Текст книги "Развод: ты назвал меня базарной бабой?! (СИ)"

Автор книги: Ева Рейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

– Что ты за это хочешь? – спросила она. Голос прозвучал устало, и Людмила подтянула к себе стул, чтобы не сидеть на самом краю. – Просто скажи сразу, Гена. Мы уже достаточно поговорили вокруг.

– Чтобы ты перестала устраивать эту историю с деньгами рынка, – ответил он после короткой паузы. Мягкость в голосе ещё сохранялась, но слова пошли быстрее, будто теперь можно было наконец говорить о главном. – Не ходила по людям, не собирала против меня бумаги. Мы разделились, у каждого своё. Я тебе помогаю, ты живёшь спокойно.

Людмила посмотрела на две чашки, стоявшие на полке, и задержалась глазами на синей, привезённой из дома. Ещё во вторник она сидела напротив него и ждала, что он хотя бы признает её право спросить о пропавших средствах. Теперь он предлагал ей небольшую сумму каждый месяц и рассчитывал, что ради неё она перестанет выяснять, что произошло с деньгами восемнадцати торговцев. Ей не требовалось придумывать ответ немедленно, и она позволила себе несколько секунд молчания. Геннадий не выдержал первым и спросил, слышит ли она его.

– Слышу, – ответила Людмила. Она положила ладонь на лист с расчётами, чтобы перестать теребить его край. – Содержание мне не нужно. Возвратом денег рынка я буду заниматься, и прекращать это в обмен на твои переводы не собираюсь.

Геннадий заговорил раздражённо, напомнил о проданной машине и о том, что Людмила сама создаёт себе трудности. Она выслушала несколько фраз, потом сказала, что предложение поняла и ответ уже дала. На этот раз ей удалось закончить разговор, не объясняя заново ни Зоину расписку, ни февральскую оплату, ни собственный выбор. После звонка Людмила некоторое время сидела, прижав телефон к столу, и чувствовала, как постепенно отпускает напряжение в плечах. Отказ не прибавил денег и не сделал предстоящую неделю легче, но возвращаться к разговору ей не хотелось.

Сообщение Галины пришло через несколько минут. Та подтвердила поступление и написала, что утром подготовит оплату людям в согласованном порядке, а копии, о которых просила Наталья, уже сложены в кабинете. Людмила перечитала сообщение, ответила, во сколько приедет, и только после этого убрала листы в папку. На завтра нужно было поставить будильник раньше, чем обычно: машины у неё больше не было, а до рынка предстояло ехать на автобусе. Она приготовила одежду, положила возле сумки нужные ключи и пошла разогревать оставшийся ужин, пока телефон лежал на столе экраном вниз.

: . В ней завершены события вторника–четверга первой мартовской недели.

Глава 3. Не проси меня уговаривать маму

Глава 3. Не проси меня уговаривать маму

Геннадий уже сидел у окна, когда Кира вошла в кафе, придерживая локтем сумку и расстёгивая пальто. Он заметил её раньше, чем она успела оглядеть зал, поднял руку и улыбнулся той обычной улыбкой, с которой встречал после долгой поездки или трудного рабочего дня. На столе перед ним стояла чашка кофе, рядом лежало сложенное меню, а второй стул был отодвинут, будто он только что поправлял его специально для неё. Кира почувствовала, как немного отпускает напряжение, с которым шла сюда от работы. После рассказа матери она несколько дней не знала, как разговаривать с отцом, и всё же согласилась пообедать, когда он написал утром в пятницу.

– Привет, – сказал Геннадий, поднявшись ей навстречу. Он обнял её за плечи, поцеловал в висок и забрал пальто, чтобы повесить на спинку свободного стула. – Давно тебя нормально не видел. Всё у тебя работа да работа, даже поесть вместе некогда.

