Текст книги "Развод: ты назвал меня базарной бабой?! (СИ)"

Автор книги: Ева Рейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 14 страниц)

Людмиле подруга рассказала об этом на рынке. Не принесла расписку, не стала доказывать, что теперь с ней можно обращаться по-прежнему. Сказала, что закончила оба расчёта и собирается дальше закупаться понемногу, из того, что заработает. Людмила ответила, что рада за неё, и спросила о сестре. Зоя улыбнулась, рассказала о предстоящем приезде, а потом вернулась к покупательнице. Их разговор оказался коротким, но после него у Людмилы не осталось ощущения, что за хорошей новостью должна последовать просьба.

Вероника вывезла последние вещи до передачи дома. За новой жизнью, обещанной Геннадием, больше не стояло ничего определённого: доля продана, дом уходил покупателю, разговоры о будущем всё чаще сводились к тому, что она должна понять и подождать. Она сняла небольшое жильё и платила за него сама. Геннадий помог донести сумку, потом спросил, неужели трудности сразу сделали его ненужным. Вероника ответила, что дело не в одном трудном месяце, и не стала продолжать разговор, который уже несколько раз заканчивался её виноватостью.

Он ещё написал ей после переезда, предлагая встретиться и спокойно всё обсудить. Вероника ответила, что решение принято, оставшихся вещей нет и возвращаться она не будет. Людмиле об этом не сообщала, поддержки у неё не искала. Геннадий перевёз свои коробки в маленькую квартиру, купленную до брака, и сам решал, куда поставить стол, какие вещи оставить, что не помещается. Фотографии родителей он достал из конверта раньше остального, но рамки нашёл только на следующий день.

Вечером после подтверждения полного расчёта к Людмиле приехала Кира. Они ещё не успели вместе разобрать привезённые альбомы: коробки стояли в комнате, и мать лишь проверила после дороги, не помялось ли что-нибудь. Дочь привезла продукты для ужина и небольшую пачку пустых конвертов, хотя Людмила уже приготовила свои. Обе засмеялись, обнаружив одинаковую предусмотрительность, потом освободили стол, убрали чашки на подоконник и принесли первую коробку.

Кира спросила, как прошёл визит в дом. Людмила рассказала о Веронике, о найденных снимках и о просьбе отца простить оставшиеся четыре с половиной миллиона. Не стала воспроизводить весь разговор, но дочь поняла, что он всё-таки попытался ещё раз. Спросила, было ли трудно отказать. Людмила ответила, что трудно, особенно там, среди знакомых вещей. Потом добавила, что сегодня расчёт закончен, вся сумма возвращена, и ей больше не нужно ждать, передумает ли он исполнять обещанное.

Кира обняла её, сидя рядом на диване. Людмила сначала неловко придерживала альбом, потом отложила его и обняла дочь обеими руками. Они ничего не говорили несколько секунд. Мать чувствовала знакомый запах её волос, тепло ладони на спине и думала не о том, сколько потеряла, а о том, что сейчас не нужно просить Киру выбрать сторону или утешить её вместо собственной жизни. Дочь приехала разбирать фотографии, ужинать, быть рядом, и этого было достаточно.

Первым открыли альбом со школьными праздниками. Кира увидела себя с тугими косами и сразу возмутилась, зачем мать так их затягивала. Людмила ответила, что дочь сама требовала, чтобы держались весь день, а потом обе начали вспоминать, как долго искали белые носки. Выяснилось, что Кира помнит другой кусочек того утра: отец принёс ей из кухни бутерброд, чтобы она поела, пока мать гладила платье. Людмила кивнула, не поправляя воспоминание так, чтобы убрать Геннадия. Он действительно приносил, действительно заботился тогда.

Они выбирали снимки для Киры, откладывали те, с которых нужно сделать копии, читали подписи на обороте. На одной фотографии Геннадий держал дочь на плечах, а Людмила шла рядом, смеясь над чем-то за кадром. Кира долго смотрела, потом попросила оставить снимок ей. Мать согласилась и нашла второй, сделанный почти в ту же минуту, для себя. Не понадобилось объяснять, почему можно хранить изображение счастливой семьи после того, как эта семья изменилась.

