Текст книги "Развод: ты назвал меня базарной бабой?! (СИ)"
Автор книги: Ева Рейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
Они поужинали, и разговор постепенно стал другим. Кира показала фотографии комнаты, где собиралась жить первое время, рассказала о будущих занятиях и о женщине из группы, с которой уже переписывалась. Людмила спросила, далеко ли добираться, но удержалась от желания самой искать другое жильё. Когда дочь открыла форму подтверждения, мать пересела на соседний стул, чтобы не смотреть в экран издалека. Кира проверила имя, даты, нажала отправку и выдохнула. Людмила обняла её за плечи, а потом они вместе стали смотреть билеты.
В пятницу Галина положила на стол хозяйки список дел на следующую неделю. Людмила прочитала его, по привычке достала телефон и остановилась, увидев напротив двух пунктов пометку: договорено. Она вспомнила утренний спор о ручке и спросила, что администратор может решать сама без каждого отдельного согласования. Галина посмотрела на неё настороженно. Ответила, что может многое, но только если потом ей не придётся объяснять людям, почему хозяйка распорядилась иначе.
Они говорили почти час. Договорились, что обычные вопросы по размещению выходных столов, доставкам, уборке и небольшим текущим работам Галина решает сама в пределах заранее отложенной суммы. Новые условия оплаты, серьёзные расходы и обращения по прежнему управлению остаются за Людмилой. Если возникает спор, его не ведут одновременно двумя голосами из разных концов рынка. Хозяйка слушала, задавала вопросы и иногда чувствовала, как трудно не оставить за собой право ещё раз вмешаться в любую мелочь. Галина этого права не отнимала; она просила пользоваться им так, чтобы остальные могли работать.
– Я не хочу опять всё пропустить, как раньше, – призналась Людмила. Администратор закрыла журнал и ждала, не станет ли эта фраза началом отказа от только что принятого. – Тогда мне тоже говорили, что всё решено. Я верила, а люди оставались с теми же проблемами.
– Поэтому мы и записываем, что сделано и что не сделано, – ответила Галина. Она повернула журнал к хозяйке, но не стала показывать отдельные строки. – Вы можете вечером посмотреть. Только если я договорилась встретить машину в одиннадцать, не надо в десять звонить водителю и просить приехать раньше. Я здесь остаюсь и отвечаю за свою работу.
Людмила кивнула. Они выбрали воскресенье, в которое хозяйка совсем не приедет, и проверили, кто работает, какие доставки ожидаются и что может потребовать её звонка. Галина не согласилась сидеть дольше без необходимости; её часы уже были распределены, а закрытие обеспечивали обычным порядком. Людмила записала выходной и почувствовала неловкое волнение, будто пообещала нечто более трудное, чем ещё один рабочий день. До этого она уходила раньше, приезжала позже, но целого дня вне рынка себе не оставляла.
В тот же вечер они закончили расчёт за май. После оплаты людям и ближайших обязательных расходов оставалась возможность выдать Людмиле небольшую сумму за её собственную работу. Она заранее обсуждала это с Галиной, но, когда деньги действительно поступили, долго смотрела на уведомление. Это не был возврат вложенного после продажи машины: те деньги оставались в хозяйстве и учитывались отдельно. Сейчас она впервые за месяцы работы получила обычную оплату, которую могла потратить на себя, не решая, у кого отняла возможность получить своё.
Людмила хотела сразу оставить всю сумму нетронутой. Потом вспомнила, что несколько недель откладывает покупку лёгкой обуви и ходит в старых туфлях, натёрших пятку. В субботу после работы она зашла в магазин, долго выбирала между двумя парами и в конце концов купила ту, в которой было удобно стоять. Никто не ждал её у кассы, не говорил, что можно взять дороже или что эта модель слишком простая. Дома она поставила коробку в прихожей, переобулась и прошла по комнате, проверяя, не давит ли шов.