Кира села, убрала сумку под стол и посмотрела на него внимательнее. Отец выглядел почти как обычно: свежая рубашка, чуть уставшие глаза, знакомая привычка поправлять манжету, прежде чем взять чашку. Ей трудно было соединить этого человека с тем, как мать во вторник сидела на краю дивана и рассказывала о разговоре у рыночного кабинета. В детстве Геннадий тоже часто бывал занят, но мог приехать за ней вечером, если задерживались занятия, и ждал у входа, пока она прощалась с подругами. Кира хорошо помнила и это, и собственную радость, когда узнавала его среди родителей; теперь ей хотелось понять, что из прежнего осталось между ними.

– У меня до двух перерыв, – сказала она, раскрывая меню. Кира провела взглядом по строчкам, почти не разбирая названий, и выбрала первое подходящее блюдо. – Потом надо вернуться. Но сейчас можем спокойно посидеть, я всё срочное с утра закончила.

Геннадий спросил, как у неё дела, и на этот раз не перебил после первых слов. Кира рассказала о работе, о том, что в последние недели ей поручили больше самостоятельных задач, и о стажировке, на которую отправили её заявку. Окончательного ответа ещё не было, предстояло ждать до конца мая, но само участие уже перестало казаться несбыточной возможностью. Она давно хотела попасть в эту программу, несколько раз откладывала подготовку из-за текущих дел, а теперь всё-таки закончила и передала необходимые материалы. Пока говорила, Кира поймала себя на том, что начинает объяснять подробнее, чем собиралась, потому что отец смотрел на неё и задавал вопросы.

– Это на сколько уехать надо? – уточнил он, когда официантка принесла воду. Геннадий отодвинул стакан ближе к дочери и выждал, пока рядом со столом никого не останется. – На месяц? Или у вас там дольше?

– На три, летом, – ответила Кира. Она улыбнулась, не удержавшись от мысли о том, что ещё недавно боялась даже подавать заявку. – Если возьмут. Пока рано что-то решать, но на работе уже знают, что я согласна ехать.

Отец спросил, где она будет жить, сколько потребуется на дорогу и сохранят ли ей оплату. Кира объяснила, что часть расходов предусматривает сама программа, остальное она понемногу откладывала заранее. Разговор был практическим, привычным, и от этого ей стало легче: о таких вещах с Геннадием всегда получалось говорить, пока он не начинал решать всё вместо неё. Она рассказала, какие варианты проживания смотрела, почему не хочет селиться слишком далеко и сколько примерно нужно иметь на первое время. Геннадий выслушал до конца, потом накрыл меню ладонью, словно вопрос уже можно было считать решённым.

– Дорогу и жильё я тебе оплачу, – сказал он. Кира подняла на него глаза, и он кивнул, подтверждая, что говорит всерьёз. – Не надо там выбирать самое дешёвое только потому, что жалко денег. У тебя есть отец, который может помочь.

Предложение оказалось неожиданно приятным. Кира уже представляла, как придётся совмещать обычные расходы дома с поездкой, и не считала свои накопления достаточными для любого непредвиденного случая. В двадцать семь лет ей хотелось справляться самой, но она не видела ничего постыдного в помощи, которую родитель предлагает без упрёков. Особенно сейчас, когда после развода любое общение с отцом грозило превратиться в выбор между ним и матерью. Кира поблагодарила, оговорилась, что сначала нужно дождаться приглашения, и Геннадий снова улыбнулся, будто именно такой реакции ждал.

– Разумеется, дождёмся, – ответил он. Геннадий взял стакан, отпил и поставил на прежнее место, аккуратно совместив его с влажным кружком на столе. – Я же не перестал быть твоим отцом оттого, что мы с мамой разошлись. И о ней тоже не забываю, хотя она сейчас всё принимает не так.

Кира посмотрела на него поверх стакана. Официантка принесла еду, пришлось отодвинуть приборы и освободить место, и несколько секунд можно было ничего не отвечать. Она заметила, что отец дождался, пока перед ней поставят тарелку, прежде чем продолжить, и ей стало немного неуютно от этой выдержанной паузы. До сих пор они говорили о её работе и будущем, а теперь мать появилась в разговоре как человек, который мешает отцу спокойно заботиться о семье. Кира положила салфетку на колени и спросила, что именно он имеет в виду.