Среди открыток нашлась та, которую Кира в детстве подписала сразу обоим родителям. Буквы шли неровно, слово «люблю» оказалось втиснуто между нарисованными цветами. Дочь засмеялась, вспомнила, как Зоя помогала выбирать карандаши, пока родители были заняты, и спросила, можно ли показать ей находку. Людмила разрешила, потом сама достала телефон, чтобы сфотографировать открытку. Отправили без длинного объяснения, и Зоя ответила, что помнит этот вечер, потому что Кира никак не хотела ложиться спать, пока не дорисует последнюю ветку.

К ужину на столе осталось несколько аккуратных стопок. Фотографии Геннадия с его родителями были отделены ещё в доме, общие снимки распределили, спорное решили скопировать. Людмила закрыла пустую коробку и убрала её в сторону. Кира поставила тарелки, мать принесла горячее, и разговор перешёл к предстоящей неделе. Дочь рассказывала о работе, Людмила – о том, как торговцы выбирают условия на следующий год и кто уже решил остаться.

После еды Кира забрала свой конверт и ещё раз посмотрела снимок, где сидела у отца на плечах. Сказала, что день был хороший, она его почти забыла. Людмила ответила, что помнит, и рассказала, как потом они все промокли под внезапным дождём и сушили обувь у входа. Они посмеялись, убрали фотографию, и ни одна не предложила из-за этого снова пожалеть Геннадия за счёт того, что уже возвращено. Кира положила конверт в сумку, проверила, не загнулся ли край, и поднялась за курткой.

Когда дочь уехала, Людмила поставила выбранный для себя альбом на полку. Рядом лежали конверты, которые нужно было отнести на копирование, и список Кириной рукой, чтобы ничего не перепутать. Она выключила верхний свет, оставила лампу и села с чашкой у окна. Впереди были февраль, окончание оплаченного года, новые рабочие решения, но денежного ожидания, которое сопровождало их с марта, больше не было. Людмила допила чай и пошла спать, не проверяя напоследок, не написал ли Геннадий.

: . В тексте около 3800 слов; однофразных абзацев нет.

Глава 14. Хозяйка «Старых рядов»

Глава 14. Хозяйка «Старых рядов»

В первую июньскую пятницу Людмила задержалась у входа в «Старые ряды», пропуская женщину с прогулочной коляской. Та одной рукой придерживала дверь, другой пыталась поправить сползший пакет, а сидевший в коляске мальчик решительно вытягивал ногу, чтобы зацепить носком колесо. Людмила подхватила пакет, помогла миновать порог и получила в благодарность торопливую улыбку. Женщина пошла к Надиной мастерской, пообещав сыну, что они только заберут папины брюки, а Людмила на секунду задержала взгляд на сухом половике. После ночного дождя у входа больше не стояла вода, которую прежде разносили по всему проходу.

Внутри пахло свежим хлебом, влажными листьями принесённой на продажу зелени и утюгом из открытой мастерской. Надя стояла перед зеркалом на коленях, подкалывая край юбки пожилой заказчице, и, не поворачивая головы, попросила вошедшую женщину подождать минуту. На подоконнике у неё лежали готовые вещи с приколотыми бумажками; забирать их приходили и днём, и в те два вечера, когда ряды работали дольше. Людмила подняла руку, здороваясь через стекло, но заходить не стала: Надя как раз убеждала заказчицу перестать втягивать живот, иначе дома новая юбка снова окажется тесной. Обе засмеялись, и женщина послушно выдохнула.

Галина встретилась ей возле бывшего места Павла Ильича. Здесь теперь продавали нитки, молнии, пуговицы и всякую мелочь для шитья; новая хозяйка раскладывала катушки по ящикам и спорила с Галиной о том, с какой стороны удобнее оставить проход. Людмила притормозила, услышав своё имя, но администратор уже сама показала на дверь мастерской и объяснила, почему стойку нельзя выдвинуть ещё на полметра. Новая арендаторша посмотрела, прикинула расстояние и позвала помощницу передвинуть ящик. Галина закончила разговор, подошла к Людмиле и отдала ей папку, которую несла под мышкой.

– За май всё здесь, посмотришь у себя, – сказала она, придерживая раскрывавшуюся обложку. – И в дальнем проходе сегодня заканчивают двери. Я уже сходила, проверила, закрываются нормально, ручки не болтаются. Ты хотела после обеда посмотреть или в понедельник успеешь?