Кира предложила в воскресенье встретиться ближе к полудню. Сначала пообедать, потом пойти в керамическую студию, ссылку на которую присылала матери ещё в апреле. Тогда они собирались выбрать день, но Людмила каждый раз просила вернуться к этому позже. Теперь в расписании оставалось два места на занятие, и дочь спросила, бронировать ли. Людмила посмотрела на сообщение Галины о готовности к выходным, несколько секунд подержала телефон и ответила, что да. Уточнила стоимость и перевела свою часть, не предлагая дочери оплатить общий выходной.
В воскресенье она проснулась раньше будильника. Сначала не вспомнила, почему не нужно собираться, потом потянулась к телефону проверить, встретили ли продавцов. Сообщений не было. Людмила умылась, сварила кашу, села завтракать у открытого окна и услышала, как во дворе мальчик учится ездить на велосипеде, а женщина рядом просит не смотреть на переднее колесо. Обычно в это время она уже ехала к рынку. Теперь день казался непривычно длинным, и заполнить его работой можно было одним звонком.
Она всё-таки написала Галине, но не стала спрашивать о каждой мелочи. Сообщила, что будет доступна, если случится что-нибудь, требующее её решения. Администратор ответила, что всё идёт по расписанию. Людмила убрала телефон в сумку, оделась и вышла раньше, чтобы пройти до места встречи пешком часть пути. Новые туфли не натирали. На улице продавали первые летние ягоды, у кафе расставляли столы, и она поймала себя на том, что рассматривает чужие витрины без попытки немедленно придумать, как использовать увиденное на рынке.
За обедом Кира рассказывала о подготовке к стажировке. Соседка по будущему жилью оказалась примерно её возраста и предложила разделить некоторые покупки для комнаты. Людмила спросила, как её зовут, запомнила имя и не стала выяснять, надёжный ли это человек, по одному короткому описанию. Они выбрали суп и горячее, потом долго не могли решить, нужен ли десерт до занятия. Кира заметила новые туфли, похвалила цвет, и мать с неожиданным удовольствием рассказала, как примеряла их одна и не торопилась.
В студии пахло влажной глиной и чуть сырой деревянной мебелью. На полках стояли чашки, кривоватые миски, маленькие фигурки, возле некоторых лежали бумажки с именами. Людмила остановилась у одной полки, разглядывая широкую кружку с отпечатками листьев, пока преподавательница не позвала их к столу. Им выдали фартуки, показали, где вымыть руки, и предложили начать с простого предмета. Кира решила сделать небольшую миску, а Людмила выбрала чашку, хотя сразу предупредила, что никогда ничего подобного не лепила.
Сначала глина не слушалась. Людмила нажимала слишком сильно, край становился тонким, а дно оставалось тяжёлым. Она попыталась выровнять всё сразу и только перекосила заготовку. Преподавательница подошла, показала, как поддержать стенку изнутри, и предложила не торопиться. Людмила хотела пошутить, что привыкла делать руками только полезное, но посмотрела на внимательное лицо женщины и просто попросила показать ещё раз.
Кира сидела рядом, сдвинув брови, и выравнивала край своей миски. Между ними лежала влажная губка, которую обе по очереди теряли среди инструментов. Людмила несколько раз смеялась над тем, что её чашка получается шире, чем она рассчитывала, потом увлеклась ручкой и перестала следить за чужими изделиями. Нужно было сделать её достаточно удобной для пальцев и аккуратно прикрепить. В какой-то момент Кира спросила, не хочет ли мать добавить узор, и та удивилась, сколько времени уже прошло.
Телефон оставался в сумке под стулом. Один раз Людмила вспомнила о нём, когда преподавательница отошла к другой участнице, но пальцы были в глине, а ручку ещё нужно было поправить. Она решила сначала закончить. Потом занялась краем, убрала лишнее у основания и выбрала для будущего покрытия спокойный зелёный цвет. Ей объяснили, что вещь останется сохнуть и пройдёт обжиг, забрать её можно будет позже. Людмила написала имя на карточке и ещё раз повернула чашку, рассматривая неровность, которую уже не хотелось исправлять до полной гладкости.