Геннадий рассказал, что предложил Людмиле ежемесячно давать деньги на жизнь, а та отказалась, хотя уже продала машину. Он говорил с явным недоумением, перечисляя удобства, от которых бывшая жена, по его мнению, отказывалась из упрямства. Кира знала о продаже, помогала выбирать фотографии для объявления и помнила, с каким выражением мать смотрела во вторник на ключи возле двери. Теперь ей впервые пришло в голову, что, возможно, часть трудностей действительно можно было бы уменьшить, не отказываясь от разбирательства с рынком. Она ещё не знала, каким условием отец сопровождал свою помощь.

– Ты ей просто предложил переводить каждый месяц? – спросила Кира. Она отложила вилку, потому что не хотела обсуждать это между кусками еды и потом вспоминать, не пропустила ли что-нибудь важное. – На её расходы? Или это деньги, которые должны вернуться рынку?

– На её расходы, – ответил Геннадий. Он слегка нахмурился, словно сама необходимость разделять эти вопросы была неприятной. – С рынком она сама пусть работает, она его выбрала. Но жить-то человеку надо. Я это понимаю, а она сейчас даже нормальное предложение слышать не хочет.

Кира вспомнила, как мать составляла отдельный расчёт на еду и квартиру, будто вынуждена была оправдываться за то, что ей самой тоже понадобятся деньги. Ей хотелось избавить её хотя бы от этой тревоги. Она не собиралась убеждать Людмилу забыть о предоплате, не верила, что обида на Веронику объясняет всё происходящее, но временная помощь казалась чем-то, о чём можно поговорить без предательства. Кира осторожно сказала, что спросит у матери, почему та отказалась. Геннадий сразу подался к ней через стол, и в этой поспешности было что-то, заставившее её насторожиться.

– Вот и объясни ей спокойно, – произнёс он. Отец придвинул к себе тарелку, хотя до этого почти не притрагивался к еде. – Тебя она хотя бы послушает. От меня любое слово воспринимает так, будто я специально хочу ей навредить.

– Пап, она не просто так расстроена, – сказала Кира. Она старалась говорить негромко, но чувствовала, как постепенно возвращается напряжение, с которым входила в кафе. – Люди действительно заплатили за год. Денег у неё нет. Ты сказал при них, что всё передал ей, а она ничего не получила.

Геннадий замолчал, глядя на дочь. На секунду ей показалось, что сейчас он наконец объяснит то, чего она не понимала со вторника: назовёт перевод, покажет документ или хотя бы скажет, что произошла ошибка. Вместо этого отец спросил, долго ли мать рассказывала ей свою версию. Кира почувствовала, как от этих слов исчезает прежнее удобство разговора. Она хотела услышать о деньгах, а ей предложили оценить, насколько сильно на неё уже успели повлиять.

– Мы с мамой взрослые люди, – продолжил Геннадий, не дожидаясь ответа. Он говорил сдержанно, но Кира хорошо знала эту сдержанность: ей предшествовало раздражение, которое пока считалось ненужным показывать. – Она получила имущество. Очень немаленькое. А сейчас выходит, что я виноват ещё и в том, что ей надо этим заниматься.

– Я не спрашиваю, кто виноват в разводе, – ответила Кира. Она убрала ладонь со стакана и положила её на край стола, чтобы отец видел, что она готова выслушать ответ. – Я спрашиваю, куда делась оплата людей. Мама ведь не может сказать им, что больше никому ничего не должна.

Геннадий выдохнул и откинулся на спинку стула. Потом заговорил о том, что бывшая жена сама давно хотела вернуться на рынок, что никто не заставлял её выбирать именно это хозяйство и что теперь она пытается свести разочарование к его отношениям с Вероникой. Кира слушала, замечая, как в каждом объяснении исчезает её вопрос. Ей стало неловко перед самой собой за то облегчение, которое она испытала, когда отец предложил оплатить стажировку. Ещё несколько минут назад казалось, что за этим столом можно просто быть дочерью и рассказывать о своей жизни.