Людмила ответила, что посмотрит сегодня, и спросила про доставку столов для воскресной торговли. Галина назвала время, фамилию водителя и тут же отвлеклась на уборщицу, которой понадобился ключ. Они обменялись несколькими словами, не ожидая решения хозяйки, и Людмила ушла в кабинет. Раньше она непременно постояла бы рядом, уточнила, всё ли учтено, а потом ещё позвонила бы водителю сама. Сейчас в этом не было нужды: Галина занималась знакомым делом, а ей предстояло спокойно просмотреть майские расходы и закончить рабочую неделю.

На месте Павла Ильича торговали уже третий месяц. В феврале он долго сидел в этом самом кабинете, постукивая пальцем по предложенным условиям и объясняя, что за столько лет заслужил особое отношение. Людмила выслушала его до конца, признала и прежнюю помощь, и то, что он оставался в рядах в самые плохие времена, но постоянную скидку, которую пришлось бы покрывать за счёт других мест, не дала. Он несколько раз возвращался к разговору о пустовавшей прежде мастерской: считал, что ему тогда следовало уступить её бесплатно, а с Нади можно было брать деньги в другом помещении. Людмила больше не пыталась убедить его полюбить принятое решение и только уточнила, останется ли он на обычных условиях.

– Значит, всё-таки пойду искать другое место, – сказал тогда Павел Ильич, складывая лист пополам. Он подождал, не остановит ли она его, и добавил, что Геннадий умел помнить добро. Людмила почувствовала знакомое желание перечислить, что сама сделала за эти годы, но вместо этого спросила, сколько времени ему понадобится на вывоз товара. Они договорились о дате, и в последний день Галина открыла боковые ворота для его машины.

Потом он однажды заходил за забытой полкой и рассказал, что устроился в небольшом магазине ближе к дому. Людмила пожелала ему хорошей торговли, помогла найти полку и не стала спрашивать, дешевле ли обходится новое место. Ей было жаль расставаться с человеком, который помнил Киру совсем маленькой, однако сожаление уже не заставляло её обещать то, чего она не собиралась выполнять. Когда через две недели освободившийся прилавок заняли катушками и коробками с пуговицами, Надя первой пришла выбирать нитки, довольная, что теперь за нужным оттенком не придётся ехать через полгорода.

К концу февраля все месяцы, за которые восемнадцать торговцев заплатили Геннадию, были предоставлены полностью. Никого не просили внести аренду заново, не сокращали оплаченный срок и не объявляли старые квитанции чужой заботой. Большинство осталось, заранее обсудив ежемесячные платежи; несколько человек ушли по своим причинам, и теперь Людмила могла спокойно видеть разницу между обычной сменой арендаторов и тем прошлогодним страхом, когда каждая закрытая дверь казалась началом конца. Задержки работникам остались в прошлом, деньги за её собственную работу приходили регулярно, а в папке перед ней лежали обычные сведения за месяц. Май оказался немного лучше апреля, хотя два дождливых выходных испортили торговлю во дворе.

В дальнем ряду ещё пахло краской, когда Людмила пришла туда после обеда. Из всех прежних пустовавших помещений пока приготовили только несколько: убрали сырость, привели в порядок свет, заменили то, что давно перестало служить. Дальше оставалась закрытая часть, до которой собирались добраться позднее, не расходуя весь запас сразу. Людмила прошла вдоль стен, открыла и закрыла одну из дверей, поговорила с мастером и вернулась через действующий проход. Там Тамара переставляла товар на верхней полке и попросила проверить, не мешает ли новая вывеска соседке.

– Зато теперь видно, что у меня здесь, а то люди мимо шли, – объяснила она, спустившись с невысокой подставки. – Вы посмотрите от входа, пожалуйста. Галя говорит, нормально, а мне с этого места не понять.

Людмила отошла, посмотрела и ответила, что всё читается, только правый край стоит чуть опустить. Тамара велела ей не уходить, пока поправит, и минуту спустя они обе остались довольны. Никто не возвращался к старому спору о пропавших деньгах; вместе с тем Тамара по-прежнему без стеснения говорила о том, что её не устраивало. Людмиле нравилась эта возможность разбирать небольшую нынешнюю претензию, не защищая заодно всю свою жизнь. Она пожелала хорошего вечера и пошла за сумкой.