После занятия Кира сфотографировала их рядом с работами. Мать сначала попросила снять фартук, потом передумала, потому что на рукаве всё равно осталось пятно. На снимке она получилась сосредоточенной и немного смешной, с выбившимися волосами, но удалять фотографию не попросила. Они вымыли руки, забрали сумки и вышли на улицу, где было гораздо светлее, чем Людмила ожидала. Галина прислала только одно сообщение: день прошёл нормально, на завтра всё записано. Хозяйка прочитала его и не стала перезванивать за подробностями.
До дома они прошли пешком несколько остановок. Кира купила воду, Людмила остановилась у витрины книжного магазина, и дочь терпеливо подождала, пока та прочитает названия. Они говорили о чашке, о смешной фигурке на студийной полке, о том, когда можно будет прийти ещё. Потом Кира вспомнила, что в следующий раз будет уже в другом городе, и на секунду замолчала. Людмила сама сказала, что сможет сходить и без неё, а осенью они выберут день вместе. Произнести это оказалось легче, чем неделю назад просто прочитать дату отъезда.
В понедельник рынок встретил её обычным шумом. Во дворе переставили один стол, потому что его владелице мешало солнце; Галина уже отметила это в записях. Надя передала пакет со старыми шторами тем, кто должен был его забрать, мастер по обуви попросил заменить лампочку возле рабочего места. Людмила выслушала короткий отчёт, задала один вопрос и не пошла проверять всё по кругу. Первое время ей казалось, что она что-то упускает, но затем подошёл человек по поводу свободного помещения, и нашлась работа, которой действительно нужно было заниматься самой.
После одного из вечерних закрытий Надя позвала её выпить чаю. Стол поставили в проходе возле мастерской, где не мешали уже закончившим работу продавцам. Галина принесла чайник, Надя достала печенье и несколько бутербродов, оставшихся от её позднего обеда. Зоя сидела с края, придерживая стакан, и при виде Людмилы чуть подвинула свой стул, освобождая место. Прежде хозяйка нашла бы причину уйти в кабинет. Сейчас остановилась, посмотрела на часы и согласилась на одну чашку.
Говорили о заказчице, которая принесла Наде брюки и долго объясняла, что укоротить нужно совсем немного, а потом показала почти ладонь. Галина вспомнила мужчину, забывшего у ворот тележку и вернувшегося за ней только после обеда. Зоя рассказала, как покупательницы выбирают полотенца по цвету ванной, а потом всё равно берут те, что мягче. Людмила слушала, иногда отвечала, один раз рассмеялась вместе со всеми. Никто не заговорил о Геннадии и не предложил отметить окончательное примирение.
Когда закончился сахар, Зоя поднялась принести ещё со своего места. Проходя мимо, спросила Людмилу, долить ли ей воды, и та ответила, что немного можно. Простая просьба не требовала ни доверительного разговора, ни воспоминаний о прежней дружбе. Зоя вернулась, наполнила чайник и села обратно. Людмила осталась ещё на несколько минут, а потом сама убрала свою чашку и попрощалась. В кабинете её ждали бумаги, но домой она ушла, не открывая их заново.
Кира уезжала в начале июня. За два дня до отъезда Людмила пришла помочь с вещами, как они договорились, и застала дочь среди раскрытого чемодана, обувных коробок и нескольких кучек одежды. Мать сразу потянулась к лёгкой куртке, собираясь убедить взять её, но сначала спросила, какую погоду обещают на первую неделю. Кира показала прогноз, они выбрали одну тёплую вещь вместо трёх и долго пытались уложить всё так, чтобы не пришлось сидеть на крышке. В какой-то момент обе оказались на полу и засмеялись, потому что чемодан всё равно не закрывался.
