Текст книги "Развод: ты назвал меня базарной бабой?! (СИ)"
Автор книги: Ева Рейн
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)
Начались обычные вопросы. Кому-то было важно оставить прежние вечерние дни, другой женщине хотелось начинать по субботам чуть позже, потому что утром она принимала товар. Мужчина у двери спросил, можно ли будет перейти в другое свободное место, если оно окажется удобнее. Людмила попросила обсудить это отдельно после осмотра, не обещая перемещение вслепую. Галина записывала, иногда уточняла даты и номера, и разговор постепенно переставал зависеть от присутствия Геннадия.
Он стоял рядом со столом, по-прежнему не надев перчатки. Один раз попытался объяснить, почему вечернюю торговлю раньше ограничивали, но Надя, подошедшая после выдачи последнего заказа, спокойно сказала, как они работают теперь. Геннадий выслушал, затем заметил, что у бокового входа зимой нельзя держать место под разгрузку слишком долго. Галина ответила, что время уже распределено и проход освобождают. Он нахмурился, словно её объяснение было недостаточно подробным, и повернулся к ней всем корпусом.
– Галя, ты завтра всё-таки переставь столы ближе к стене, – распорядился он. Администратор в этот момент отмечала просьбу женщины о субботней доставке и не сразу подняла голову. – Я знаю, как тут снег намётывает. Потом опять тележки не пройдут, будете весь день разбираться.
Галина закончила запись, спросила у Людмилы, оставляют ли разгрузку в ранее выбранные часы, и получила ответ, что да. Затем объяснила женщине, куда подъехать, чтобы не мешать входящим покупателям. Геннадий подождал, будто его распоряжение просто не успели обсудить. Никто не повернулся к нему за подтверждением. Администратор не спорила о том, кто здесь главный, не напоминала о ключах и не демонстрировала отказ; она продолжала работу, которую согласовывала с нынешней хозяйкой.
Людмила заметила это не сразу. Она отвечала Тамаре о запасе у стены, услышала Геннадиеву реплику, но впервые не стала следить, обиделся ли он на отсутствие реакции. Раньше ей понадобилось бы сгладить хотя бы взглядом, кивнуть, показать, что его мнение не забыто. Сейчас вопрос был решён, Галина знала, что делать, а торговцам нужен был понятный ответ. Людмила попросила передать ей лист со следующей просьбой и продолжила разговор.
Геннадий надел перчатки. Сказал, что, раз всё обсудили, ему пора, и посмотрел на Людмилу, ожидая хотя бы отдельного прощания. Она кивнула и ответила, что по оставшемуся расчёту будут держать связь через Наталью. Он задержался ещё на секунду, потом повернулся к Лиде, пожелал всем хорошей торговли и пошёл к выходу. Несколько человек попрощались, Павел Ильич поднял руку, но никто не пошёл за ним выяснять, как теперь поступать с рынком.
У двери Геннадий оглянулся. Людмила увидела это краем глаза, пока Галина показывала ей записи, и не прервала фразу. Он вышел, дверь закрылась, в проходе на мгновение стало холоднее. Потом Надя попросила уточнить, кому оставлять готовые вещи, если заказчица задерживается после её рабочего времени, и разговор продолжился. Людмила осталась у стола, хотя тело уже требовало сесть и хотя бы несколько минут ни на что не отвечать.
Лида подошла к ней, когда большинство вопросов закончилось. Сказала, что хорошо, наконец услышали от него самого, а потом спросила, не слишком ли тесно поставлены стулья у её прилавка, не поцарапали ли нижнюю полку. Людмила посмотрела, помогла отодвинуть один и вместе с ней проверила край. Повреждений не оказалось. Эта обычная мелочь неожиданно успокоила сильнее сочувствия: встреча могла закончиться, а они всё равно продолжали находиться здесь, среди товара, стульев и работы на завтра.