У выхода Галина напомнила про воскресный ужин во дворе. Торговцы сами решили собраться после закрытия, пока стоят тёплые вечера; кто-то предложил принести пироги, кто-то обещал огурцы и помидоры, а Надя взялась запечь курицу по материному рецепту. Людмила начала было спрашивать, хватит ли посуды, но Галина уже держала перед ней короткий список, составленный без её участия. Столы были, чайник тоже, за хлебом собиралась сходить Лида, и вмешиваться оказалось не во что.

– Мы с Кирой придём, если она освободится к вечеру, – сказала Людмила, убирая телефон в сумку. – Только я днём на рынок не заеду. У нас с ней свои планы, сразу сюда и доберёмся.

Галина кивнула и попросила лишь написать, если они задержатся, чтобы не ждать с горячим. За последние месяцы она привыкла, что в выходной хозяйка может не отвечать сразу, а Людмила привыкла получать вечером короткое сообщение о завершённых делах вместо нескольких тревожных звонков. Вопросы, которые действительно требовали её участия, они обсуждали заранее или на следующий рабочий день. Теперь Галина тоже спокойно уходила в свой выходной: работа не должна была держаться на постоянном присутствии одной из них.

В субботу после обеда к Людмиле пришла Зоя. Она принесла небольшую миску клубники, которую собиралась съесть вместе с подругой, и сразу призналась, что половину едва не прикончила по дороге. Людмила поставила ягоды в раковину, достала дуршлаг и велела не снимать сандалии, пока они не решат, останутся дома или пойдут пройтись. Утром прошёл короткий дождь, но теперь светило солнце, и через открытое окно тянуло нагретой листвой. Зоя села на табурет, разглядывая новую лёгкую занавеску, которую Людмила наконец выбрала себе у неё без долгих рассуждений о том, можно ли отложить такую покупку.

С сестрой Зоя больше не объяснялась по поводу денег. Всё, что занимала на годовую аренду, она вернула зимой, так же как и заём Геннадия, и в последних разговорах они обсуждали сестрины рассаду и соседку, затеявшую бесконечный ремонт. Однако привычка готовиться к неприятному вопросу не исчезла сразу: Зоя рассказывала, как в феврале увидела на экране сестрино имя и первым делом принялась вспоминать, не пропустила ли платёж. Та всего лишь хотела узнать, какой длины купить тюль. Людмила слушала, перебирая ягоды, а потом подвинула подруге полотенце, чтобы не вытирала мокрые пальцы о юбку.

– В следующую субботу хочу к ней съездить, – сказала Зоя. – Не на час, как обычно, а с утра. Думала попросить тебя посидеть у меня, но Галя сказала, ты тоже куда-то собралась.

Людмила объяснила, что у неё занятие в студии, пропускать которое она не хочет. Зоя немного помолчала, потом сказала, что закроется на день: сестра тоже может принимать гостей не когда угодно, а ради одной субботы ничего страшного не случится. В её голосе не было ни нарочитой бодрости, ни просьбы оценить, какой уступчивой она стала. Они обсудили, что купить сестре к чаю, и разговор пошёл дальше, не оставив между ними тяжёлого недосказанного требования.

Когда-то Людмила предложила бы оплатить дорогу или купить дорогой подарок, лишь бы не чувствовать вины за собственный отказ. Теперь она вытерла руки, села рядом и спросила, давно ли Зоя видела сестру просто так, без разговоров о долгах и нуждах. Оказалось, давно: зимой заезжала ненадолго, весной всё не совпадали свободные дни. Зоя стала рассказывать о последней встрече, о том, как сестра неожиданно достала старую их фотографию и они полвечера спорили, у кого в молодости были красивее ноги. Людмила засмеялась, попросила показать снимок и терпеливо дождалась, пока подруга найдёт его в телефоне.