– Ладно, – сказал Геннадий, чуть смягчив голос. Он потянулся к чашке и снова поставил её, так и не сделав глотка. – Ты мне лучше объясни, что она сейчас вообще собирается делать. С кем советуется? Кто ей говорит, что надо всё это затевать?

Кира замерла, вспомнив Наталью и собственную руку с телефоном, который она во вторник протянула матери. Отец не мог знать, что именно она помогла найти контакт, и всё же вопрос попал так точно, что захотелось немедленно оправдаться. Она удержалась, спросила, зачем ему это, и Геннадий ответил, что хочет понимать, кто вмешивается в их семейные дела. Потом уточнил, какие бумаги Людмила забрала, что ещё просит у Галины и получила ли уже сведения о платежах. Он задавал вопросы один за другим, как задавал бы их человеку, приехавшему отчитаться о работе.

– Ты же у неё бываешь, – добавил он, заметив, что Кира молчит. Геннадий немного наклонил голову, пытаясь поймать её взгляд. – Скажи хотя бы, сколько у неё после продажи машины осталось. Она всё туда отдала или что-то себе оставила?

– Я не буду тебе это рассказывать, – ответила Кира. Голос прозвучал тише, чем она рассчитывала, но повторять не пришлось: отец услышал сразу. Она придвинула к себе сумку, которая стояла возле ножки стула, и положила на колени. – Если тебе нужно узнать, как она живёт, спроси её. Я не собираюсь считать для тебя её деньги.

Геннадий нахмурился и сказал, что она делает из обычного вопроса что-то неприличное. Кира смотрела на его руки, лежавшие по обе стороны тарелки, и вспоминала, как он несколько минут назад спрашивал о дороге и жилье. Тогда ему были нужны подробности её будущего, сейчас – подробности маминой жизни, и разница между этими разговорами становилась всё яснее. Она не должна была приносить ему имена, суммы и содержание чужих разговоров, чтобы доказать, что по-прежнему любит отца. Но произнести это так, чтобы он не назвал её неблагодарной, Кира пока не умела.

– Ты хотя бы предупреждай, если она опять куда-то что-то отправляет, – сказал Геннадий, уже не возвращаясь к стажировке. Он говорил почти деловито, словно они остановились на способе обмениваться нужными сведениями. – Потом поздно будет разбираться. Услышала, что собирается делать, – напиши мне, я с ней сам поговорю.

Кира подняла на него глаза. Он ждал согласия, не замечая или не желая замечать, как она отодвинулась от стола и перестала притрагиваться к еде. Теперь ей было ясно, что предложение поговорить с матерью о временной помощи он уже счёл согласием участвовать во всём остальном. Отец не просил её выбрать сторону прямо, но ожидал, что она воспользуется доверием Людмилы в его интересах. Кира почувствовала злость, а вслед за ней – неприятное желание поскорее закончить обед, чтобы не услышать следующую просьбу.

– Не проси меня уговаривать маму, – сказала она. Кира медленно застегнула сумку и оставила ладонь на застёжке, чтобы удержаться от торопливых движений. – Я хотела поговорить с ней о помощи, а ты просишь следить, что она делает. Я этого не буду.

– Следить! – повторил Геннадий, и теперь раздражение уже не скрывалось. Он посмотрел в сторону соседнего столика, потом снова на дочь и понизил голос. – Ты где таких слов набралась? Я тебя попросил помочь своим родителям договориться. Тебе самой не надоело, что мать постоянно из-за этого переживает?

