чтобы ты знала: я понял. Что я – никчёмный человек. Что я разрушил то, что могло быть великим. Нашу семью. Твою карьеру. Нашу любовь.

Я смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни жалости. Ни злости. Ни боли. Пустоту. Там, где десять лет была любовь – теперь была тишина.

– Ты опоздал, Андрей, – сказала я. – На десять лет. Я простила бы тебя тогда, когда ещё любила. Когда верила, что ты изменишься. Когда ждала. Но теперь – поздно. Я не люблю тебя. И не ненавижу. Ты для меня – никто. Чужой человек. Отец моих детей. И всё.

Он кивнул, развернулся и пошёл к своему адвокату.

Гордеев смотрел на меня.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Да, – ответила я. – Впервые за десять лет – в полном порядке.

Заседание длилось три часа.

Адвокаты говорили, судья слушала, я сидела и смотрела в одну точку. В голове – пустота. Не та, которая бывает от усталости или боли. А та, которая наступает, когда заканчивается долгая война. Когда опускаешь оружие и понимаешь, что победила. Но победитель стоит на руинах и не знает, что строить дальше.

В конце судья объявила решение:

– Брак между Снежаной Громовой и Андреем Соболевым расторгнуть. Место жительства детей определить с матерью. Алименты – в размере одной трети доходов ответчика. Исковое заявление о защите авторских прав удовлетворить частично. Ответчик обязан выплатить компенсацию за использование эскизов без согласия автора. – Она посмотрела на Андрея. – Вы имеете право обжаловать решение в течение месяца.

Андрей покачал головой.

– Не буду, – сказал он. – Я согласен.

Судья кивнула, ударила молоточком.

– Заседание закрыто.

Я встала. Ноги не дрожали. Внутри – тишина.

Гордеев подошёл, взял меня за руку. Теперь можно – всё кончено. Камеры выключены. Журналисты уже убежали писать новости. Остались только мы.

– Поздравляю, – сказал он. – Ты свободна.

– Свободна, – повторила я. – Странное слово. Я думала, что свобода – это когда нет цепей. А оказывается, свобода – это когда цепи снял, а идти всё равно страшно.

– Иди, – сказал он. – Я рядом.

Мы вышли из зала. В коридоре стоял Андрей – один, без адвоката, без новой музы. Смотрел на нас.

– Снежана, – сказал он. – Можно тебя на минуту?

Я посмотрела на Гордеева. Он кивнул, отошёл в сторону, но недалеко – так, чтобы видеть и слышать.

– Что ты хочешь? – спросила я.

– Скажи Тае… – он запнулся, – скажи ей, что я люблю её. И Макара. Что я… что я буду стараться. Стану лучше. Для них.

– Скажу, – ответила я. – Но не потому, что ты просишь. А потому, что они имеют право знать, что их отец их любит. Даже если он – не самый хороший человек.

– Спасибо, – сказал он. – И… Снежана… – он посмотрел на Гордеева, потом снова на меня, – он хороший? Этот… твой новый?

– Лучше, чем ты, – ответила я. – Но это не сложно.

Он усмехнулся – горько, криво.

– Да, – сказал он. – Наверное. – Он развернулся и пошёл к выходу. На прощание даже не обернулся.

Я смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри что-то отпускает. Не обида – она ушла давно. Не боль – она притупилась. А надежда. Та самая, глупая, девчоночья надежда, что он изменится. Что он придёт и скажет: «Прости, я был дураком, давай начнём сначала». Она умирала десять лет. И только сейчас, глядя на его сгорбленную спину, я поняла: она умерла окончательно.

И это было хорошо.

Потому что надежда – это цепь. Самая тяжёлая. И когда она падает – становится легко.

Мы вышли из здания суда. На улице – Москва, серая, промозглая, но живая. Люди спешили по своим делам, машины сигналили, где-то играла музыка. Обычный день. Только для меня он был необычным.

– Куда теперь? – спросил Гордеев.

– Домой, – ответила я. – К детям. Они ждут.

– Я с тобой?