Они съели клубнику, выпили чай и всё-таки вышли пройтись. На обратном пути Зоя остановилась у витрины с летними платьями, приглядываясь к светлому, с мелкими синими цветами, и Людмила предложила зайти примерить. Покупать платье подруга пока не собиралась, но продавщица не возражала, и вскоре Людмила сидела на маленьком диванчике, держала Зоину сумку и советовала взять на размер больше, чтобы ткань не тянула под руками. Зоя выглянула из примерочной с таким возмущением, будто размеры придумала сама Людмила, потом всё же согласилась и вышла уже заметно довольнее. Платье ей отложили до понедельника, а Людмила обещала вечером позвонить и узнать, решилась ли она на покупку.

В воскресенье утром Людмила проснулась без будильника. Сначала полежала, слушая, как за стеной кто-то двигает стул, затем открыла окно и долго завтракала на кухне, поставив рядом свою первую зелёную чашку. Она давно перестала беречь её исключительно для особенного настроения: пила из неё по утрам, мыла вместе с остальной посудой и сердилась, когда чай оставлял тёмный след под ободком. До встречи с Кирой оставалось больше часа, и Людмила успела полить цветы, выбрать платье и поменять сумку на маленькую, куда не помещались рабочие папки. Перед выходом она проверила только ключи и кошелёк.

Дочь ждала её возле небольшой выставки, на которую сама предложила сходить. Волосы у Киры были заколоты кое-как, на носу остался след от солнечных очков; увидев мать, она помахала двумя билетами и призналась, что едва не перепутала время. Ещё в пятницу их встречу пришлось перенести с утра на полдень из-за Кириного дела, и Людмила просто согласилась, потому что ей было удобно. Теперь дочь рассказывала, как закончила всё раньше, чем ожидала, без виноватой улыбки и обещаний наверстать недоданное матери внимание. Они прошли внутрь, оставили сумки и вскоре разошлись по разным концам зала, договорившись встретиться у выхода.

После выставки они пообедали в кафе и ещё долго сидели у открытого окна. Кира рассказывала о новой работе, которую ей поручили, о старшей коллеге, сначала казавшейся суровой, и о собственном удивлении, когда к ней пришли советоваться. Людмила слушала, иногда переспрашивая, чтобы не потеряться среди незнакомых имён. Ей хотелось сказать дочери, как она ею гордится, но Кира как раз смешно изображала своё лицо после неожиданной похвалы, и Людмила сперва рассмеялась вместе с ней. Потом всё-таки сказала, что рада, и увидела, как дочь на мгновение смутилась, прежде чем потянуться за чашкой.

Об отце Кира заговорила, когда официант уносил тарелки. Они виделись две недели назад: обедали недалеко от его квартиры, после чего Кира ненадолго поднялась за книгой, которую оставила у него при предыдущем посещении. Геннадий жил там постоянно, понемногу обустроился и теперь зарабатывал отдельными торговыми сделками. Ни доли в оптовом деле, ни дома у него больше не было, а вернуть прежнее положение одним разговором с нужным человеком не получалось. Людмила знала, что все расчёты закончены, и в рассказе дочери впервые не искала признаков новой попытки вмешаться в её дела.

– Он про меня ничего у тебя не выспрашивает? – уточнила она, отодвинув стакан, чтобы Кира не задела его локтем. – Я не про обычное «как мама». Про бумаги, рынок, деньги.

Кира покачала головой и объяснила, что они больше этого не обсуждают. Она видится с отцом нечасто, когда сама хочет и может, рассказывает о работе, иногда помогает разобраться с какой-нибудь покупкой, но разговоров о том, что мать должна уступить, между ними больше нет. Людмила кивнула и не стала просить отчёта о каждом его слове. Дочь имела право сохранить отношения с отцом, не принося после встречи доказательства своей верности ей.

Вероника к Геннадию не вернулась. Она сама оплачивала своё жильё и свою жизнь, забрала всё, что ей принадлежало, и ещё зимой ясно закончила отношения. Для Людмилы это перестало быть новостью, которую хотелось примерить к прежней обиде и понять, достаточно ли наказан бывший муж. Иногда хорошее воспоминание о нём ещё возникало внезапно, от знакомой песни или чужого жеста, но за ним уже не следовало желание набрать номер. Копию фотографии с его отцом она передала через Киру ещё в феврале; семейные альбомы стояли у неё на полке, и ничего из своего настоящего она не держала для него свободным.