Кира вдруг очень ясно увидела мать на диване, с мокрыми щеками и стаканом воды в руках. Ей действительно хотелось, чтобы та перестала переживать, спокойно ела, спала, не прислушивалась к каждому сообщению от торговцев. Геннадий говорил о том же желании, но предлагал добиться этого за счёт человека, которому и без того приходилось объясняться за чужие поступки. Кира не знала, сколько времени займёт возврат денег и удастся ли вообще получить всё, но не могла считать мамино молчание подходящей платой за семейное спокойствие. Она сказала, что будет поддерживать мать, пока та разбирается с рынком, и сведения об этом отцу передавать не станет.

– Тогда и с поездкой, наверное, сама разберёшься, – произнёс Геннадий после паузы. Он говорил без угрозы, почти равнодушно, однако Кира заметила, как внимательно он следит за её лицом. – Раз у нас теперь даже спросить ничего нельзя.

Ей стало больно быстрее, чем она успела рассердиться. Ещё недавно он сам предложил оплатить жильё, а теперь его готовность помочь зависела от того, согласится ли дочь отвечать на вопросы о матери. Кира кивнула, почувствовав, как тесно стало в горле, и сказала, что со стажировкой будет разбираться сама. Потом достала карту и попросила официантку отдельно посчитать её обед. Геннадий начал возражать, но она не стала объяснять, что речь уже не о стоимости еды; спокойно дождалась оплаты и поднялась, придерживая сумку у бедра.

Отец встал следом и подал ей пальто. Это движение оказалось почти невыносимым в своей привычности: Кира машинально повернулась спиной, позволив помочь с рукавом, и только потом вспомнила, как закончился их разговор. Он спросил, надолго ли она теперь собирается обижаться, и она ответила, что ей пора на работу. Геннадий предложил созвониться позже, будто вопрос можно было оставить до следующего подходящего случая. Кира вышла на улицу, застегнула пальто до самого верха и несколько секунд стояла возле двери, прежде чем пойти обратно.

Во второй половине дня она дважды перечитывала один и тот же рабочий текст и всё равно пропускала простую ошибку. Хотелось немедленно позвонить матери, рассказать, что отец спрашивал о документах и пытался связать помощь с её ответами, но Кира остановила себя. По телефону это легко превратилось бы в ещё одно тревожное сообщение посреди маминого дня. Она написала, что после работы заедет на рынок, и получила короткое согласие. Закончить удалось только к пяти, когда в окнах уже начало сереть и привычная дорога показалась длиннее обычного.

У входа в «Старые ряды» Кира задержалась, пропуская женщину с объёмной сумкой. Здесь пахло мокрой одеждой, упаковочной бумагой и чем-то сладким из соседнего прохода; от пола тянуло холодом, который она помнила ещё с детства. Несколько знакомых лиц повернулись к ней, кто-то поздоровался, назвав Кирюшкой, и на секунду возникло прежнее чувство, что сейчас можно без предупреждения зайти к маме, поставить сумку и ждать, пока та закончит разговор. Но у кабинета уже слышался Зоин голос, высокий и напряжённый. Кира остановилась возле приоткрытой двери, прежде чем постучать.

– Я ведь не чужая тебе, Люд, – говорила Зоя. По звуку было понятно, что она стоит совсем близко к столу и не собирается уходить, не закончив. – Ты вспомни, сколько раз я с Кирой сидела, пока вы за товаром ездили. Ночевала она у меня, ела, уроки потом делала. Я хоть раз вам сказала, что мне некогда?

Кира постучала и вошла. Зоя стояла в расстёгнутой кофте, держа сложенный лист; мать сидела напротив, положив ручку поперёк раскрытой тетради. Обе повернулись к ней, и Людмила сразу попыталась улыбнуться, хотя лицо оставалось усталым. Кира поздоровалась, сняла сумку и поставила у стены, чувствуя себя неожиданно большой в комнате, где когда-то могла свободно забраться с ногами на стул. Зоя сказала, что хорошо её увидеть, но продолжила держать лист обеими руками, не выпуская из внимания начатый разговор.

– Я помню, как ты помогала, – ответила Людмила, снова повернувшись к подруге. Она говорила тихо, словно уже несколько раз пыталась остановить их обеих от повышения голоса. – Я ничего из этого не забыла. Но денег, которые ты заплатила Геннадию, у меня нет, и я не могу сделать вид, будто они есть.

