Текст книги "Развод: ты назвал меня базарной бабой?! (СИ)"

Автор книги: Ева Рейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Мне страшно тебя потерять, – сказала она наконец. Людмила посмотрела на Киру и постаралась не спрятать признание за обвинением в адрес Геннадия. – Я понимаю, что ты не собираешься от меня уходить. Но после всего, что он делает, мне иногда кажется, будто сейчас ещё один человек поверит ему, и я опять должна буду доказывать, что не вру.

Кира подвинулась ближе и сама взяла её за руку. Она сказала, что верит матери, знает, зачем та продала машину, и не собирается передавать отцу содержание их разговоров. Но ей нужно иметь возможность видеться с ним, не приходя потом на проверку каждого сказанного слова. Людмила кивнула, хотя это далось не сразу. Ей хотелось попросить хотя бы рассказывать обо всех встречах заранее, и она почти произнесла это, прежде чем узнала в собственной мысли слишком знакомое желание держать чужую жизнь под наблюдением.

Они договорились, что Кира сама решает, когда общаться с отцом, а его просьбы повлиять на мать выполнять не будет. Если Геннадий захочет обсудить деньги рынка, ему придётся обращаться непосредственно к Людмиле или к Наталье, а не использовать дочь для передачи удобных ему предложений. Людмила не стала требовать новых обещаний и несколько минут просто сидела, держа Кирину руку. Облегчение пришло не сразу: часть её всё ещё хотела услышать более решительные слова против отца. Но дочь осталась рядом, и разговор не закончился уходом или обидным молчанием, которого Людмила уже успела испугаться.

Потом Кира поднялась, собрала тарелки и спросила, будет ли мать чай. Людмила согласилась и предложила вымыть посуду, пока дочь достаёт что-нибудь к нему. Они вернулись к обычным движениям, иногда касаясь друг друга плечом возле тесной мойки, и постепенно кухня снова перестала казаться местом, где решается судьба всей семьи. Кира рассказала о книге на подоконнике, Людмила спросила, удобно ли ей здесь читать по вечерам. Говорить о мелочах было непривычно после такого разговора, но обе продолжали, не торопясь немедленно придать ему окончательный смысл.

Галина позвонила, когда чай уже стоял на столе. Людмила посмотрела на время и вышла с телефоном в прихожую, чтобы не мешать дочери убирать кухню. Она ожидала вопроса о завтрашней работе, но администратор начала с утренней выплаты: первую часть задержанного люди получили. Людмила прислонилась плечом к стене и почувствовала короткое облегчение, пока Галина не добавила, что уборщица всё равно ищет другое место. Остаток февральской оплаты был назначен на среду, после ближайших ежемесячных поступлений; внесённые Людмилой деньги уже распределили между первым расчётом и неотложными расходами действующего прохода.

– Она сегодня после смены заходила, – сказала Галина. В трубке было слышно, как где-то рядом закрыли дверцу шкафа, и Людмила представила её дома, наконец снявшую рабочую одежду. – Сказала, что пока выходит, но если найдёт, уйдёт. Ей тоже надо понимать, что дальше будет, она уже не первый срок ждёт.

Людмила спросила, можно ли поговорить с работницей утром, и Галина ответила, что та придёт как обычно. Потом наступила пауза, в которой слышалось ещё что-то невысказанное. Людмила выпрямилась, убрала свободную руку с застёжки сумки и попросила Галину сказать прямо, если вопрос касается не только уборщицы. Администратор не стала отрицать. Она напомнила, что согласилась подождать окончательного расчёта до среды, и спросила, остаётся ли этот срок в силе.

– Остаётся, – ответила Людмила. Ей хотелось добавить всё, что она уже сделала за эти дни, но Галина знала и о машине, и о поступивших деньгах, и о подготовленной оплате. – Утром ещё раз проверим, что должно прийти. Я понимаю, что ты ждёшь не объяснений.