Женщина с постельным бельём задержалась дольше остальных. Стояла, сжимая лист с условиями, затем сказала, что весной повторяла Геннадиевы слова не только на рынке, но и дома, знакомым. Ей было стыдно возвращаться к тому разговору, она запиналась и пыталась объяснить, почему поверила Зое. Людмила не стала подсказывать оправдание. Выслушала, сказала, что ей важно, чтобы теперь тем же людям сообщили, как было на самом деле. Женщина кивнула и пообещала рассказать.
Тамара не просила прощения длинно. Подошла, положила ладонь на край стола и сказала, что теперь понимает, почему в марте не было денег. Прежние претензии к Людмиле у неё оставались, она этого не скрывала, но больше не собиралась говорить, будто хозяйка сидела на полученных миллионах. Людмила ответила, что по остальным вопросам готова разговаривать отдельно. Тамара взяла свой лист, свернула аккуратнее и спросила Галину, в какой день лучше прийти обсудить дальнейшую аренду.
Когда люди начали расходиться, Людмила обнаружила, что так и не села после ухода Геннадия. Подвинула к себе стул, опустилась и некоторое время слушала, как Галина прощается у двери. Наталья подошла, спросила, нужно ли ещё что-нибудь уточнить по сегодняшнему. Хозяйка покачала головой. Та напомнила только об оставшемся сроке расчёта и сказала, что свяжется при новых сведениях по продаже. Людмила поблагодарила её за присутствие и проводила взглядом до выхода.
Зоя помогала Наде складывать лишние стулья. Людмила смотрела на них, всё ещё ощущая в груди тугой остаток напряжения, и не могла понять, почему после прямого признания не наступило ожидаемой лёгкости. Она хотела именно этого, добилась, услышала. Но мартовские дни никуда не исчезли, машину не вернули одним разговором, прежняя дружба не восстановилась полностью от того, что сегодня подруга вмешалась правильно. Постепенно стало ясно, что облегчение есть, просто оно не похоже на радость, которую нужно немедленно показать другим.
– Ты сегодня сама сказала, – обратилась она к Зое, когда та вернулась за последним стулом. Подруга остановилась, придерживая его за спинку. – Не стала ждать, пока я начну объяснять за вас обоих. Спасибо, что не дала опять сказать, будто люди просто не так поняли.
Зоя ответила, что слышала, как он подводит к прежнему оправданию, и не могла промолчать. Не добавила, что теперь всё искупила, не попросила оценить, чего ей стоили потерянная помощь и возвращаемый заём. Сказала только, что слишком хорошо знает, какие именно слова произносила сама. Людмила кивнула. Потом спросила, не тяжело ли нести два стула сразу, и взяла один, хотя Зоя уверяла, что справится.
Они отнесли стулья в соседнее помещение, вернулись за сумками и начали собираться. Галина проверила двери, Надя выключила свет у мастерской. На улице оказалось холоднее, чем утром, и Людмила долго не могла попасть пальцами в перчатку, которой держала телефон. Зоя подождала рядом, не пытаясь помочь без просьбы. Дошли до остановки вместе, поговорили о снеге, о том, что перед праздниками покупатели опять стали чаще спрашивать подарочные полотенца, и разошлись, когда подъехал Зоин автобус.
Дома Людмила поставила чайник и позвонила Кире. Дочь ждала известий, но сама не стала дёргать сообщениями во время встречи. Спросила, произнёс ли отец то, о чём договорились, и мать ответила, что да. Рассказала коротко, без пересказа всех остановок и попыток уйти в сторону. Кира помолчала, затем сказала, что рада за неё. Людмила прислонилась к кухонному столу и впервые за весь вечер позволила себе выдохнуть так глубоко, что в горле защипало.
– Я думала, мне будет приятнее это слышать, – призналась она. Дочь не перебивала, и Людмила продолжила после небольшой паузы. – А я смотрела на него и всё вспоминала, как легко он говорил обратное. Сегодня каждое слово пришлось ждать. Но теперь хотя бы никто не сможет сказать, что я сама придумала, будто денег не было.