Они вышли из кафе, прошли несколько остановок пешком и присели на скамейку в сквере. Кира сняла туфлю, вытряхнула попавший внутрь камешек и пожаловалась, что красивые вещи почему-то всегда требуют испытаний. Людмила показала на свои удобные сандалии и получила в ответ обещание когда-нибудь стать такой же разумной. До ужина оставалось время, торопиться было некуда, и они ещё немного посидели под деревьями, наблюдая, как маленькая девочка учит собаку приносить палку. Собака охотно бегала, но добычу возвращать отказывалась, и девочка каждый раз начинала переговоры с самого начала.

К «Старым рядам» они подошли, когда последние покупатели уже выходили с пакетами. На знакомой вывеске светилось низкое солнце, возле бокового входа кто-то вытряхивал половик, а со двора доносились голоса и стук посуды. Людмила по привычке посмотрела в сторону кабинета, но Кира как раз спросила, где моют руки, и они свернули в проход. Здесь Надя заканчивала отдавать заказ: женщина рассматривала укороченные брюки, а её муж терпеливо держал сумки. Увидев Людмилу, Надя сообщила, что курица уже на столе и если её съедят без неё, виноваты будут брюки.

Во дворе сдвинули несколько столов и накрыли их разными скатертями. Над дальним краем ещё оставалось солнце, поэтому стулья постепенно переставляли в тень; Лида резала хлеб, Тамара пыталась открыть банку с огурцами, а новая продавщица швейных мелочей рассказывала, как утром чуть не проспала торговлю. Галина вышла последней из прохода с ключами в руке, ответила на чей-то короткий вопрос и убрала их в сумку. Рабочий день закончился, и она сразу потянулась к стакану с водой, попросив не обсуждать до завтра ни одну дверь.

Людмила поставила сумку на свободный стул и уже хотела забрать у Лиды нож, но та показала на доску: хлеб был нарезан, оставалось только перенести его на тарелку. Тамара тем временем справилась с крышкой и довольно объявила об этом всему двору. Помощи никто не ждал, подготовка завершилась, и Людмила, постояв секунду возле стола с непривычно свободными руками, села рядом с Зоей. Та заранее отодвинула стул, но теперь без малейшего возражения подвинулась ещё, когда Надя попросила уместиться поближе и не перекрикивать всех с дальнего конца.

– Вы где сегодня были? – спросила Зоя, передавая Кире тарелку. – Мать с утра даже в сообщениях не показывалась. Я уж хотела написать, потом вспомнила, что у вас прогулка.

Кира стала рассказывать о выставке и сказала, что они с матерью выбрали совершенно разные картины. Людмила возразила: разные им понравились, а домой она ни одну такую большую всё равно не повесила бы. Надя тут же поддержала её и объяснила, как одна заказчица принесла фотографию комнаты, в которой из-за огромного портрета невозможно было подобрать шторы. Разговор свернул к чужим ремонтам, потом к собственным неудачным покупкам, и вскоре Галина призналась, что уже второй год прячет от гостей вазу, выбранную самой же по картинке.

Ели не сразу и не дружно: кто-то ещё ходил мыть руки, кому-то понадобился второй стул для ребёнка, Надя снимала фольгу с блюда и сердилась, что все уверяют, будто не голодны, а хлеб уже почти закончился. Людмила положила себе курицу, помидоры и немного картошки, отломила кусочек пирога и наконец почувствовала, как проголодалась после долгой прогулки. Ей не нужно было ждать, пока каждый наполнит тарелку, или вставать, едва на другом конце стола заканчивалась соль. Люди передавали друг другу нужное, переговаривались, придвигали блюда; её собственный ужин не остывал в ожидании, когда она справится со всем остальным.

Зоя вспомнила первые зимы на рынке, когда чай остывал быстрее, чем его успевали выпить. Людмила добавила, что однажды они так долго отогревали замёрзший замок, что покупательница ушла и вернулась со своим чайником. Лида перебила, уверяя, что чайник принесла она, а Зоя стала доказывать: у Лиды тогда был красный, а тот был белый, с треснутой крышкой. Довольно скоро выяснилось, что вспоминают два разных утра, и спор потерял смысл, но никто не захотел уступить последнюю подробность.