Галина сказала, что хочет остаться: знает людей, привыкла к работе, не собирается бросать хозяйство только потому, что поменялся владелец. Но ещё одного переноса она принять не сможет, даже если Людмила действительно делает всё возможное. Пока администратор говорила, из кухни вышла Кира и поставила на тумбочку забытую матерью папку. Людмила поблагодарила её взглядом, продолжая слушать, и только после прощания убрала телефон. Дочь тихо спросила, всё ли в порядке, а Людмила взяла папку обеими руками и ответила, что в среду на рынке нужно будет полностью рассчитаться с людьми, потому что Галина больше ждать не может.

: . События происходят в пятницу первой мартовской недели.

Глава 4. Ты обещала нам ещё тогда

Глава 4. Ты обещала нам ещё тогда

К началу встречи у Людмилы отсырели носки в правом сапоге. Утром она прошла от остановки до рынка по расчищенной дорожке, свернула к входу и наступила в лужу, которую под тонкой коркой льда приняла за твёрдое место. Теперь ступня зябла, и это мешало сосредоточиться не меньше, чем разговоры за прилавками. Она поставила принесённый из кабинета стул у стены, подальше от прохода, но садиться не стала: все остальные стояли. Галина держала папку с обращениями, Тамара вытирала руки о фартук, Лида считала сдачу последней покупательнице. Зоя пришла без обычной вязаной кофты, в одном бордовом свитере, и остановилась рядом с ящиками, не глядя на подругу.

Была уже вторая половина марта. В обещанную среду Людмила рассчиталась с работниками за февраль: часть денег успела прийти от тех, кто платил помесячно, недостающее взяли из суммы, оставшейся после продажи машины. В тот день она несколько раз проверяла телефон, пока Галина не сказала, что всё поступило и люди получили своё. Людмила тогда ждала хотя бы короткого разговора о том, что дальше, но администратор только уточнила время приезда электрика. Уборщица поблагодарила и пошла за ведром; свой разговор о другом месте она не отменила. Оказалось, выплаченная зарплата не возвращала людям спокойствия так быстро, как Людмиле хотелось надеяться.

– Я вас ненадолго собрала, – начала она, когда Лида закрыла коробочку с мелочью и подошла. Людмила развернула лист, на котором с вечера записала, что можно сделать в ближайшие дни, и увидела на краю мокрый след от собственной ладони. – Сначала пройдём по вашим заявлениям. Потом скажу, на что сейчас хватает денег и в какие дни придут мастера, чтобы вам не пришлось угадывать.

– А по старым тоже пройдём или опять только по новым? – спросила Тамара. Она отдёрнула угол фартука, зацепившийся за выступ прилавка, и посмотрела прямо на Людмилу. – Я тебе про лампы ещё осенью говорила. Ты сюда приходила, у меня как раз женщина сдачу пересчитывала с фонариком на телефоне, помнишь? Ты сказала, что разберёшься.

Людмила помнила женщину лишь смутно, зато собственный ответ вспомнила сразу. Тогда она торопилась в оптовый склад, Геннадий ждал в машине и уже дважды звонил; ей казалось, что достаточно передать ему жалобу вечером. Она передала, а через неделю спросила, приходил ли электрик. Муж ответил, что Галина всё устроила, и на этом Людмила успокоилась. Сейчас хотелось произнести это вслух, назвать хотя бы тот второй вопрос, который она всё-таки задала, но Тамара ждала ответа о тёмном проходе, а не о её домашнем разговоре.

– Помню, – сказала Людмила, складывая лист пополам, чтобы перестать мять его пальцами. Она перевела взгляд на лампы над прилавком и снова на Тамару. – Я тогда сама обещала и не проверила, сделано ли. Здесь моя вина. Сегодня после закрытия заменят неисправные светильники в этом проходе, а завтра утром мы с Галиной посмотрим вместе с вами, хватает ли света над местами.

– Ты и тогда не просто так сказала, – вмешалась Зоя. Она стояла чуть сбоку, и Людмиле пришлось повернуться к ней всем корпусом. – Ты сказала: «Зой, ну неужели я для вас этого не сделаю?» Я потому людям и передавала, что вопрос решён. Мне потом каждый раз напоминали, а ты сюда всё реже приезжала.