Кира спросила, поела ли она, и мать неожиданно рассмеялась. Этот вопрос за последние месяцы они задавали друг другу так часто, что он уже стал почти домашней шуткой. Людмила сказала, что сейчас разогреет ужин, и спросила о дочерней работе. Они поговорили ещё немного, договорились увидеться в выходные. После звонка она не открыла папку, оставила её на тумбочке и занялась едой, чувствуя, как возвращается обычный голод.
На следующий день рынок не стал другим целиком. Павел Ильич всё ещё сомневался, стоит ли оставаться на новых условиях, одна женщина попросила отдельный разговор о плате, Тамара пожаловалась, что утром тележку поставили слишком близко к её месту. Людмила выслушивала, уточняла, с чем можно помочь. Но больше никто из пришедших на встречу не спрашивал, почему она скрывает полученные деньги. Разговоры возвращались к реальным неудобствам, и с ними было легче иметь дело, даже когда люди сердились.
Галина собрала первые вопросы по продолжению аренды. Несколько человек хотели остаться, но просили время всё посчитать, один предупредил, что, возможно, закроет торговлю к весне. Людмила не стала принимать это как личную неблагодарность. Сказала, что решение за ним, они заранее договорятся о завершении работы. Она хотела сохранить людей, но не собиралась делать их зависимыми от обещаний, которых потом нельзя выполнить. Вечером они с Галиной отдельно просмотрели обращения и оставили спорные вопросы до встреч с самими торговцами.
Через несколько дней позвонил Геннадий. Людмила увидела имя на экране, когда возвращалась с занятия в студии, и ответила после того, как отошла от шумной остановки. Он сказал, что нашёл покупателя на загородный дом. Человек готов двигаться дальше, оформление и передача предполагаются в январе, поэтому оставленные семейные вещи нужно разобрать заранее. Голос был сухим, деловым, без недавних попыток представить возвращённые деньги помощью. Людмила спросила, согласована ли ожидаемая сумма.
Геннадий подтвердил четыре миллиона пятьсот тысяч. Пока это ещё не был окончательный расчёт: предстояло завершить продажу, но покупатель не требовал скидки, из-за которой пришлось бы искать недостающее. Людмила попросила передать сведения Наталье, чтобы дальнейшие шаги не оставались только телефонным разговором. Он ответил, что передаст, затем снова напомнил о коробках. Не хочет, чтобы при переезде что-нибудь потерялось или чтобы новые владельцы ждали, пока бывшая семья разбирает старые альбомы.
Людмила сказала, что приедет с Кирой. Они выберут день после праздников, до передачи дома, и заранее подтвердят время. Геннадий согласился, добавив, что фотографии его родителей нужно оставить ему. Она ответила, что помнит и ничего чужого забирать не собирается. Разговор закончился без спора. Людмила убрала телефон и некоторое время стояла у ограды, глядя на светящиеся окна дома напротив, пока не почувствовала, что замёрзла.
Оставшиеся четыре с половиной миллиона были записаны в её папке давно. Теперь за суммой снова возникло место, где стоял их семейный стол, где Кира оставляла книги и где весной Людмила подписывала коробки, не зная, когда сможет вернуться за ними. Она не передумала насчёт возврата. Просто поняла, что забрать фотографии будет труднее, чем согласовать день по телефону. Нужно будет войти в дом, выбрать своё и выйти, не оставляя там ещё одной надежды на другой исход.
Вечером она написала Кире о покупателе. Дочь ответила не сразу, потом предложила несколько январских дней и попросила обязательно дождаться её для разбора. Людмила выбрала подходящий, передала Геннадию и записала дату рядом со сроком расчёта. После этого достала из шкафа два больших чистых пакета, сложила в один пустые конверты для фотографий и убрала всё до поездки. Делать остальное сейчас не требовалось, и она пошла на кухню готовить ужин.
: . В тексте около 4000 слов; однофразных абзацев нет.