Людмила спросила, что дочь собирается делать с цветами и оставшимися продуктами. Кира уже договорилась с приятельницей, та будет иногда заходить и проверять квартиру. Мать кивнула, не обижаясь, что её не назначили единственным человеком, которому можно доверить дом. Помогла разобрать холодильник, забрала то, что дочь предложила сама, и оставила запасной ключ там, где Кира решила его хранить. Потом они сели на диван и проверили, всё ли готово к дороге. Деньги, документы и адрес жилья Кира собрала без материнского участия.
На вокзале было душно. Людмила держала пакет с водой и едой, пока дочь сверяла вагон, потом пошла рядом по платформе, стараясь не торопить её вопросами. Чемодан Кира везла сама. Возле нужной двери они остановились, и всё, что мать заранее собиралась сказать, вдруг показалось лишним: не забывай есть, береги деньги, звони, если что-нибудь. Дочь знала эти слова с детства, а Людмила знала, как легко за ними спрятать просьбу оставаться рядом хотя бы по телефону.
– Напишу, когда устроюсь в вагоне, – сказала Кира, принимая пакет. Она поправила ремень сумки на плече и посмотрела на мать. – А завтра, как доберусь до комнаты, созвонимся. Если задержимся или что-нибудь изменится, сообщу.
Людмила согласилась и обняла её. Кира прижалась крепко, на несколько секунд уткнулась лицом в материнское плечо, потом отстранилась, потому что люди позади уже поднимались в вагон. Мать сказала, что рада за неё, и в этот раз слова не пришлось выговаривать через желание отменить всё происходящее. Ей было грустно, горло сжималось, но Кира уезжала туда, куда хотела. Людмила дождалась, пока дочь поднимет чемодан с помощью проводника, и отошла от двери, не пытаясь продлить прощание ещё одним поручением.
Домой она вернулась ближе к вечеру. Поставила сумку на стул, переоделась и по привычке посмотрела, нет ли сообщения от дочери. Кира уже написала, что устроилась, прислала фотографию полки и смешной пакет с едой, который мать завязала слишком туго. Людмила ответила, где лежат салфетки, потом стёрла готовое «позвони на минутку». Они договорились созвониться завтра, а сейчас дочь могла знакомиться с попутчиками, читать, смотреть в окно или просто отдыхать. Мать убрала телефон и пошла открывать окно.
В квартире было тихо, хотя Кира здесь и раньше не жила постоянно. Людмила знала, что сегодня та не зайдёт после работы и завтра тоже не зайдёт, и от этого привычная тишина ощущалась иначе. Хотелось включить телевизор погромче или отправиться на рынок, где наверняка нашлось бы, чем заняться. Вместо этого она разогрела ужин, положила на тарелку нормальную порцию и села за стол. После еды полила цветы, посмотрела на присланную из студии фотографию их работ и нашла в расписании занятие на следующую неделю.
Она ещё не записалась, только прикидывала день, когда пришло сообщение от Геннадия. Он спрашивал, можно ли встретиться лично и обсудить денежный вопрос без посторонних. Людмила прочитала дважды, прежде чем ответить. После неудавшейся продажи он не предлагал ничего конкретного, а вопросы Натальи продолжали требовать от него объяснений. Возможно, теперь решил договориться о возврате хотя бы части суммы. Людмила не хотела отказываться от разговора только потому, что любое его появление вызывало напряжение.
Она спросила, о деньгах рынка ли речь, и Геннадий ответил утвердительно. Добавил, что лучше спокойно поговорить, чем бесконечно обмениваться требованиями. Людмила предложила кабинет после закрытия, но он попросил встретиться у неё: не хотел, чтобы разговор опять проходил на глазах у торговцев. Она некоторое время смотрела на экран, затем согласилась на следующий вечер и отправила адрес. Написала, что ждёт конкретного предложения о возврате и никакого решения заранее не обещает.