Рядом кто-то кашлянул, Лида опустила глаза на свои руки. Людмила почувствовала, как под воротником стало жарко, хотя замёрзшая нога всё ещё ныла. Ту фразу она не помнила, но узнала в ней себя прежнюю: уверенную, занятую, слегка обиженную тем, что близкие сомневаются в её добрых намерениях. Ей легко было обещать то, за что потом должен был взяться кто-нибудь другой. Зоя не преувеличивала, и от этого было тяжелее, чем от несправедливого обвинения в присвоенных деньгах.

– Я не должна была говорить, что вопрос решён, пока здесь ничего не изменилось, – ответила Людмила. Она убрала лист в папку Галины и освободила руки, потому что больше не могла стоять, держась за бумагу. – Ты поверила мне, а я тебя подвела. Сейчас я не прошу передавать за меня обещания. Если люди спрашивают, отправляй ко мне, я здесь каждый день.

– Да мы уже ходили к тебе, – сказала Тамара, и в голосе её прозвучала усталость, от которой Людмила невольно прикусила губу. Торговка показала на дверь, ведущую во двор. – У входа вода каждую весну стоит, коробки на тележке не провезёшь. В прошлом году ты на этом самом месте сказала, что летом уберёте. Лето прошло, осень прошла, теперь опять сапоги сушим.

Людмила посмотрела на мокрый край своего сапога и спросила Галину о человеке, которого та вызывала накануне. Администратор раскрыла папку, но вместо объяснений предложила всем выйти к порогу: так будет понятнее. Они прошли между прилавками, пропуская женщину с сумкой на колёсах, и остановились под козырьком. У стены лежала серая каша из снега, грязи и окурков; узкая канавка, по которой раньше уходила вода, была забита. Дальше, за воротами, двор просел, и целиком переделать его сейчас было не на что. Галина показала, что можно прочистить и куда убрать оставшийся снег, чтобы у самого входа стало суше.

– Это поможет с этой лужей, – сказала Людмила, отступая, чтобы не мешать покупательнице перешагнуть через воду. Женщина всё равно замочила край длинных брюк и сердито оглянулась; Людмила извинилась и придержала ей дверь. – Весь двор к выходным мы не исправим. У входа уберём и прочистим завтра, а там, где пол проваливается, проход останется закрытым, пока не будет возможности сделать как следует.

– Деньги-то мы за весь год внесли, – возразила Тамара. Она уже вернулась под крышу и растирала ладони, красные на холоде. – А теперь слышим: сюда не ходите, того не ждите, это потом. Нам что, покупателям говорить, чтобы тоже потерпели?

– Тамара, за год ты Геннадию платила, – напомнила Лида, придвигаясь, чтобы дверь можно было закрыть. Она сказала это без прежней горячности, словно поправляла ошибку, которую уже устала слышать. – Людмила здесь при той оплате не стояла. За старые обещания спрашивать надо, я согласна, но хоть одно с другим не мешайте.

– Мне от этого прилавок суше не станет, – отозвалась Тамара. Она не закричала и не стала спорить с Лидой, только подняла на Людмилу покрасневшие глаза. – Ты уж извини, я не могу каждый раз разбираться, кто из вас когда что сказал. У меня товар здесь лежит, не у Геннадия дома.

Людмила ответила, что понимает, и тут же пожалела о слишком лёгком слове. Тамара отвернулась с таким выражением, будто слышала его уже десятки раз. Пришлось удержать её за рукав и спросить о двух стеллажах возле сырой стены: смогли ли их передвинуть, как договорились на прошлой неделе. Оказалось, один перенесли, а второму мешал чужой запас пустых ящиков. Галина назвала владельца, и Людмила попросила позвать его к окончанию встречи, чтобы ящики убрали сегодня. Это было небольшое дело, почти неловкое рядом со всем, чего от неё требовали, но Тамара наконец повернулась обратно и объяснила, сколько места ей нужно.