Глава 13. Я не подарю тебе наш дом
Глава 13. Я не подарю тебе наш дом
Такси остановилось у знакомой калитки, и Людмила несколько секунд не выходила, разглядывая расчищенную дорожку. Снег лежал высокими плотными кучами, возле крыльца виднелись следы от недавно переносимых коробок. В январском свете дом казался ниже, чем она помнила, хотя ничего в нём не изменилось. Людмила рассчиталась, взяла сумку и два сложенных пакета, приготовленных ещё в декабре, и только потом толкнула дверцу. Водитель спросил, не нужно ли подождать, но она ответила, что пока не знает, сколько времени займёт разбор.
Кира побывала здесь накануне. На выбранный прежде день ей перенесли рабочую встречу, и дочь заранее договорилась с матерью, что заберёт свои школьные вещи отдельно, а общие альбомы они посмотрят уже дома у Людмилы. Вечером прислала фотографии коробок, объяснила, что отложила отцовские снимки с его родителями и оставила рядом всё, в чём не была уверена. Людмила не стала искать новый общий день: передача дома приближалась, а дочь уже успела выбрать своё. Теперь у неё были понятные пометки, пустые конверты и время, о котором Геннадий подтвердил ещё утром.
Дверь открыла Вероника. На ней были домашние брюки и тёплая кофта с закатанными рукавами; возле виска выбилась прядь, которую она убрала тыльной стороной ладони. Она отступила, пропуская Людмилу, сказала, что Геннадий сейчас подойдёт, и вернулась в комнату у лестницы. Там на полу стоял раскрытый чемодан, на спинке кресла лежали платья, а рядом с дверью громоздились пакеты. Людмила сняла сапоги, нашла на полке свободное место и не стала искать глазами тапочки, которые раньше ждали её здесь.
В прихожей стало заметно пустее. Исчезла широкая ваза с полки, на стене светлел прямоугольник, оставшийся после снятой картины. Людмила помнила, как долго они выбирали для неё место: Геннадий говорил, что слишком низко, она просила отойти и посмотреть со стороны, Кира стояла рядом, держа гвозди в ладони. Теперь на крючке висела только рулетка, оставленная кем-то после измерений. Людмила поправила ремень сумки и прошла дальше, не задерживаясь у пустого участка стены.
– Коробки в той же комнате, – сказала Вероника, появляясь в дверях. Она держала стопку полотенец и на секунду остановилась, будто собиралась положить их в шкаф, а потом вспомнила, что шкаф тоже разбирают. – Кира вчера подписала, где её оставшееся, а где фотографии. Я ничего оттуда не брала.
Людмила поблагодарила и спросила, можно ли поставить сумку на свободный стул. Вероника кивнула, затем опустила полотенца на чемодан и начала складывать заново. В этот раз она не торопилась освободить дом от вещей бывшей хозяйки, не давала советов, что той следует забрать. Людмила видела усталость в её движениях, но не знала, нужно ли что-нибудь говорить. Между ними не возникло близости от того, что теперь обе собирали здесь свои вещи.
Вероника сама сказала, что переезжает отдельно. Произнесла это, не поднимая головы, пока выравнивала край полотенца. После продажи доли Геннадий предложил ей какое-то время оплачивать их повседневные расходы из собственных денег, потому что ему нужно рассчитываться и искать, чем заниматься дальше. Людмила ответила, что это вопрос между ними. Вероника кивнула, словно именно такого ответа ожидала, и добавила, что не просит ничего менять ради их отношений.
– Я могла бы платить за еду и счета, – сказала она после паузы. В голосе не было прежней уверенности, с которой она объясняла Людмиле, как правильно отпустить мужчину. – Но стоило спросить, на сколько времени и что собирается делать он, как опять получилось, что я не умею поддерживать. Я больше не хочу так жить.
Людмила посмотрела на её руки, удерживавшие край чемодана. Хотелось сказать, что весной Вероника вполне соглашалась с похожими требованиями, когда платить должна была другая женщина. Но напоминание не дало бы ничего, кроме короткого удовольствия от чужой неловкости. Она не собиралась ни утешать, ни подводить итог Вероникиному выбору. Сказала, что пришла за архивом и не станет обсуждать, как Геннадий будет жить дальше. Та ответила, что понимает, и снова занялась вещами.