После этого Людмила закрыла переписку и передала Наталье, что Геннадий предложил личную встречу. Ничего в начатой работе останавливать не просила. На кухне оставалась невымытая чашка, у окна шевелилась занавеска, и впервые за весь вечер она заметила, что на улице ещё светло. Людмила надела удобные туфли и вышла ненадолго пройтись вокруг дома, взяв телефон с собой. Проверять, не передумала ли Кира насчёт звонка, она не стала.
: . В тексте около 4600 слов; однофразных абзацев нет.
Глава 9. Теперь мне предлагаешь быть любовницей
Глава 9. Теперь мне предлагаешь быть любовницей
За полчаса до прихода Геннадия Людмила сняла со спинки стула домашний халат и отнесла его в комнату. Вернувшись, заметила на кухонном столе пакет с хлебом, убрала в шкаф и тут же рассердилась на себя. Она ждала разговора о деньгах, а готовилась так, будто бывший муж мог оценить, хорошо ли она устроилась без него. В квартире было чисто, посуда вымыта, на подоконнике стояли пересаженные с Кирой растения. Людмила остановилась посреди кухни, оглядела всё ещё раз и оставила полотенце на ручке духовки, хотя оно висело неровно.
Кира позвонила раньше, чем они договаривались. Уже добралась до комнаты, успела распаковать самое нужное и теперь показывала матери через камеру узкий шкаф, стол у окна и полку, которую собиралась занять своими книгами. Соседки пока не было, в коридоре кто-то громко разговаривал, а дочь выглядела уставшей и довольной. Людмила спросила, поела ли она, выслушала рассказ о дороге и не стала сообщать, кого ждёт вечером. Пока ей нечего было рассказать, кроме самой договорённости о встрече; превращать первый день Киры на новом месте в ожидание новостей от родителей не хотелось.
После звонка Людмила переоделась в чистую блузку. Долго смотрела на себя в зеркало прихожей, поправила волосы, затем отошла, не добавляя ни помады, ни украшений. Ей было неприятно замечать в себе это волнение. Геннадий обещал обсудить возврат средств, она несколько раз уточнила, ради чего они встречаются, и всё же часть её ждала не суммы и не срока. Хотелось увидеть, что он понимает хотя бы что-нибудь из случившегося, что за привычными объяснениями однажды появится человек, с которым она прожила двадцать восемь лет.
Он пришёл почти вовремя, с небольшой коробкой из кондитерской. Людмила узнала упаковку раньше, чем рассмотрела торт под прозрачной крышкой: медовик, с тонкими коржами и светлым кремом, который они иногда покупали к семейным праздникам. Геннадий держал коробку одной рукой, в другой были ключи. На нём оказалась светлая рубашка с закатанными рукавами, и эта обычная летняя одежда почему-то удивила сильнее подарка. В памяти он всё ещё стоял у рынка в пальто, говорил при людях, распоряжался, обвинял. Сейчас на пороге был знакомый мужчина, который спросил, куда поставить торт, и улыбнулся без насмешки.
– Решил не с пустыми руками, – сказал он, когда Людмила отступила, пропуская его в прихожую. Геннадий огляделся, положил ключи на тумбочку и наклонился расшнуровать обувь. – Твой любимый. Надеюсь, здесь чай у тебя найдётся, а то я с обеда на ногах.
Людмила хотела сразу спросить о предложении, но вместо этого взяла коробку и пошла на кухню. Он последовал за ней, остановился у двери, посмотрел на стол и на занавеску. Сказал, что у неё уютно, хотя тесновато, и спросил, не шумят ли соседи. Она ответила коротко и включила чайник. Геннадий занял стул у окна, как будто место уже было выбрано для него, и положил телефон рядом с коробкой. Экран сразу погас, оставив на столе чёрный прямоугольник.
– Ты говорила, что Кира сегодня устраивается, – заметил он, пока Людмила доставала чашки. Она обернулась, удивившись, что он запомнил. – Как доехала? Я написал ей утром, она ответила, что всё нормально. Не стал отвлекать, пусть спокойно разложится.