– Нет, – сказала я. – Сегодня я хочу побыть с ними одна. Без тебя. Без войны. Без новостей. Просто – мама.

Он кивнул.

– Понимаю, – сказал он. – Тогда завтра в офисе. У нас встреча с Элеонорой Павловной. Она хочет обсудить производство.

– Хорошо, – сказала я. – Кирилл…

– Мм?

– Спасибо, что был рядом. Сегодня. Все эти дни. Я… я не справилась бы без тебя.

– Справилась бы, – сказал он. – Ты – волчица. Ты справилась бы со всем. Но я рад, что мог помочь.

Он поцеловал меня – легко, едва коснувшись губ. И ушёл. Быстро, не оборачиваясь.

Я смотрела ему вслед и думала о том, как странно устроена жизнь. Десять лет я была замужем за человеком, который не ценил меня. А теперь я встречаюсь с мужчиной, который смотрит на меня так, будто я – чудо. И это пугает. Потому что я не привыкла к чудесам. Я привыкла к боли.

Но, может быть, пришло время привыкать к новому.

Дома меня встретил Макар.

Он сидел в прихожей, на полу, с игрушечным мечом в руках, и ждал. Увидев меня, вскочил.

– Мама! – закричал он. – Ты победила?

– Победила, – сказала я, подхватывая его на руки. – Я победила.

– А папа? – спросил он. – Папа теперь не будет с нами жить?

– Не будет, – ответила я. – Но он будет приходить. Если ты захочешь. Если Тая захочет. Он вас любит. Просто… он не умеет показывать это правильно.

– А ты его любишь? – спросил Макар.

Я посмотрела в его ясные, доверчивые глаза.

– Нет, – честно сказала я. – Но я не злюсь на него. Злость проходит. А любовь… любовь остаётся. К вам. К жизни. К тем, кто рядом.

– К дяде Кириллу? – спросил он.

Я улыбнулась.

– К дяде Кириллу, – сказала я. – Ты не против?

– Нет, – сказал Макар. – Он крутой. Он мне меч подарил. Настоящий. Не игрушечный.

– Когда? – удивилась я.

– Вчера, – сказал Макар. – Приходил, пока ты спала. Сказал, что это – «оружие для защиты мамы». И научил меня фехтовать.

Я замерла. Гордеев, который боится чувств, который десять лет был машиной, – пришёл к моему сыну и подарил ему меч. Настоящий. Чтобы защищал маму.

– Мам, – сказал Макар, – а ты плачешь?

– Нет, – ответила я, вытирая слёзы. – Это просто… счастье. Оно иногда плачет.

– Странное счастье, – сказал Макар. – У драконов счастье не плачет. Они рычат.

– Я тоже зарычу, – сказала я. – Потом. А сейчас – давай есть. Я голодна.

– А Тая? – спросил он. – Тая в своей комнате. Она плачет.

– Почему? – спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

– Не знаю, – сказал Макар. – Она сказала, что у неё «подростковый возраст». И чтобы я отстал.

Я поставила Макара на пол, пошла в комнату Таи. Дверь была закрыта. Я постучала.

– Тая, это я. Можно войти?

Тишина. Потом:

– Входи.

Тая сидела на кровати, обняв колени. Глаза красные, щёки мокрые. Рядом – телефон. На экране – сообщение от Андрея. Я не стала читать – не моё дело.

– Мам, – сказала она, – он написал, что больше не будет меня доставать. Что он уезжает лечиться. В Швейцарию. На год. – Она всхлипнула. – Он сказал, что любит меня. Но я не верю. Если любишь – не бросаешь. Не врешь. Не крадешь мамины эскизы.

– Тая, – я села рядом, обняла её. – Любовь – это сложно. Твой папа любит тебя. По-своему. Плохо. Криво. Но любит. Просто он сломанный. Как старая машина, которая не может ехать прямо.

– А ты? – спросила она. – Ты любишь его?