Геннадий вошёл, когда Людмила уже раскрыла первую коробку. Поздоровался, спросил, как доехала, и остановился у дверного косяка. Он выглядел не так, как на декабрьской встрече: в домашнем свитере, с усталым лицом, без той собранности, которая помогала ему держаться перед людьми. Людмила заметила седину возле висков и тут же отвела взгляд к бумагам. Ей не хотелось начинать с жалости. Он сказал, что фотографии его родителей лежат отдельно, Кира вчера всё показала, и предложил принести ещё один стул.
Они устроились в небольшой комнате возле кладовой. На столе стояла лампа, которую Людмила когда-то использовала для рукоделия, рядом лежали ножницы и рулон скотча. Кира оставила несколько записок: какие школьные грамоты уже забрала, где нашла старые письма, какие фотографии хочет получить в копиях. Людмила прочитала её аккуратный почерк и почувствовала благодарность за эту простую подготовку. Теперь не нужно было гадать, что важно дочери, или спорить об этом при отце.
В первом альбоме были семейные праздники. Людмила осторожно переворачивала плотные страницы, придерживая пожелтевшую плёнку. Кира с огромным бантом, Кира без переднего зуба, Геннадий в смешном бумажном колпаке, который дочь заставила его надеть за столом. На одной фотографии Людмила стояла возле плиты с полотенцем через плечо и смеялась, повернувшись к человеку за кадром. Она не помнила, что именно он сказал тогда, но помнила сам вечер: гости задержались, пирог пришлось разрезать ещё горячим, а после все вместе мыли посуду.
Геннадий наклонился, посмотрел на снимок и напомнил, что пирог немного подгорел снизу. Людмила ответила, что это он вовремя не услышал таймер. Он слабо улыбнулся, и на несколько секунд разговор стал обычным, знакомым, без поиска, кто виноват в сегодняшнем. Она не стала отбирать у прошлого эту короткую лёгкость. Пирог действительно подгорел, они действительно смеялись, и вечером она была счастлива в своём доме рядом с мужем, которого любила.
Дальше попались фотографии со школьного праздника. Кира стояла у окна в светлом платье, сердитая из-за тугих кос, а Геннадий пытался рассмешить её за спиной фотографа. Людмила вспомнила, как гладили платье поздно ночью, потому что дочка в последний момент решила надеть другое, как утром искали белые носки и как она сама потом опоздала на работу. Всё это было утомительным, обычным и дорогим ей. Она отложила несколько снимков в конверт для Киры, написала на нём год и попросила Геннадия посмотреть, нет ли здесь того, что он хочет оставить себе.
Он выбрал две фотографии, где была его мать. Людмила согласилась, предложила сделать копии остальных, если понадобятся, и вернулась к коробке. Среди альбомов лежали открытки, детские рисунки, несколько маленьких украшений для ёлки. Одно Кира сделала в школе из картона и блёсток, и Геннадий когда-то повесил его на самое видное место, несмотря на Людмилины попытки собрать ёлку в одном цвете. Теперь блёстки осыпались на стол. Она смахнула их на ладонь и улыбнулась, представляя, как дочь будет защищать своё изделие даже сейчас.
Вероника заглянула сказать, что ненадолго уезжает отвезти часть вещей. Геннадий кивнул, не предложив помочь, и только спросил, вернётся ли она за остальным сегодня. Та ответила, что вернётся, взяла сумку с пола и вышла. Через некоторое время хлопнула входная дверь. Людмила услышала, как снаружи открыли багажник, затем в доме стало тихо. Она сложила подготовленные конверты в коробку, собираясь перейти к последнему альбому, но Геннадий попросил на минуту остановиться.