Когда вернулись в проход, говорить стали по очереди. Лида показала расшатавшуюся ручку на двери, другая продавщица попросила не выключать половину света за четверть часа до закрытия, как повелось зимой. Галина записывала и иногда уточняла, кто видел неисправность и когда она появилась. Людмила слушала, не вынимая своего приготовленного листа. Вчера дома ей казалось, что главная задача – объяснить людям положение рынка; сейчас становилось ясно, что сначала придётся дослушать то, на что у неё годами не находилось времени.

Встреча закончилась без согласия по всему и без благодарностей. Тамара повторила, что ждала большего, Зоя ушла обслуживать покупательницу ещё до конца, а мужчина из дальнего места пробормотал, что при Геннадии хотя бы можно было поговорить по-человечески. Людмила услышала и не окликнула его. Ей хотелось вернуть всех, объяснить, какую машину она продала, сколько оставила себе на жизнь, чего боится по ночам, но эти сведения не помогли бы им сохранить товар и привлечь покупателей. Она подняла стул и только тогда заметила, что Галина всё это время так и простояла с тяжёлой папкой в руках.

– Давайте я понесу, – предложила Людмила, забирая папку и прижимая её локтем к спинке стула. Галина придержала ей дверь кабинета и пропустила вперёд. – Ты могла сказать про свет. Когда он объяснял мне, что ты всё устроила, могла позвонить и сказать, что ничего не сделано.

– Могла, – согласилась Галина. Она не отвела глаз, но и отвечать сразу не спешила, сначала сняла куртку и повесила её на крючок. – Я вам фотографии посылала. Вы сказали, что передали Геннадию, а он потом спросил, зачем я дёргаю вас по каждой мелочи. Я и перестала дёргать. Наверное, надо было ещё раз, только у меня тоже не каждый день силы с вами обоими спорить.

Людмила поставила стул и открыла рот, но не нашлась, что сказать, кроме извинения. Галина кивнула, приняла его без утешений и села звонить по поводу вывоза старых ящиков. Людмила отошла к окну, незаметно пошевелила замёрзшими пальцами ноги. Ещё месяц назад ей казалось, что она была в их общем деле человеком, который умел ладить с людьми, а Геннадий занимался неприятной стороной. Теперь выяснялось, сколько неприятного оставалось после её доброжелательных визитов другим.

Надя пришла после обеда с сантиметровой лентой, блокнотом и прозрачным пакетом, в котором лежала разобранная молния. Она извинилась за пакет, объяснила, что забрала у заказчицы куртку и по дороге хотела посмотреть помещение ещё раз при дневном свете. В первый раз мастерскую ей показывала Галина; потом они с Людмилой поговорили по телефону и договорились о цене и начале работы. Теперь женщина стояла у окна, прикидывая, куда поставить машинку, и не пыталась скрыть беспокойства. Ей было около сорока, тёмные волосы выбились из зажима, а на рукаве пальто Людмила заметила короткую белую нитку.

– У меня сейчас угол в парикмахерской за остановкой, – сказала Надя, проверяя, открывается ли створка. Она придержала тугую ручку второй рукой и, справившись, посмотрела на Людмилу. – Хозяйка ещё одно кресло ставит, мы до конца месяца должны разъехаться. Люди меня в этом районе знают, только не все туда доходят. А сюда они всё равно за покупками ходят, им бы удобнее было.

Людмила спросила, что нужно сделать до переезда, и Надя назвала три вещи: помыть помещение, освободить угол от старых полок и проверить розетку, возле которой будет стоять машинка. Стол и зеркало у неё были свои, занавеску для примерки она собиралась привезти готовую. Долго обсуждать красоту стен Надя не стала, но провела ладонью возле подоконника, проверяя, не тянет ли. Людмиле понравилась эта сдержанная внимательность; женщина не хвалила мастерскую из вежливости и не требовала, чтобы её уговорили остаться.