– Нет, – сказала я. – Но я не хочу, чтобы ты страдала из-за этого. Он – твой отец. Ты имеешь право любить его. И злиться на него. И не знать, что чувствовать. Всё это – нормально.

– А если я не хочу его любить? – спросила она. – Если я хочу его забыть? Как ты?

– Я не забыла, – ответила я. – Я просто перестала ждать. Это разные вещи. Забыть нельзя. А перестать ждать – можно. И нужно. Иначе будешь стоять на месте, смотреть в одну точку, а жизнь пройдёт мимо.

Она посмотрела на меня.

– Ты поэтому ушла? – спросила она. – Потому что устала ждать?

– Да, – сказала я. – Я устала ждать, когда он станет другим. И решила стать другой сама.

– И получилось? – спросила она.

– Получилось, – ответила я. – Не сразу. Не легко. Но получилось.

Она кивнула, уткнулась носом мне в плечо.

– Я тоже хочу стать другой, – прошептала она. – Сильной. Как ты.

– Ты уже сильная, – сказала я. – Ты – моя дочь. А Громовы не сдаются. Помнишь?

– Помню, – сказала она. – Мам, а дядя Кирилл… он… он хороший?

– Хороший, – ответила я. – Сложный. Но хороший.

– Ты его любишь? – спросила она.

Я подумала. Не о том, что сказать, а о том, как сказать правду. Без прикрас. Без защиты.

– Люблю, – сказала я. – И боюсь. Одновременно. Потому что он – не подарок. Он – человек. Со своими тараканами, страхами, травмами. Но я готова рискнуть. Потому что он – риск, на который я иду осознанно. Не как с твоим отцом – с закрытыми глазами и глупой надеждой. А с открытыми. Понимая, что может не получиться. Но всё равно иду.

– А если не получится? – спросила Тая. – Если он сделает тебе больно?

– Тогда я соберу себя заново, – ответила я. – Я уже умею. Научусь и ещё лучше.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

– Ты крутая, мам, – сказала она. – Самая крутая.

– Я знаю, – улыбнулась я. – А теперь – идём есть. Макар уже, наверное, съел весь холодильник.

– Он съел, – кивнула Тая. – Я видела.

Мы вышли на кухню. Макар сидел за столом, с набитым ртом, и жевал бутерброд.

– Мама, – сказал он, – а дядя Кирилл придёт к нам сегодня?

– Нет, – ответила я. – Сегодня мы только свои.

– А завтра? – спросил он.

– Завтра – посмотрим, – сказала я.

– Я хочу, чтобы он пришёл, – сказал Макар. – Он обещал научить меня фехтовать по-настоящему. А не по-игрушечному.

– Тогда позовём, – сказала я. – Когда он будет свободен.

– Он всегда свободен для нас, – сказал Макар. – Он так сказал.

Я посмотрела на него. На его ясные глаза, на его веру в чудеса, на его детскую уверенность в том, что взрослые говорят правду.

– Да, – сказала я. – Он всегда свободен для нас.

Вечером, когда дети уснули, я сидела на кухне, пила ромашковый чай и смотрела в окно. За стеклом – Москва, огромная, равнодушная, прекрасная. Где-то там – моя новая жизнь. Где-то там – моя старая боль. Где-то там – Андрей, который уезжает лечиться. Где-то там – Гордеев, который, наверное, сейчас читает сводки новостей и думает обо мне.

Я взяла телефон. Написала ему: «Сегодня Макар сказал, что ты всегда свободен для нас. Это правда?»

Ответ пришёл через минуту: «Правда. Всегда. Для вас. Для тебя. Навсегда».

Я улыбнулась. Положила телефон. Выключила свет.

В спальне было темно. Но я не боялась темноты. Потому что знала: утро придёт. И с ним – новая битва. Новая победа. Новое поражение. Новая жизнь.

Я закрыла глаза и уснула. Без слёз. Без страха. С улыбкой на губах.

Потому что я – Снежана Громова. Волчица.

И я наконец-то была свободна.

Не от Андрея. Не от прошлого. Не от страха.

Свободна быть собой.

И это было самое главное.