Людмила рассказала о комнате, о шкафе, о соседке, которую дочь ждёт вечером. Геннадий слушал внимательно, спросил, далеко ли добираться до места стажировки, хватает ли Кире предусмотренной поддержки. Мать ответила, что они всё рассчитали, и не напомнила о мартовском обеде, когда помощь была поставлена в зависимость от сведений о ней. Сейчас ей хотелось просто поговорить о дочери с её отцом. Назвать знакомое имя и не объяснять, какой Кира была в детстве, почему волнуется перед новым и как старается скрыть усталость, когда довольна.
Геннадий вспомнил, как перед первой самостоятельной поездкой дочь трижды перекладывала чемодан, а потом забыла дома зарядку. Людмила поправила его: зарядка лежала в боковом кармане, это они оба решили, что забыта, потому что Кира не отвечала несколько часов. Он засмеялся, признал, что перепутал, и спросил, не проверяла ли мать вчера все карманы сама. Людмила улыбнулась, хотя совсем недавно боялась именно этого – оказаться рядом с дочерью человеком, который не даёт ей самой собраться. Она сказала, что на этот раз Кира всё делала сама, и Геннадий кивнул с непривычным одобрением.
Когда закипела вода, Людмила открыла шкаф и потянулась к дальней полке. Там стояла большая белая кружка с тёмной полосой возле ручки. Она взяла её раньше, чем успела подумать, и поставила перед Геннадием. Он провёл пальцем по знакомому краю, посмотрел на неё и сказал, что кружка всё-таки здесь. Людмила ответила, что она попала в коробку с посудой. Это было правдой, но не объясняло, почему за три месяца она ни разу ею не пользовалась и всё равно держала отдельно от гостевых чашек.
Геннадий снял крышку с торта, придержал коробку, пока Людмила искала нож. Она отрезала два куска, свой сделала меньше, и он тут же заметил, что раньше она всегда выбирала угол с большим количеством крошки. Людмила положила себе немного крошек с подложки и почувствовала глупую благодарность за то, что он помнит. Ей казалось унизительным быть тронутой такой мелочью после всего случившегося, но чувство уже возникло. Она села напротив и несколько минут ела торт, слушая, как он рассказывает о дороге через город.
– Я жду твоего предложения, – сказала Людмила, когда разговор начал иссякать. Геннадий поставил кружку и посмотрел на неё без прежней резкости. – Ты написал, что хочешь обсудить деньги рынка. Я поэтому согласилась встретиться.
– Обсудим, Люда, – ответил он. Геннадий потянул к себе салфетку, вытер пальцы и снова сложил её ровно. – Я же пришёл. Давай хоть немного посидим нормально, без того, чтобы с порога требовать друг от друга отчёта. Мы с тобой столько лет за одним столом ели.
Людмила не стала напоминать, что не она прекратила эти ужины. Геннадий смотрел на фотографию в маленькой рамке возле окна, где Кира стояла между родителями на школьном празднике. Снимок Людмила привезла из дома вместе с личными вещами, ещё до того, как стали разбирать оставленные коробки. Он взял рамку, поднёс ближе, заметил, какой худой тогда была дочь, и спросил, помнит ли Людмила, как они опоздали к началу. Она ответила, что помнит: задержались на складе, потом бежали от парковки, а у неё сломался каблук.
– Ты в одной туфле по лестнице поднималась, – сказал Геннадий, улыбаясь уже шире. Людмила тоже вспомнила лестницу, прохладную ступень под босой ногой и собственный нелепый вид. – Я хотел тебя подхватить, а ты на меня шикнула, чтобы не позорил. Потом весь вечер сидела и делала вид, что так и надо.
Она помнила и другое: после праздника он действительно донёс её до машины, несмотря на протесты, а Кира шла рядом с букетом и хохотала. В тот вечер они заехали поесть, дочь рассказывала, кто перепутал слова на сцене, Геннадий держал Людмилину ладонь на столе. Это не было выдумано теперь ради удобного разговора. Такие дни существовали, и Людмила устала обращаться с памятью так, будто каждое хорошее воспоминание обязано немедленно оправдаться перед последними месяцами.