– Люда, пока мы здесь вдвоём, я хочу поговорить, – сказал он. Она оставила альбом на коленях и посмотрела на него. – Не про Веронику. С ней мы сами решим. Про дом и про то, что ещё можно не делать.
Людмила почувствовала, как тёплое воспоминание о картонной игрушке сразу отступило. Она уже знала сумму остатка, срок расчёта, предполагаемую передачу покупателю. Знала и то, что Геннадий согласился на всё это сам, когда просил время. Но обстановка действительно действовала: лампа, знакомый стол, альбом у неё на коленях делали невозможным холодное ощущение чужого имущества. Людмила положила альбом рядом и спросила, что он имеет в виду.
– Прости мне эти четыре с половиной миллиона, – произнёс Геннадий. Впервые он сказал это без обходных слов о помощи, взаимных уступках и будущей выгоде Киры. – Долю я продал, деньги отдал. Дом можно оставить, пока всё ещё не закончено. Я больше к рынку не подойду, в дела твои лезть не буду. Живи, как считаешь нужным.
Людмила смотрела на него. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы отделить прямоту просьбы от того, что она означала. Он не предложил, как будет возвращать остаток другим способом, не назвал срок, за который заработает недостающее. Попросил отменить долг, чтобы не терять дом, и в обмен пообещал не вмешиваться туда, где давно не имел права распоряжаться. При этом в его лице был настоящий страх, не только привычная попытка вызвать жалость, и именно это делало разговор тяжёлым.
– Я не уменьшу сумму, – ответила она. Геннадий опустил глаза, и Людмила заставила себя продолжить, хотя хотелось оставить один короткий отказ. – Мы это уже согласовали. Деньги должны вернуться рынку полностью. Я не буду оплачивать сохранение дома за счёт того, что осталось невозвращённым.
– Ты говоришь так, будто это просто чужие стены, – сказал он. Геннадий положил ладонь на стол, возле осыпавшихся блёсток. – Мы здесь столько прожили. Ты сама сейчас фотографии смотрела, улыбалась. Неужели ничего не осталось, ради чего можно остановиться?
Людмила ответила, что осталось много хорошего. Она не собирается выбрасывать альбомы или объяснять Кире, будто все семейные вечера были притворством. Но ни фотографии, ни воспоминания не возвращают денег, которыми он распорядился для себя. Геннадий сказал, что рынок уже работает, люди получают своё, самая тяжёлая часть позади. Людмила услышала в этом почти точное повторение Вероникиных слов в кафе: раз удалось справиться, значит, можно перестать требовать с того, кто создал нужду.
Она напомнила, чем были оплачены первые месяцы. Машина, её собственные средства, работа Галины, терпение людей, которые не получали вовремя обещанного, усилия, чтобы убедить новых торговцев прийти. Всё это случилось не вместо возвращения долга, а потому, что хозяйство нужно было удержать до него. Геннадий выслушал, не глядя на неё, затем сказал, что тоже многое потерял. Долю, привычное дело, отношения с дочерью, спокойствие. Людмила не стала спорить с самим фактом его потерь. Спросила только, почему они снова должны стать основанием для её уступки.
– Потому что ты меня знаешь, – ответил он. В голосе появилась усталость, которую она слышала у него в редкие тяжёлые дни ещё задолго до Вероники. – Ты знаешь, что для меня этот дом. Куда я теперь со всем этим? В маленькую квартиру, с коробками, начинать заново в моём возрасте?
Людмила посмотрела на лежавшие возле её ног пакеты. Весной она уже начинала заново, в небольшой квартире, среди коробок, с документами рынка на кухонном столе. Он тогда не спрашивал, удобно ли ей и куда поставить вещи, только напоминал, что мог оставить меньше. Сейчас повторить его слова казалось слишком лёгким и слишком жестоким способом закончить разговор. Она сказала, что ей жаль, как всё завершилось, но жить ему будет где. Дом придётся продать, чтобы рассчитаться с тем, что он сам использовал.