– А мне от этого что? – спросила Зоя. Она развернула лист и положила перед Людмилой, придерживая ладонью, чтобы тот не свернулся обратно. – Вы между собой разводитесь, выясняете, кто кому что должен, а я почему за это расплачиваюсь? Я в шестьдесят лет должна по проходу рулоны таскать и каждый вечер смотреть, не намокло ли опять?

Кира узнала Зоину привычку разглаживать бумагу ладонью. Когда-то та так же расправляла её тетрадь, просила не загибать уголки и подолгу сидела рядом, пока девочка дописывала домашнее задание. От этих воспоминаний стало особенно трудно слушать: Зоя действительно помогала их семье, действительно была близким человеком, и её нынешний страх нельзя было назвать выдуманным. Но за столом сидела мать, которая только что продала машину, чтобы у рынка появились деньги хотя бы на первое время. Кира смотрела на обеих и понимала, что никакого простого разговора, после которого все вспомнят хорошее и успокоятся, здесь не получится.

– В подсобке освободили сухое место, – сказала Людмила. Она подвинула к себе лист и прочитала несколько строк, не касаясь пока ручки. – Галина поможет перенести то, что стоит у мокрой стены. По самому проходу сегодня ещё раз смотрели, что нужно сделать в первую очередь. Я тебе скажу срок, когда смогу за него отвечать.

– Ты уже говорила, – возразила Зоя, наклонившись над столом. В её голосе появилась та обида, с которой спорят не с хозяйкой, а с человеком, от которого привыкли ждать особого внимания. – Здесь я всё записала. Осенью ты обещала с Геной поговорить. В феврале он сказал, что теперь точно сделаете. А я опять должна куда-то уносить свой товар и бегать за каждой вещью?

Людмила провела пальцем вдоль края листа, словно проверяя, что там написано дальше. Кира заметила, что мать не пытается отрицать осенний разговор, и от этого сильнее почувствовала, насколько ей сейчас тяжело. Можно было возразить против лжи отца, но нельзя было заставить людей забыть прежние невыполненные обещания только потому, что теперь стало понятно, кто распоряжался деньгами. Зоя продолжала говорить о феврале, о сестре, о собственной уверенности, что хотя бы здесь её не оставят разбираться одну. Кира слушала и уже не представляла, как могла бы в этот момент предложить матери успокоиться и принять тридцать тысяч от Геннадия.

– Я передала то, что у меня есть, Наталье, – сказала Людмила после короткой паузы. Она подняла глаза на Зою и не стала прятаться за чтением. – Остальное ещё собираем. Я не могу сейчас показать тебе, куда ушло всё, что вы заплатили. Сама ещё не разобралась до конца. Но это не значит, что я собираюсь оставить всё как есть.

Зоя поджала губы, и Кира поняла, что имя незнакомого специалиста ничего для неё не меняет. Для подруги матери существовали оплаченный год, обещанный ремонт и необходимость завтра снова открыть своё место. Объяснения о том, что собирают сведения, звучали как очередное «потом», которое она слышала слишком часто. Зоя отодвинула стул, даже не садясь на него, и сказала, что список оставит, чтобы Людмила наконец могла назвать, за что берётся. Потом повернулась к Кире и спросила, всё ли у неё хорошо на работе, но ответ дослушала рассеянно, поглядывая на дверь.

Людмила попросила её не оставлять товар у мокрой стены на ночь и сказала, что свободное место в подсобке уже подготовлено. Зоя кивнула, не поблагодарив, натянула кофту на плечи и вышла. После её ухода в кабинете стало слышно, как за стеной передвигают тележку. Кира посмотрела на оставшийся лист: несколько коротких записей, даты, подчёркнутые слова о сроках. Мать сидела неподвижно, а потом убрала бумагу в отдельную папку с такой осторожностью, будто боялась помять что-то хрупкое.