– Вы лучше расскажите, как я между коробками жила, – попросила Кира, дотянувшись до огурцов. – У меня по вашим рассказам получается, что дома меня вообще не держали. Или я вам там всем мешала, а теперь вы из вежливости говорите, какая хорошая была?

Зоя немедленно принялась её защищать и тут же сама вспомнила, как Кира в детстве объявляла покупателям придуманные цены. Людмила подхватила рассказ: дочь однажды взяла мелочь у мужчины, который всего лишь попросил разменять деньги, и сказала, что сдачи не будет, потому что мама занята. Кира закрыла лицо ладонями, Надя засмеялась, а Людмила, показывая, какой серьёзной была тогда дочь, невольно повысила голос, чтобы её услышали на дальнем конце стола. Она закончила историю, дождалась Кириного возмущённого объяснения, что ничего такого не помнит, и рассмеялась сама, громко и свободно.

Никто не поправил её, не коснулся колена под столом, не попросил быть потише тем снисходительным тоном, от которого раньше сразу становилось неловко. Галина только наклонилась вперёд, чтобы не пропустить продолжение, а Зоя добавила, что сдачу они тогда всё-таки выдали. Людмила вытерла выступившие от смеха слёзы уголком салфетки и взяла стакан. Ей было хорошо среди этих голосов, знакомых лиц, обычных тарелок с разными краями; она не пыталась посмотреть на себя со стороны и проверить, достаточно ли достойно выглядит.

Потом говорили уже о другом. Тамара рассказывала о взрослом сыне, который решил сам собрать шкаф и теперь делал вид, будто именно такой наклон двери был задуман; Надя показывала фотографию матери в новом платье, а Галина спрашивала, где можно купить такие же лёгкие туфли. Зоя получила сообщение от сестры и прочитала вслух, что к субботе её ждут с ночёвкой, так что «отговорки про последний автобус не принимаются». Людмила напомнила ей взять с собой старые фотографии, и подруга сразу поставила заметку в телефоне. Ни рынок, ни его хозяйка не требовали, чтобы все остальные разговоры обязательно возвращались к ним.

Кира придвинулась к матери, когда на стол поставили чай. Ей хотелось позвать Людмилу на ужин в следующую субботу и показать кое-что из того, над чем она сейчас работала, но Людмила, вспомнив время занятия, попросила выбрать другой день. В студии они должны были закончить новую работу, а ещё преподавательница обещала выдать чашки после обжига. Её вторая чашка получилась выше первой, с удобной широкой ручкой; Людмила пробовала другой цвет и с любопытством ждала, каким он станет в готовом виде.

– В воскресенье приезжай ко мне, – предложила Кира, немного подумав. – Я как раз успею всё приготовить и не буду выдёргивать тебя с занятия. Только вечером, днём мне нужно кое-куда сходить.

Людмила согласилась и попросила не готовить слишком много: в прошлый раз они потом три дня обменивались контейнерами. Кира пообещала ограничиться одним блюдом, но сразу уточнила, что пирог блюдом не считается. Они договорились на шесть, и дочь записала время, прежде чем снова повернуться к Наде. Людмила допила чай, слушая их разговор, и подумала, что на неделе надо выбрать для новой чашки место в шкафу, а старую зелёную всё равно оставить поближе.

Солнце ушло с края стола, во дворе стало прохладнее. Галина принесла себе кофту и села обратно, кто-то включил свет над входом, Зоя подвинула тарелку с последними кусками пирога к середине. Людмила не поднималась: завтра ей предстоял обычный рабочий день, до которого оставался ещё целый вечер. Деньги были возвращены, все старые расчёты закончены, торговцы работали на согласованных условиях, и ни одно из этих обстоятельств больше не зависело от обещаний Геннадия. Она знала, чем займётся в понедельник, но сейчас могла спокойно слушать Зою, которая собралась рассказать ещё один случай и заранее требовала, чтобы Кира не перебивала.

Дочь положила руку на спинку её стула и наклонилась ближе. Людмила повернулась к ней, улыбнулась, потом попросила Зою начать сначала – первые слова утонули в общем разговоре. Подруга охотно повторила, Надя придвинулась, чтобы слышать, и Людмила осталась сидеть между ними, удобно вытянув под столом уставшие после прогулки ноги. Домой она пойдёт, когда захочет; пока ей хотелось побыть здесь.

Конец