Они уже договорились встретиться с утра, когда в дверях появился Павел Ильич. Он торговал хозяйственными мелочами через стену и за годы разросся вокруг своего места коробками, вёдрами и стойкой со щётками. Людмила знала его ещё по тем временам, когда у них с Геннадием было два прилавка: зимой он давал им свой кипятильник, однажды помог вытащить застрявшую в снегу машину. Сейчас он держал под мышкой связку пластиковых тазов и смотрел на Надин блокнот с недоумением, словно обнаружил постороннего человека в собственной кладовой.

– Люда, мы же говорили про эту комнату, – начал он, опуская тазы на пол. Он говорил вполголоса, по-свойски, рассчитывая, что она сейчас отойдёт с ним и всё решится без новой женщины. – Я тебе на той неделе сказал, что мне тесно. Ты обещала зайти посмотреть, а тут уже, оказывается, занято.

– Я обещала посмотреть твоё место, – ответила Людмила. Она вспомнила тот разговор у входа: Павел Ильич жаловался, что ящики мешают покупателям, а Галина в это время звала её к телефону. – Эту комнату я тебе не обещала. Надя будет здесь ремонтировать одежду, мы с ней договорились.

– Так я разве против ремонта? – удивился он, разводя руками и едва не задев Надю локтем. Женщина отступила к окну, прижав пакет с молнией к животу. – Дайте ей где-нибудь дальше, там пустого полно. А мне стенка к стенке, я товар уберу, проход освобожу. Геннадий мне ещё говорил: пользуйся пока пустует, никому не мешаешь.

Людмила уточнила, занимал ли он помещение раньше, хотя по слою пыли на полу уже знала ответ. Павел Ильич признал, что не успел перенести товар, потому что рассчитывал сперва убрать полки, а зимой руки не дошли. О дополнительной плате он слышать не хотел: деньги за своё место вносил исправно, общий проход освобождал бы для всех, да и знакомы они были не первый десяток лет. Надя в разговор не вмешивалась, но перестала осматривать комнату. Людмила видела, как она медленно закрыла блокнот большим пальцем, оставив внутри карандаш.

– За эту комнату тоже нужна плата, Павел Ильич, – сказала Людмила. Ей мешало воспоминание о кипятильнике, о том, как они грели над ним руки и делились принесёнными из дома бутербродами. – Сейчас она уже обещана Наде. Твои коробки посмотрим с Галиной, попробуем расставить иначе, но мастерскую я у неё не заберу.

– Значит, для своих у тебя всё теперь за деньги, – сказал он. Павел Ильич нагнулся за тазами, но поднял их не сразу, и Людмила поняла, что он ещё ждёт уступки. – Мы здесь и в пустые дни сидели, когда твой муж уж и приезжать перестал. А теперь человек с улицы пришёл, и ему первое место у прохода. Хорошо ты начинаешь, Люда.

Надя выпрямилась, собираясь ответить, но Людмила шагнула ближе к двери. Она предложила Павлу Ильичу закончить разговор в кабинете, если у него есть вопросы к ней, и повторила, что утром помещение начнут готовить для мастерской. Он посмотрел на неё, будто пытался найти привычную виноватую улыбку, подхватил тазы и вышел. В соседнем месте загремели коробки, что-то с раздражением передвинули по полу. Людмила осталась стоять у косяка, ощущая себя женщиной, которая на людях отказалась признать давнего знакомого.

– Если здесь из-за меня будет каждый день такое, мне лучше сразу знать, – сказала Надя. Она не обвиняла, но снова надела на плечо ремень сумки, и это движение встревожило Людмилу сильнее соседского хлопка. – Я в парикмахерской уже насиделась между чужими разговорами. Пока платье прикалываешь, клиентка слушает, кто кому сколько должен, потом второй раз не приходит.

– С Павлом Ильичом буду разбираться я, – ответила Людмила. Она отступила от двери, чтобы Наде не приходилось протискиваться мимо неё, если та всё-таки решит уйти. – Он не получает эту комнату не из-за тебя. Бесплатно отдать её под склад я всё равно не могу. Подумай до утра, а я пока ничего здесь менять не буду.