Геннадий спросил, неужели ей совсем не хочется оставить хотя бы что-то прежнее. Людмила взяла со стола открытку, подписанную Кирой в детстве, и положила в свой конверт. Ей хотелось оставить многое: фотографии, детские рисунки, память о людях, которыми они когда-то были. Но он предлагал сохранить не общее прошлое, а собственное нынешнее удобство, при этом право на такую уступку выводил из её привязанности. Она поставила конверт вертикально в коробке, чтобы не помять, и подняла голову.
– Я не подарю тебе наш дом, Гена, – сказала она. Он нахмурился, словно она забирала то, что при разделе уже осталось ему. – Ты хочешь сохранить его за счёт денег рынка. Я бы отказалась от четырёх с половиной миллионов, а жить здесь продолжил бы ты. На это я не согласна.
Он отвернулся к окну. За стеклом были видны дорожка, засыпанный снегом край клумбы и ветви яблони, которую они когда-то фотографировали рядом с Кирой. Людмила не стала торопить его с ответом. Она слышала в доме каждый мелкий звук: как потрескивает радиатор, как скрипнуло кресло под его движением, как по столу соскользнула забытая открытка. Всё это было знакомым и больше не давало Геннадию права решать за неё.
– Значит, всё зря, – сказал он после паузы. Людмила подняла упавшую открытку, разгладила угол и положила к остальным. – Столько лет прожили, а в конце всё равно только цифры. Я думал, ты хотя бы здесь вспомнишь, кем мы друг другу были.
Она ответила, что именно здесь всё и помнит. И как была счастлива, и как собирала вещи, пока в соседней комнате распоряжалась другая женщина. Одно не отменяет другого. Людмила не собирается ещё раз обсуждать прощение долга; фотографии заберёт, снимки его родителей оставит, деньги ожидает в согласованный срок. Геннадий попытался заговорить снова, но она попросила дать закончить разбор. Ей нужно было вызвать машину, а не начинать ещё один круг того же разговора.
Последний альбом оказался почти пустым. Несколько снимков с семейных ужинов, билеты, которые Кира зачем-то вклеила рядом с фотографией поездки, открытка от дальних знакомых. Людмила проверила, что ничего не осталось между страницами, закрыла обложку и положила в коробку. Геннадий сидел молча. Он больше не помогал выбирать, но и не пытался удержать вещи. Когда она спросила, можно ли забрать конверт с их общими ранними снимками, ответил, что можно, только пусть потом пришлёт копию фотографии с его отцом.
Людмила согласилась и записала это на листке, чтобы не забыть. Не отказала из обиды и не предложила сама привезти ему копии, когда будет удобно. Сделает, отправит, на этом обычная просьба закончится. Она закрыла коробки, укрепила дно одной скотчем и вызвала машину, предупредив о вещах. Пока ждала, прошла в прихожую, надела сапоги и посмотрела, не осталось ли чего-нибудь личного на полках. Всё нужное она забрала ещё весной.
Геннадий вынес одну коробку к двери. Людмила поблагодарила за помощь, взяла пакет с лёгкими конвертами и открыла калитку приехавшему водителю. Тот помог уложить вещи в багажник, спросил адрес и вернулся в машину. Бывшие супруги остались возле крыльца на несколько секунд. Геннадий сказал, что у неё будет время ещё подумать до завершения продажи. Людмила ответила, что решение не изменится, и попросила сообщать Наталье о ходе расчёта.
Она не оглянулась из машины сразу. Сначала проверила, не придавлен ли пакет, пристегнулась, ответила водителю на вопрос о дороге. Только когда тронулись, посмотрела в боковое окно. Геннадий стоял у калитки, держась за её край, за его спиной виднелась очищенная дорожка. Людмила запомнила этот вид без попытки придать ему окончательный смысл. Потом повернулась к дороге и написала Кире, что всё забрала и вечером расскажет, какие фотографии нашла.