– Ты после работы голодная? – спросила Людмила, поднимаясь. Она посмотрела на часы и сразу потянулась к чайнику, возвращаясь к привычным заботам. – Я сейчас закончу, поедем. Только пару записей надо сверить, Галина ещё принесла.

Кира сказала, что может помочь, и попросила показать, что именно нужно сделать. Мать сначала возразила, потом устало опустилась на стул и подвинула к ней несколько листов. Требовалось разложить обращения так, чтобы не перепутать платежи, просьбы о работах и обычные текущие вопросы. Ничего сложного в этом не было, но Кира видела, как легко потерять время, когда человек приходит за одним и тут же начинает рассказывать ещё о трёх неприятностях. Она сняла пальто, повесила рядом с маминым и устроилась у свободного края стола.

Людмила некоторое время смотрела, как дочь подписывает листки и аккуратно подкладывает их под нужные бумаги. Ей было приятно само присутствие Киры, спокойное и не требующее немедленно объяснить все свои чувства. В то же время она понимала, что дочь приехала после собственного рабочего дня и не должна становиться ещё одним человеком, которого здесь удерживают чужие незаконченные дела. Людмила сверила последние записи, убрала лишнее и попросила Галину больше ничего сегодня не приносить без срочной необходимости. Когда Кира предложила поужинать у неё, мать согласилась быстрее, чем собиралась.

Дочерняя кухня оказалась небольшой и тёплой. На подоконнике лежала начатая книга, а на стуле сушилась выстиранная наволочка, которую Кира торопливо убрала, освобождая место. Людмила сняла пальто, помыла руки и спросила, чем помочь. Дочь достала из холодильника приготовленную еду, попросила нарезать овощи и включила чайник. Несколько минут они занимались ужином, почти не разговаривая, и Людмиле было хорошо от того, что она находится в гостях у Киры и может просто выполнить небольшую просьбу, не принимая решений за весь вечер.

За столом дочь сначала рассказала, что заявку на стажировку приняли к рассмотрению и теперь остаётся ждать. Людмила спросила о сроках и порадовалась, хотя при мысли о трёх месяцах в другом городе внутри возникло короткое неприятное движение, которое она пока не стала рассматривать. Кира говорила спокойно, но несколько раз замолкала посреди фразы и смотрела на край тарелки. Людмила заметила это ещё до того, как дочь отодвинула стакан и сказала, что сегодня обедала с отцом. Она положила нож возле хлебницы и сразу спросила, когда они договорились.

– Он утром написал, предложил встретиться в перерыв, – ответила Кира. Она смотрела на мать прямо, хотя говорила заметно медленнее обычного. – Мам, я хочу рассказать, как было. Не потому, что собираюсь тебя с ним мирить.

Людмила кивнула, но внутри уже поднялось беспокойство. Геннадий связался с дочерью сразу после того, как она сама отвергла его предложение, и эта последовательность казалась слишком очевидной, чтобы успокаивать себя случайностью. Она представила их за столом, его мягкий голос, знакомые вопросы о работе и ту особую убедительность, с которой он умел сообщать половину правды. Хотелось сразу спросить, что Кира ему рассказала и поверила ли хоть чему-нибудь. Людмила удержалась, пододвинула чашку ближе и попросила продолжать.

Кира начала с того, что отец расспрашивал о стажировке и предложил оплатить дорогу и жильё. Людмила слушала, чувствуя, как всё сильнее напрягаются пальцы на ручке чашки. Дочери такая помощь могла пригодиться, и она не имела права сердиться только потому, что Геннадий захотел потратить деньги на собственного ребёнка. Но после вчерашнего звонка было трудно верить, что он способен отделить одно от другого. Когда Кира дошла до рассказа о ежемесячном содержании для матери, Людмила уже почти не сомневалась, к чему вёл разговор.

– Я сначала сказала, что поговорю с тобой, – призналась дочь. Она убрала руки со стола и сцепила их на коленях, будто готовилась выдержать неприятный ответ. – Мне показалось, можно хотя бы спросить, почему ты отказалась. Я ещё не знала, что он поставил условие.