Надя посмотрела в окно, потом снова достала блокнот. Она спросила, где можно повесить небольшую вывеску, и Людмила показала место возле входа, заметное из прохода. Они вернулись к размерам, к старым полкам и розетке, но Людмила ещё некоторое время вслушивалась в звуки за стеной. Ей было неприятно думать, что Павел Ильич сейчас рассказывает о ней соседям. Вместе с тем она с облегчением наблюдала, как Надя, сняв рукавицу, записывает размеры: обещанное ей место осталось за ней.

К концу следующего дня в проходе стало светлее. Людмила пришла посмотреть работу вечером и сначала не поняла, почему так отчётливо видит лица у дальних прилавков. Тамара подняла голову от товара, проследила за её взглядом и включила маленькую лампу над кассой только для того, чтобы показать разницу. Покупательница рядом рассматривала рисунок на ткани без телефона в руке. Тамара ничего не сказала об утренней встрече, лишь попросила электрика чуть повернуть один светильник, и Людмила дождалась, пока он это сделает.

У входа расчищали дольше, чем рассчитывали. Под снегом оказалось столько затоптанного мусора, что Галина дважды выходила спрашивать, нужны ли ещё мешки; Людмила отменила на это утро поездку за копиями документов и помогла отодвинуть лёгкие пустые ящики. К середине дня вода начала уходить, оставив перед порогом тёмную мокрую полосу. Двор дальше по-прежнему выглядел плохо, но тележку теперь можно было подкатить к двери, не погружая колёса в лужу. Когда Тамаре привезли товар, она вышла навстречу и сама придержала дверь грузчику, а потом спросила Галину, кто будет следить, чтобы канавку снова не забили.

Надя внесла плату за первый месяц и приехала с вещами утром в четверг. Вместе с ней пожилая женщина везла зеркало, обёрнутое покрывалом, а водитель помог донести стол. Людмила придерживала дверь мастерской, пока они разворачивались в тесном проходе, и услышала от Павла Ильича сухое замечание о том, что теперь здесь совсем не пройти. Она попросила подождать десять минут, затем проследила, чтобы упаковку сразу убрали. Надя тем временем вытащила из сумки ножницы, разрезала бечёвку на покрывале и вдруг улыбнулась своему отражению, будто только сейчас поверила, что переехала.

– Это мама, – представила она помощницу, когда зеркало прислонили к стене. Женщина сняла платок, поправила под ним волосы и попросила не ставить машинку прямо у окна, где будет слепить солнце. – Она меня второй раз перевозит. Сказала, что третий уже только в своё помещение, а то ей надоело занавески перевешивать.

Людмила засмеялась вместе с ними, и смех получился непривычно лёгким. Она помогла подвинуть стол, принесла из кабинета чайник, чтобы женщины могли согреться, а потом оставила их устраиваться. Через час из мастерской уже слышался ровный короткий стук машинки: Надя проверяла её после дороги. На крючке возле занавески висела та самая куртка с разобранной молнией. Людмила прошла мимо дважды, оба раза находя повод замедлить шаг, пока Галина не заметила это и не сказала, что первая заказчица придёт после работы, если успеет до закрытия.

Разговор о вечерних часах начался у Надиной двери. Лида пожаловалась, что дочь заканчивает работу в шесть и никогда не успевает зайти за нужным, приходится ждать субботы. Надя призналась, что половина её заказчиц просит оставить готовую вещь у кого-нибудь до вечера. Людмила предложила попробовать задерживаться по вторникам и четвергам, не всем рынком сразу, а тем, кому это подходит. Вопрос тут же перестал быть простым: одной женщине нужно было забирать внука, другая возвращалась домой с пересадкой, Галина напомнила о закрытии ворот и уборке.

– Давайте не будем сейчас соглашаться, а потом сердиться друг на друга, – попросила Людмила, когда несколько голосов заговорили одновременно. Она присела на свободный край скамьи возле стены, освобождая проход покупателю. – Кто может оставаться, скажите до завтра. По охране и уборке я посчитаю отдельно, Галине лишние часы тоже нужно оплачивать. Попробуем две недели и посмотрим, ходят ли люди.