Геннадий вернул рамку на место и заговорил о первых поездках за товаром. Вспомнил дешёвую гостиницу, где батарея грела так сильно, что они спали с открытым окном, пакет с бутербродами, оставленный в автобусе, Людмилину привычку прятать деньги в разные карманы. Она поправляла подробности, иногда смеялась, иногда сама добавляла то, что он забыл. В этих рассказах не было нынешнего рынка с долгами и пустыми местами. Были двое молодых людей, которым всё время не хватало денег и сна, но которые вечером всё равно находили повод посидеть рядом на узкой кровати.
– Ты тогда нас вытащила, – сказал Геннадий неожиданно. Людмила замолчала, не успев закончить рассказ о потерянном пакете. – Помнишь, я хотел взять ту партию, а ты упёрлась, что не продадим. Я злился на тебя, а потом увидел у других, как она лежала. Ты в людях всегда лучше разбиралась, что им нужно.
Людмила посмотрела на него. Признание было небольшим, почти случайным, но именно такого ей не хватало в его бесконечных рассказах о том, как он всё создал и всем обеспечил семью. Она сказала, что дело было не только в одной партии. Геннадий согласился, кивнул, повторил, что они многое сделали вместе. Несколько секунд Людмила ждала продолжения: может быть, теперь он скажет, что не имел права унижать её перед торговцами, объявлять неспособной, заставлять оправдываться за исчезнувшие деньги. Но он только подвинул к ней коробку с тортом и предложил ещё кусочек.
– Я не за тортом скучала, – произнесла она и сразу почувствовала, что сказала больше, чем собиралась. Геннадий перестал держать крышку, внимательно посмотрел ей в лицо. – Мне хотелось, чтобы ты хотя бы помнил, как мы жили. Не только говорил, сколько ты мне дал.
Он протянул руку через стол и накрыл её пальцы. Людмила не убрала их сразу. Ладонь была тёплой, тяжёлой, знакомой настолько, что тело узнало прикосновение раньше, чем она успела решить, хочет ли его. Геннадий сказал, что помнит всё, что нельзя вычеркнуть почти тридцать лет. Людмила опустила взгляд на их руки и позволила себе несколько мгновений не отвечать. В груди болезненно поднялась надежда, от которой она так старательно береглась перед его приходом.
Потом он вздохнул и сказал, что дома последнее время тоже непросто. Вероника не умеет спокойно ждать, ей постоянно нужно понимать, что будет дальше, куда они поедут, когда займутся домом, почему он возвращается поздно. Людмила медленно высвободила руку. Геннадий не удерживал, только продолжил говорить, словно её прикосновение уже означало готовность слушать его семейные затруднения. Он пожаловался, что любой молчаливый вечер воспринимается как невнимание, а после работы иногда хочется просто сесть и чтобы никто ничего не требовал.
Людмила поймала себя на готовом вопросе, успевает ли он нормально ужинать. Слова уже почти сорвались с языка, такие привычные, что от них стало страшно. Она представила, как встаёт, достаёт из холодильника еду, ставит перед ним тарелку, пока он рассказывает, как трудно ему с другой женщиной. В этой роли не нужно было ничего учить заново. Достаточно было заметить его усталость раньше собственной обиды, и всё знакомое снова заняло бы свои места.
– Ты приехал жаловаться мне на Веронику? – спросила она. Геннадий нахмурился, явно не ожидая такого поворота после спокойного разговора. – Я не хочу обсуждать, удобно ли тебе с ней жить. Ты сам решил, где и с кем тебе будет лучше.
– Я не жалуюсь, – возразил он, отодвигая кружку. Людмила заметила, что он ещё не допил чай, и заставила себя не смотреть на чайник. – Просто с тобой я могу говорить как есть. Ты меня знаешь, тебе не надо объяснять каждую мелочь. Мы ведь не чужими стали только потому, что бумаги оформили.