Людмила почувствовала резкую обиду и тут же испугалась самой её силы. Во вторник она сидела перед Кирой, рассказывала всё, позволила увидеть себя растерянной и заплаканной, а дочь всё равно допустила, что отец предлагает разумный выход, от которого мать отказывается из упрямства. Хотелось перечислить это вслух и спросить, что ещё нужно объяснить, чтобы ей наконец поверили. Но Кира продолжала смотреть на неё, не пряча сказанное за оправданием, и Людмила заставила себя выслушать до конца. Она только уточнила, что именно Геннадий рассказал о её отказе.

– Что ты злишься из-за Вероники и не хочешь принимать от него ничего хорошего, – ответила Кира. Дочь произнесла это без отцовской интонации, но Людмила всё равно услышала её слишком отчётливо. – А потом начал спрашивать, с кем ты советуешься, какие бумаги забрала, сколько у тебя осталось после продажи машины. Просил писать ему заранее, если ты собираешься что-нибудь отправлять или предпринимать.

– И ты ему сказала? – вырвалось у Людмилы. Она сразу увидела, как изменилось лицо дочери, но остановить вопрос уже не могла. – Про Наталью, про деньги? Кира, что ты ему ответила?

Дочь опустила глаза, потом снова посмотрела на неё и сказала, что ничего из этого не рассказывала. Людмила услышала обиду в её голосе и почувствовала стыд: первым её движением стала проверка человека, который сам пришёл предупредить о разговоре. Кира объяснила, как отказалась передавать сведения, а отец напомнил о деньгах на поездку. На стажировку она у него ничего не возьмёт и уговаривать мать прекратить требования не станет. Людмила медленно отпустила ручку чашки, только теперь заметив, как сильно её сжимала.

– Я не хотела, чтобы ты подумала, будто я сразу во всём разобралась, – сказала Кира. Она отодвинула от себя тарелку и провела ладонью по краю стола. – Мне было приятно, что он спрашивает про работу. Я правда обрадовалась его предложению. А потом оказалось, что заодно надо рассказывать ему о тебе.

Людмила смотрела на дочь и постепенно начинала понимать, какой ценой дался ей этот рассказ. Проще было бы сообщить только о неприятных вопросах отца, умолчать о собственной радости и о согласии поговорить с матерью. Кира принесла ей весь разговор, включая ту часть, которая могла задеть. А Людмила, испугавшись, уже успела отнестись к ней так, словно требовалось подтвердить невиновность. Она извинилась за резкий вопрос и сказала, что поняла ответ, но тревога не исчезла: Геннадий слишком хорошо знал, за какую привязанность ещё можно потянуть.

– Ты пообещай мне, что больше не будешь… – начала Людмила и остановилась, увидев, как дочь откинулась от стола. Кира не перебивала, только убрала ладонь, к которой мать уже потянулась, и стала ждать продолжения. – Я боюсь, что он опять позовёт тебя и начнёт то же самое.

– Наверное, позовёт, – ответила Кира после паузы. Она говорила тихо, и от этого Людмила ещё сильнее почувствовала, как близко подошла к требованию, которое потом будет трудно забрать обратно. – Но я не могу обещать никогда больше с ним не встречаться. Он мой отец. Я могу сама решить, о чём с ним говорить, а о чём не буду.

Людмила отвела глаза к окну. На стекле отражались лампа и край стола, за которым дочь сидела в своей квартире, после собственного рабочего дня, пытаясь сохранить отношения с обоими родителями. Матери хотелось совершенно другого: чтобы Кира без колебаний отвернулась от Геннадия, больше ничего от него не ждала и оставалась рядом с ней. Это желание было таким сильным, что казалось естественным, почти необходимым для дальнейшей жизни. Людмила ещё не умела спокойно отпускать его, но уже видела, что просьба о полном запрете причинит дочери ту же боль, от которой сама надеется защититься.