Тамара отнеслась к предложению недоверчиво, но всё-таки спросила, до скольких. Лида была готова попробовать оба дня, Надя – хотя бы один, пока не перевезла остальные вещи. Зоя, подошедшая в середине разговора, сказала, что ради двух покупателей портить весь вечер не собирается. Людмила не стала уговаривать её при всех. Они договорились начать на следующей неделе и повесить у входа объявление с точными днями, чтобы покупатели не приезжали к закрытым дверям. Ни выручки, ни новых людей пока не прибавилось, однако Галина уже записывала, кто останется, и задавала вопросы о работе на апрель.

Позже, когда они сверяли ближайшие расходы в кабинете, Людмила спросила её прямо, решила ли она остаться. Галина подняла глаза от записей и ответила, что решила, если дальше будут платить вовремя. Сказала спокойно, без попытки смягчить условие, а потом уточнила, можно ли в один из четвергов закончить раньше: ей давно назначили приём, переносить не хотелось. Людмила согласилась закрыть рынок сама и попросила заранее показать, что нужно проверить. Галина достала из папки чистый лист, начала писать, и впервые за всё время её объяснения касались не того, что уже случилось, а обычного предстоящего дня.

В пятницу Зоя заглянула в кабинет ближе к закрытию. Людмила стояла на нижней ступеньке небольшой стремянки и пыталась вытащить с верхней полки шкафа тяжёлую коробку: Галине понадобилось место для текущих бумаг, а всё ненужное годами складывали наверх. Картон прогнулся, из щели посыпались старые календари. Зоя без приветствия поставила сумку на стул, подошла и подхватила коробку снизу. Они опустили её на стол, обе выдохнули и несколько секунд стояли рядом, рассматривая поднявшуюся пыль.

– Ты так себе всё на голову свалишь, – сказала Зоя, снимая с Людмилиного плеча кусочек высохшего скотча. Она оглядела шкаф и привычно засучила рукава. – Нижнее сначала освободи, куда ты это ставить собиралась? Давай бумагу сюда, а коробки на пол. Я всё равно уже закрылась.

Людмила подвинула ей стул и достала чистую тряпку. Они начали разбирать содержимое: пожелтевшие объявления, сломанный дырокол, связку ключей с выцветшими бирками. Зоя безошибочно узнала ключ от давно заменённой двери и рассказала, как его искали перед ноябрьскими праздниками, а потом нашли в пакете с салфетками. Людмила вспомнила тот пакет, подхватила рассказ и впервые за несколько недель не стала заранее обдумывать каждую фразу, обращённую к подруге. Работа сама задавала им знакомый порядок: Зоя сортировала, Людмила протирала полки и складывала то, что решали оставить.

Фотографии лежали в плоском конверте под пачкой старых ценников. На первой Кира сидела между коробками в красном комбинезоне и держала обеими руками громадную булку. Людмила вспомнила комбинезон, купленный с рук, резинку на капюшоне, которая всё время давила дочери на щёки. Зоя придвинула снимок ближе к лампе и начала смеяться: булку дали Кире, чтобы та не просила всё попробовать с соседнего прилавка, а через десять минут ребёнок уже кормил крошками голубей у входа. Людмила села рядом, взяла фотографию за угол и долго смотрела на маленькие пальцы, утонувшие в мякише.

– Ты тогда ещё сказала, что у неё весь рукав в масле, – вспомнила она. Зоя отмахнулась, но улыбка у неё осталась. – А сама ей этот рукав закатала и свою варежку надела. Я вечером её раздевала, смотрю: одна варежка детская, другая твоя, до локтя.

Зоя стала искать другой снимок, где они обе стояли возле первого прилавка. Нашла не сразу, попутно отложила фотографию со снегом до края ступеней и ещё одну, праздничную: бумажные снежинки на стекле, мишура, перекошенная от сквозняка, Геннадий в глубине кадра несёт табурет. Людмила задержала взгляд на его лице. Молодой, худой, в свитере, который она потом много раз чинила на локтях, он смотрел мимо фотографа и, кажется, что-то говорил. Зоя заметила её остановившуюся руку и молча накрыла этот снимок другим, где они вдвоём держали поднос с бутербродами.