До конца января дом был продан. Покупатель завершил расчёт, Геннадий передал имущество и ключи, а оставшиеся четыре миллиона пятьсот тысяч поступили непосредственно предприятию, которому принадлежал рынок. Людмила увидела подтверждение утром, уже в кабинете. На этот раз не пришлось несколько раз пересчитывать сумму: она знала, чего ждёт, и всё равно долго не могла перейти к следующему действию. Первый платёж в два миллиона семьсот тысяч и нынешнее поступление вместе закрывали весь долг – семь миллионов двести тысяч рублей.
Она позвонила Наталье и передала подтверждение. Та проверила, что расчёт завершён полностью, и сказала это без привычного добавления о следующем шаге, которого ещё нужно ждать. Больше не оставалось невыплаченной части, обещания продать что-нибудь позже или условия, зависящего от Людмилиной уступчивости. Деньги вернулись туда, откуда были выведены. Наталья уточнила, какие завершающие бумаги сохранит у себя, какие передаст Людмиле, и на этом разговор впервые действительно закончился.
– Значит, всё? – спросила Людмила, уже приготовившись попрощаться. Она смотрела на календарь, где ещё стояла отметка о крайнем сроке. – По этой сумме больше ничего от него не нужно ждать?
Наталья подтвердила, что обязательство исполнено полностью. Людмила поблагодарила её, договорилась забрать подготовленное и положила телефон на стол. Несколько секунд сидела неподвижно, затем встала и сняла с края календаря бумажную закладку. Это было почти смешное действие после стольких месяцев, но другого она пока не придумала. На освободившееся место не стала записывать ничего нового.
Галина вошла с вопросом о февральских расходах. Людмила показала ей подтверждение, сказала, что Наталья проверила завершение расчёта, и администратор села напротив, не торопясь открывать свой журнал. Они помолчали, потом вернулись к делу. Предстояло обеспечить окончание оплаченного года, сохранить запас, определить порядок необходимых работ. Закрытый ряд не собирались открывать одним решением только потому, что сумма на счёте позволяла уже не считать каждую мелочь с прежним страхом.
Личный вклад Людмилы тоже вернули. Ровно четыреста тысяч рублей, которые она внесла в хозяйство после продажи машины, были давно записаны отдельно и теперь могли быть выплачены без ущерба обязательствам рынка. Не вся выручка от машины: сто сорок тысяч она тогда оставила на собственную жизнь, а в предприятие передала именно четыреста. Людмила проверила эту запись вместе с подтверждением возврата и почувствовала, что впервые может смотреть на свои деньги без вопроса, у кого из работников из-за них окажется отсрочена оплата.
Она не стала в тот же день выбирать другую машину. Сохранила возвращённую сумму на своём счёте, оставив себе время решить, что действительно нужно. У неё уже сложились дороги до рынка, до Киры, до студии; что-то было неудобно, с чем-то она привыкла справляться. Покупать немедленно ради доказательства, что мартовская потеря исправлена, не хотелось. Достаточно было знать, что личный вклад возмещён полностью и больше не держит её привязанной к незавершённому расчёту.
Зоя закрыла свой заём у Геннадия в те же январские дни. Она возвращала деньги частями с лета, как было записано, и после праздничной торговли смогла внести последний платёж. Переписку вела коротко, сохраняла подтверждения, не обсуждала с ним ни Людмилу, ни рынок. Геннадий отметил, что получил всё, и на этом между ними не осталось обещанного продления, будущей закупки или повода требовать благодарной поддержки. Зоя перечитала ответ, сложила бумаги в конверт и убрала в ящик дома.
С сестрой они закончили рассчитываться по своему графику. Последняя сумма ушла после очередной продажи, которую Зоя заранее включила в расчёт, не вынимая деньги из новой закупки. Сестра позвонила вечером, сказала, что всё получила, и спросила, как у неё дела. Зоя приготовилась снова объяснять, почему так вышло с годовой оплатой, но та заговорила о другом: собиралась приехать в выходные и хотела знать, будет ли Зоя дома. Они долго выбирали день, обсуждали ужин, и впервые за много месяцев разговор не начинался и не заканчивался долгом.