Людмила сказала, что дело не в бумагах. Он знал, какие слова она вспомнит, и всё равно сделал вид, будто не понимает. Пришлось напомнить рынок, Зою, несогласованный приезд покупателя. Геннадий поморщился и попросил не пересказывать ему последние месяцы. Все были на нервах, каждый наговорил лишнего, если возвращаться к каждой фразе, они никогда не смогут нормально разговаривать. Людмила слушала и чувствовала, как только что возникшая близость начинает требовать от неё слишком многого: убрать из разговора именно то, ради чего она его впустила.
– Что ты предлагаешь по деньгам? – спросила она снова. Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала, и Геннадий посмотрел на неё с досадой. – Не вообще, не потом. Ты написал, что хочешь обсудить возврат. Я тебя слушаю.
Он долго отвечал издалека. Говорил, что в делах не всё просто, что свободных денег меньше, чем ей кажется, что требования Натальи мешают ему спокойно работать. Потом предложил пока остановить разбирательство, чтобы у них появилось время поговорить о себе без давления со всех сторон. Людмила уточнила, на какой срок и что он за это время вернёт. Геннадий сказал, что сейчас не готов называть цифры: сначала нужно перестать воевать. Она переспросила, правильно ли поняла, что конкретного предложения о возврате он не принёс.
– Люда, я принёс не расчёт на бумажке, – ответил он. Геннадий подался вперёд, положил локти на стол и говорил теперь тише, как говорил когда-то ночью, чтобы не разбудить Киру. – Я к тебе пришёл. Мне кажется, это тоже должно что-то значить. Давай сначала разберёмся, что между нами осталось, а с деньгами потом спокойно решим.
Людмила услышала в этой фразе то, чего ждала с самого начала, и на секунду перестала замечать всё остальное. Что между ними осталось – значит, он сам тоже думает об этом, помнит, сомневается. Она ненавидела собственную поспешную надежду, но та уже возникла, успела предложить продолжение вместо него. Геннадий вернётся, признает сделанное, перестанет говорить о ней чужим голосом. Не завтра всё станет хорошо, не одним разговором, но хотя бы появится настоящий поступок, который можно будет оценивать, а не угадывать.
– Ты хочешь вернуться? – спросила она. В кухне стало так тихо, что было слышно, как кто-то сверху отодвинул стул. Геннадий посмотрел на неё, помолчал и провёл ладонью по лицу. – Я не спрашиваю, обещаешь ли ты всё исправить за один вечер. Я спрашиваю, что именно ты сейчас предлагаешь.
Он сказал, что не нужно немедленно загонять разговор в крайности. У него есть обязательства перед Вероникой, она тоже не заслужила, чтобы её просто выставили после всего. Людмила медленно откинулась на спинку стула. Геннадий продолжил, не замечая или не желая замечать, что меняется её лицо: они взрослые люди, им не обязательно перед кем-то отчитываться, можно встречаться, разговаривать, постепенно понять, как жить дальше. Она спросила, собирается ли он сказать Веронике об этих встречах. Он ответил не сразу.
– Зачем сейчас делать больно всем? – произнёс он наконец. Геннадий опустил голос ещё ниже, будто отсутствие громких слов делало предложение бережным. – Это наше с тобой дело. Пусть останется между нами, по крайней мере пока. Я смогу приезжать, мы будем вместе, без чужих глаз и бесконечных выяснений.
Людмила посмотрела на коробку с тортом. Рядом лежал нож, на лезвии засохла полоска крема, её кусок остался почти нетронутым. Несколько минут назад она была благодарна, что муж помнит её вкус. Теперь он сидел за тем же столом и объяснял, как удобно им будет встречаться здесь тайком, пока дома его ждёт женщина, ради которой он разрушил их прежнюю жизнь. Людмила не испытывала ни ревности к Веронике, ни желания победить её. Ей было стыдно за ту короткую готовность услышать в его словах возвращение.