– У меня здесь причёска как у завуча, – сказала она, наклоняя фотографию к свету. Людмила посмотрела на высоко начёсанные волосы, на серьёзное лицо подруги и не удержалась от смеха. – Ты не смейся, ты сама мне лак принесла. Сказала, что красиво, а я ведь тебе поверила и так весь день ходила.

Они спорили о том, кто принёс лак, вспоминали первый электрический обогреватель, который грел только одно колено, и салат в большой кастрюле, приготовленный к общему празднику. Людмила вдруг заметила, что больше не следит за Зоиным лицом в ожидании упрёка. Ей хотелось оставить фотографии на столе, вскипятить воду, позвонить Кире и показать ей красный комбинезон, но звонить без спроса не стала. Вместо этого спросила Зою, не хочет ли та чаю, и пошла мыть две кружки, пока подруга собирала снимки в стопку.

Чай пили среди разобранных бумаг. Зоя достала из сумки два яблока, одно протянула Людмиле, другое разрезала маленьким ножом на четвертинки. Она рассказывала о покупательнице, которая третий раз приходила выбирать покрывало и каждый раз приносила новый кусочек обоев, потому что никак не могла решить, какой будет спальня. Людмила слушала, ела яблоко прямо над салфеткой и думала, что подруга всегда умела подмечать в людях смешное, не делая их жалкими. За эту способность рядом с ней отдыхать Людмила и любила их прежние разговоры, ещё до больших денег, дома и бесконечных дел Геннадия.

– Люд, мне бы с тобой посоветоваться, – сказала Зоя, когда чай почти закончился. Она вытерла нож салфеткой, убрала его в чехол и только потом подняла глаза. – У меня поставщик хорошую партию предлагает. Полотенца, летние покрывала, всё то, что сейчас спрашивают. Я старым товаром скоро совсем встану, ты сама видишь.

Людмила кивнула, ещё не понимая, почему у неё сразу напряглись плечи. Зоя объяснила, что несколько ходовых расцветок закончились, покупатели трогают оставшееся, спрашивают другое и уходят. Заказать понемногу можно, но выйдет дороже, да и везти ради нескольких упаковок невыгодно. Подруга говорила толково, как всегда, когда дело касалось её товара, и Людмила задавала обычные вопросы, пока Зоя не назвала сумму. Нужны были семьдесят тысяч; вернуть она рассчитывала частями, из торговли, примерно к лету.

– Я ведь не подарок прошу, – добавила Зоя, заметив, что Людмила отвела взгляд к лежащей на краю стола тетради. Она отодвинула пустую кружку и положила ладонь на фотографии, словно придерживая их. – Ты меня знаешь. Я сестре уже отдаю, понемногу, как обещала. Только если сейчас не закуплюсь, дальше и отдавать будет не с чего.

Людмила посмотрела на эту ладонь, на широкое потемневшее кольцо, которое Зоя носила столько лет. Она помнила, как подруга когда-то привезла им продукты, когда Кира болела, а все деньги ушли на товар; помнила кастрюлю супа, оставленную на плите без просьбы немедленно вернуть. Раньше Людмила могла бы согласиться, не открывая тетради. Потом ещё докупила бы что-нибудь Зое для дома, стараясь таким способом возместить редкие звонки и отменённые встречи. Сейчас в тетради уже были отмечены расходы до следующих поступлений, и свободной строки на семьдесят тысяч не было.

– Я не смогу дать, Зой, – сказала она, заставив себя посмотреть подруге в лицо. Та не двинулась, только чуть убрала пальцы с края снимка. – То, что осталось на рынке, уже распределено. Свет оплатили, у входа сделали, дальше идут обычные платежи и зарплата. Если я отдам тебе эти деньги, на что-то из этого не хватит.